Иногда я наведывалась в кабинет Августа, где таилась дверь в маленькую комнатку. Внутри, посреди сырых неровных стен, висел портрет Лидии Хорват, и я могла потратить полдня, сидя перед ее лицом. Она всегда смотрела непроницаемо прямо с гордо поднятой головой, ее золотые глаза разили величием так отчетливо, словно она была живая. Я хотела бы услышать ее историю из уст Баул Хорвата, вот только не знаю, решусь ли я на этот разговор. Думаю, задевать воспоминания о ней больно и сенатору, и его сыну. Как бы они ни чтили память о ней, но чувствовался их страх, будто имя «Лидия» ломает им кости. Была женщина, кто мог поведать больше – это Аглая Эриксон, ее старая подруга, но Аглаю я вовсе не видела после мятежа. Забот во дворце так много, что она, должно быть, оттуда не вылазит.
Грейги тоже появляются редко; в один из дней Харви прискакал ко мне, чтобы я передала Августу новость о его отправке на юг. Роббин и Харви – моряки, и, разумеется, это был ожидаемо. Харви, однако, сказал, что его отец остается здесь, в Лире. Указом короля, только Грейг младший попал в списки людей, кто поведет следующее судно на Роксинбург. Харви не выглядел огорченным, но и радостным тоже. Просто принял этот указ, как неизбежное, но был счастлив, что Роббину пока война не светит. По крайней мере, он не умрет напрасно в одной из первых флотилий.
Скука одолела меня, и я решилась прогуляться до берегов Бесславного залива, чтобы посмотреть, как идет строительство крепостей. Августин был все также занят во дворце, и думаю, что я успею вернуться к моменту, как его отпустят домой. Я ушла, потому что боюсь, рано или поздно сойду с ума в четырех стенах его поместья. Поражаюсь, как мать Августа выдержала пятнадцать лет в маленьком подвале – я, вот, могла гулять по заднему двору и заходить в любую комнату, но мне все также было тесно. Скакуна у меня нет, поэтому к югу я отправилась пешком, но я так устала сидеть, что пешая прогулка вовсе меня не пугала. Я проходила главную площадь и видела, как от сгоревшего трупа Дарлина не осталось и следа; запах гари и его гниющей плоти все еще витал в воздухе, но уже не так явственно, поэтому многие торговцы решились открыть свои лавки. Из-за трупного смрада они долго сторонились главной площади, но теперь все потихоньку возвращались на свои места.
Приближаясь к южным трущобам, я видела нагую землю с разрушенными домишками, чьи осколки зубастыми челюстями торчали из почвы. Вплоть до зеленого островка зарослей папоротника все было снесено под корень, и трудяги таскали разбитые в щепки деревяшки, чтобы очистить территорию для строительства. На меня никто внимания не обращал, хотя, наверное, гулять тут нельзя. Больше полусотни крестьян носили камни, рыли ямы, таскали на плечах кирки и молоты, а многие уже подходили к тому, чтобы закладывать фундамент ограждений. Раньше здесь были слышны крики рыбаков, и вместо камня повсюду валялась дохлая рыба, но теперь слышен удар молота и треск плит. Крестьяне, едва не надрывая спины, таскали одну кладку за другой и волочили набитые мусором мешки. Грейги говорили, что на строительство крепости уходит не один год, особенно если полагаться на одни крестьянские руки. Но я видела, как ехали на колесиках высокие краны, которые могли помочь в строительстве, и потому кажется, что в возведении ограды они преуспеют быстрее, чем за пять лет. Если только Роксинбугрские корабли не подплывут к столичным берегам, чтобы обкидать крепости из катапульт.
– Эй, ты! – окрикнул меня коренастый мужчина, держащий молот на своем громоздком плече, – а ну убирайся отсюда. Король сказал, что на берег впредь прохода нет. Если ты дочь рыбака, скажи своему отцу, чтобы довольствовался реками.
– Что, даже искупаться нельзя? – крикнула я ему в ответ, и мужчина хохотнул.
– Довольствуйся рекой, ее вода хотя бы не ядовита, как морская, – ответил тот и помахал рукой так, чтобы я поскорее ушла подальше, – давай, шуруй, пока тебя не прибило случайно.
Впрочем, спорить я не собиралась; его молот мог расколоть мне череп с той же легкостью, что он ковал камень, поэтому я развернулась, чтобы уйти обратно. Шлейф тины и писка, идущий с залива, забивался в нос, и я с грустью вспомнила деньки, когда мы собирались в пещере, стоящей на берегу. Ездили мы туда не чаще двух раз в неделю и слышали только плохие вести, но я вдруг поняла, что скучаю по тем временам. Наверное, крепость будет такая большая, что ее стены упрутся вплоть до той скалы. Я шла, свесив голову, и подняла ее только когда врезалась в человека. Незнакомец стоял передо мной статуей, и даже наше столкновение не вынудило его отойти. Передо мной показался паренек лет шестнадцати с чумазым загорелым лицом. Его мертвый взгляд был жутковатым. Я поспешила обойти его, но он схватил меня за руку, не давая сделать шага.
– Одноглазая девочка, – сказал он, всматриваясь в мое перевязанное лицо. Я сглотнула, чувствуя непонятное волнение внизу живота.
– Ты знаешь меня? – спросила я, и тот покачал головой.
– Не знаю. Тебя знает Жучок. Он сказал мне найти одноглазую девочку, живущую с Хорватом.
– Что ему надо? – в лице незнакомца не было ничего, кроме устрашающего спокойствия.
– Жучок хотел напомнить, что он ждет свою плату за помощь.
– Какую помощь? – я отшагнула назад, и парень отпустил мою руку, – какую плату?
– Он поделился с твоим другом тем, что видели черви, копошащиеся в западной земле, и за эти сведения твой друг обещал Жучку плату. Поторопи друга, чтобы Жучок не беспокоился.
– Какую плату он должен ему? – повторила я, и парень медленно попятился назад.
– Он знает, какую плату обязан отдать. Одноглазая девочка должна его поторопить.
– Я… передам ему, – с заминкой ответила я, пока тот продолжал идти спиной вперед, – Кто ты?
– Червь, копошащийся в южной земле, – коротко ответил парень, а после развернулся и убежал прочь. Я смотрела ему в спину, до тех пор, пока он не скрылся на горизонте. Августин не говорил о сделке с Жучком, и тем более не говорил, что находится у него в долгу. Я, может, не знаток каверзных сделок, но что-то мне подсказывает, договариваться с людьми, наподобие Жучка – плохая затея. Он держит в своих уздах половину Неказистого переулка, следит за борделями и прививает страсть к азартным играм, так что, что бы он ни попросил, эта цена может обойтись Августу дорого. Нужно будет обсудить ее, как только он вернется в поместье.
Когда я заходила в поместье, возле дверей обнаружила подброшенный сверток пергамента. Он был скреплен красной печатью, на трубочке с обратной стороны было выведено мое имя. Странное послание оставлено для меня, а не для хозяина поместья, и от этого стало жутко второй раз на день. Может, это письмо от очередного червя Жучка? Нет, печать, прибитая к пергаменту, намекала о том, что ее оставила знатная рука. Кто-то, тесно связанный с дворцом, отправил мне письмо. Бордовая клякса была нетронутой; значит, никто, кроме отправителя, содержимого не читал. Я сжала трубочку в руке и прошла к креслу возле камина. Усевшись поудобнее, я сломала печать и раскрыла сверток дрожащими пальцами. Мне показался изящный почерк и свежие чернила, и стоило мне забегать глазами по тексту, как все внутри сжалось. Снизу была приписка – письмо от Джуллиана.
«Моя неспокойная и безмерно любимая Лея. Я понимаю, что отныне мы враги, и это необратимо. Теперь вы с Августином знаете, каким силам служит мой совершенный ум, и какие дела творят мои ласковые руки. Понимаю, что все, о чем думаешь ты, читая мое имя – то, какой я мерзавец и подлец. Но во мне есть надежда, что ты дочитаешь это письмо хотя бы до середины. Я хочу сказать тебе лично, что вскоре я отправлюсь на войну, и более твои чудные разноцветные глазки меня не увидят, только если судьба не смилуется и не позволит нам встретиться однажды. За годы, проведенные на войне, я уверен, что твое имя не забуду, и молюсь о том, что ты не забудешь мое. Раз уж мой след исчезнет из столицы в ближайшие дни, вам с Августом не нужно беспокоиться из-за меня. Я-то знаю, что от меня вы беспокоитесь куда больше, нежели от Алакина. Ведь когда-то я был вам верным другом. Я больше не буду вам помехой, и судьбу Пламенных вверяю в ваши руки и руки Алакина. Мой интерес на сегодняшний день исключительно в победе на передовой. Не буду скрывать, что все еще рассчитываю на истребление Пламенных. Но как бы мы не разнились в наших взглядах, я все еще не могу перестать думать о тебе и об Августе. Августин стал первым человеком в моей жизни, кем я искренне дорожил, ты стала первой женщиной, о ком я думаю изо дня в день. Я не желаю вам смерти. Но я желаю вам оставить свои благородные бредни в прошлом. Лея, я никогда еще так никого не желал, как тебя, и пускай мы враги, я всегда буду помнить твое несовершенное лицо и твое пламя.
Навеки твой Джуллиан»
Иногда мне требовалась передышка; каждое второе предложение вынуждало меня остановиться. Это письмо было самой настоящей пыткой. Джуллиан отправится на войну, и я желаю ему встретить там свою смерть. Так будет лучше для нас всех, и в первую очередь для него – не думаю, что Август оставил бы его в покое после предательства. Когда я дочитала до конца, то выпустила судорожный вздох. Помесь ненависти, печали и отторжения подогревала сердце. Я боялась предаваться воспоминаниям, где мы с Джуллианом были друзьями, а потом вдруг поняла, что таких воспоминаний нет – он всегда был жесток ко мне. Единственное благое дело, что он сделал – спас от гнева Галлиона, когда я обезглавила троих Избирателей. А в остальные дни он пугал меня и калечил, даже если и пытался оправдывать свои поступки справедливостью. Не знаю, чего он хотел заслужить этим письмом, но единственное, что я чувствую после прочтения – горечь.
Я смяла пергамент в кулаке, превращая лист в бумажный клубок, а после пустила пламя. Клубок горел в моей ладони и быстро облачался в пепел. Крохотные крупицы посыпались по моим пальцам прямиком на ковер, и я встала с кресла, оставляя серую горсть на полу.
***
– Не пущу! – кричала Ева, преграждая собой дверь. Ее голубые глаза заслонило слезами, и как бы она не старалась их сдерживать, пара капель все равно потекли по щекам. Джуллиан смотрел на нее уставшим взглядом.
– Ева, я говорил тебе давно, что мой уход на войну не обсуждается. Я служил твоему отцу, чтобы получить место в армии, – спокойно отвечал тот, пускай и утомился повторять эти слова. Все утро он потратил на то, чтобы объясниться перед Женевьевой, но она наотрез не желала его слушать.
– Когда я согласилась на это, я не была беременна. Теперь во мне наш ребенок, твой ребенок, Джуллиан. И у тебя есть шанс остаться с нами. Ты Избиратель, потому твое право сохраняется, даже если Эфирит окружат враги со всех сторон, – она плакала, придерживая руками округлившийся живот. Он уже проглядывал сквозь плотную ткань платья, пускай срок был не так велик – третий месяц плод зрел в ее чреве, и это становилось заметнее день ото дня.
– Ты дождешься меня, Ева, – он опустил руки на ее плечи и прижал к себе, – я вернусь к вам. Вернусь с победой. Разве ты не желаешь видеть своего мужа воином, что прославит имя королевства? – Ева уткнулась в его грудь, укрытую белым камзолом. Сегодня Джуллиан надел форму в последний раз.
– Мне не нужна твоя слава. Мне нужен ты. Живой. Рядом со мной, – шептала та, глотая слезы. Джуллиан мягко улыбнулся, удивляясь тому, что неотступность Евы его не раздражает, как обычно. Должно быть, скорая отправка на юг смерила его пыл.
– Обещаю, что вернусь к тебе живым.
– Когда? Когда ребенок будет ходить и разговаривать? Когда он подрастет настолько, что научиться считать и писать? – Женевьева отошла от мужа, вытирая рукавом мокрое лицо, – ты не увидишь его рождения. Не подержишь младенца на своих руках. А я мечтала только об этом.
– Если ты хочешь, чтобы я был рядом с ним с рождения, то я могу дать тебе еще одно обещание, – он глубоко вздохнул, раздумывая, насколько правильно давать такие клятвы, – я вернусь как можно скорее после твоих родов. Подержу нашего младенца. Побуду с тобой. А после вновь отправлюсь на войну.
– Правда? – ахнула Ева, – ты приплывешь в столицу, как только наше дите появится на свет?
– Отправь мне письмо после родов. Корабли будут отплывать к Роксинбургу каждый месяц вместе с новыми воинами и письмами. Я буду ждать, – он взял ее лицо в ладони и оставил на лбу поцелуй. Наверное, это обещание было единственным искренним добрым жестом с его стороны. Женевьева в миг отпустила все обиды. Надежда, что он не откажется от своих слов, грела ей душу.
– Не смей забыть свое обещание, – проговорила та тихо, когда Джуллиан подошел к двери.
– Не забуду, – также тихо ответил он и покинул свои покои.
Он спускался вниз, его тело зудило от желания поскорее сбросить белый плащ. Джуллиан проходил мимо зеркал и ликовал, понимая, что видит в последний раз свое белое отражение. Сегодня белый камзол кажется ему еще уродливее, чем обычно, но с тем он наконец почувствовал, что больше ему не принадлежит. Он шел к Алакину в башню, в его кабинет, где его поджидали новые доспехи, собранные по его заказу. Лучшая сталь ковалась специально для Джуллиана; зная его предпочтения, боевая броня будет изящнее и красивее большинства нарядов при дворе. По пути встречались старые и новые Избиратели, среди них он видел даже Миру, что запомнилась ему, как малявка Лизы; девочка смотрела на Джуллиана косо и сторонилась его, словно он был одним из тварей Черного леса. Мира шарахалась от одной его улыбки и мельком брошенного взгляда, и тогда Джуллиан понял, что этого будет ему не хватать на фронте. Пугливых и одновременно восхищенных взоров, направленных в его спину. Единственная вещь, по которой он будет скучать – по страху в лицах сослуживцев.
Джуллиана пропустили к Алакину двое вооруженных гвардейцев. У обоих на лице красовались свежие шрамы, оставленные руками мятежников. В отличие от их доспехов, доспехи Джуллиана не покрыты вмятинами, царапинами и ржавчиной. Перед ним стояли новые, блестящие латы, упругий нагрудник, заостренные наколенники и рукавицы из серебра. На плечах красовались массивные бесовские морды из бронзы с разинутыми пастями, на груди высечены идеальные линии герба Эфирита. Джуллиан с замершим сердцем рассматривал чудо кузнечного ремесла, и не мог вдоволь насладиться им, словно боялся, что находится в долгом сне. Приходилось напоминать себе, что он облачиться в них уже следующим утром. Завтра его снарядят в путь до Тольфута, и оттуда он попадет на боевое судно. Море встретит его, как старого друга, уверен Джуллиан, пока его глаза жадно проедают нарядную броню.
– Тебе нравится? – за его спиной раздался голос Алакина, что стоял с прижатой к груди стопкой пергамента.
– Великолепно. Доспехи достойные того, чтобы я носил их, – ухмыльнулся Джуллиан, медленно поворачиваясь к советнику. Он вдруг подумал о том, что продал дружбу с Августом за этот изящный металлолом, и эти мысли ранили его душу.
– Ты заслужил их, – кивнул Алакин, медленно шагая к своему столу, – твоя поддержка во многом помогла мне достичь успеха. За твою верную службу я готов и к более щедрым подаркам.
– Вы уже сполна отплатили мне, советник, – ответил парень, проводя пальцами по выбитому на груди гербу, – я готов быть безземельным рыцарем. Вы можете не платить мне титулами, землей и золотом. Ряженных доспехов и перевода в армию мне достаточно.
– Ты стал рыцарем, но увы, формально закрепить мы это не сможем, – Алакин только присел за стол, как начал перебирать кипу работы, – посвящение в рыцари – это стоящая процессия. Благородная, запоминающаяся на всю жизнь. Но, так как твой уход из белого ордена нарушил много законов, король не сможет посвятить тебя в рыцари публично. Ох, не бойся, я прослежу, чтобы во всех документах делали приписку «сир» к твоему имени.
– Мне плевать на такие мелочи, – хмыкнул Джуллиан, – я не красоваться собираюсь, а воевать. И мне не нужны никакие торжества по этому случаю, так что я переживу нежелание короля Георга посвящать меня в рыцари.
– Славно, – улыбнулся Алакин, – я уже предупредил Галлиона о твоем отбытии. Скажу честно, эта битва далась мне тяжко. Предводитель был готов вырвать мне сердце за тебя.
– И как же вы сумели договориться?
– Дипломатия тут мало чем помогла бы. Пришлось предупредить Галлиона о том, что спорить с советником то же самое, что измена. Ведь мое слово – это указ короля, а его устами вещает Солнечный Бог. За неповиновения есть только одно наказание, и это смерть. Поэтому Галлион был вынужден идти мне навстречу.
– Всегда восхищался вашим талантом деликатно навязывать людям свою волю, советник Алакин, – расплывшись в довольной улыбке отвечает Джуллиан, а после идет к выходу, – могу идти?
– Ступай, Джуллиан. Завтра ты отправишься в Тольфут вместе с войском в тысячу человек, – Алакин поднял на него синие глаза и ухмыльнулся, – твое войско. Твоя тысяча. Все в твоем полном распоряжении.
– Приятно слышать, – несильно поклонившись ответил тот и покинул кабинет.
Джуллиан спускался вниз, а сам тешил себя фантазиями о славных победах и битвах. Он мечтал о триумфе, о боли, о пленных, о славе, полученной спустя долгие годы войны. Хотя он считает себя таким непревзойденным воином, что вполне уверен и в более скором окончании. Может, он покажет себя так хорошо, что война не затянется и на год. Эфирит дотоле еще не видел таких быстрых побед, но Джуллиан верил, что с его участием все может измениться.
На первом этаже дворца суетились новоиспеченные отряды. Война требовала больше Пламенных душ, посему Галлион дал указ забирать из рук матерей даже младенцев, если те рождались с золотыми глазами. От Пламенных, кому было меньше семи лет, пользы не так много; какой толк от мелкотни, что недавно научилась разговаривать? Раньше Избиратели приводили тех, кто постарше, но в последние дни все менялось: Избиратели отправлялись в далекие края и возвращались с Пламенными, которые едва успевали вылезти из пеленок. Эти же дети встретят свою юность на войне, среди грязных, вонючих и раненных солдат, а многие из них помрут там же, так и не достигнув зрелости.
Джуллиан остановился, когда увидел у входных дверей Августа. Он прибыл к королевскому двору в одиночестве, без Лизы и Роланда, и Джуллиану стало тоскливо от того, что он не сможет попрощаться со старыми друзьями. Лишь на неуловимое мгновение, а после это чувство вытеснило нечто иное; когда их взгляды с Августом пересеклись, у него похолодела кровь. Он стоял, не в силах ни уйти, ни отвернуться. С того дня, что он объявил себя его врагом, они чудом не пересекались. Джуллиан признавал, что хотел увидеть Августина, но с тем он всячески его избегал и зачастую прятался в своих покоях подле Евы. Август смотрел на него почти сквозь и, подобно ему, не шевелился. Избиратели мелькали между ними, и среди десятка белых плащей они успевали видеть окаменевшие лица друг друга. Джуллиан мог ощущать своим нутром ненависть бывшего товарища. Он чувствовал, как тот желает ему смерти, и как с трудом сдерживается, чтобы не схватиться за меч.
Августин пошел вперед, и Джуллиан тотчас обомлел. Колени его ослабли, когда он подумал, что Август направляется к нему; но он вдруг свернул в коридор, даже не посмотрев в его сторону. Джуллиану стоило вернуться в свои покои, но ноги несли его вслед за Августом. Он пробивался между белыми телами, будто они были сорняками, мешающимся под ступней. Это плохая идея – думал блондин, но с тем продолжал идти. Взгляд его упирался в золотой полумесяц на плаще Хорвата. Они вышли в безлюдный коридор, окружив себя стенами, статуями и давящей тишиной. Августин слышал шаги и знал, кому они принадлежат, потому его ладонь крепко прилегала к рукояти меча.
– Что тебе надо, Джуллиан? – плюнул тот, остановившись. Он не повернул своей головы, но его голоса было достаточно, чтобы застать лидера врасплох.
– Хотел сообщить нечто важное, – ответил тот с дрожащей улыбкой на губах.
– Думаешь, мне есть дело до твоих слов? – его костяшки посветлели, когда хватка на рукояти стала сильнее.
– Может, отныне мы враги, но я все еще твой лидер. Выражай почтение и старайся обходиться без грубости, – непривычно холодным тоном произнес Джуллиан, а Августин натянул непривычно ядовитую ухмылку.
– Раньше мы говорили без всяких формальностей, но ты прав. Мы более не друзья, не товарищи, и все, что мне остается, это быть твоим подчиненным, – он нашел в себе силы и развернулся. Лицо Джуллиана было все еще непонятно родным, пускай эти изумрудные глаза стали ему ненавистны.
– Это то, о чем я хотел предупредить тебя. Сегодня последний день моего лидерства. Завтра я оставляю свой пост и отбываю на войну, – Августин прикусил язык, дабы не выразить свою надежду на его кончину. Умереть на войне было лучшим исходом для такого ублюдка, как он, думал Августин, остерегаясь того, что эти мысли прозвучат вслух.
– Я не пожелаю тебе удачи и не дам светлых напутствий. Ты знаешь, что я не желаю тебе добра более.
– Знаю. Вероятнее всего ты хочешь, чтобы я вовсе не вернулся с передовой, – горькая усмешка вышла из Джуллиана, – но мой уход на войну значит кое-что еще, – он шагнул ближе к Августу, держа руки за спиной, – более нет смысла для нашей вражды. Скорее всего мы больше никогда не встретимся. Я не буду угрозой вам с Леей. Не трать свои нервы на ненависть ко мне.
– Ты думаешь, что имеешь права просить меня о милости? – Август покачал головой, забавляясь с наивности Джуллиана, которая никогда не была ему присуща, – неважно, где ты будешь и как далеко от меня. Я никогда не забуду твоего предательства. Никогда не прощу тебя. И наша вражда закончится только со смертью одного из нас.
– Весьма ожидаемо слышать это от тебя, мой друг.
– Не смей называть меня так, – резко вставил Август сквозь зубы.
– Это ужасно грустно: то, как легко рушится долгая дружба из-за разных взглядов на жизнь, – хмыкнул Джуллиан и подошел еще ближе, – пускай в столице меня не будет, но мои идеи останутся здесь. Я буду далеко от этих земель. Но Пламенных все еще ждет та участь, которую я им уготовил, – он сказал это шепотом, пригнувшись к уху Августа, и того в миг пронзила ярость. Она встряхнула его, и руки зашевелились сами по себе. Августин схватил Джуллиана за воротник и замахнулся кулаком, но лидер успел схватить его в считанных дюймах от своего лица.
Драка вспыхнула между двумя Избирателями внезапно; они повалили друг друга на пол и катались по ковру в попытках задеть лица кулаками. Костяшки впивались в челюсти Джуллиана, когда Август оказывался сверху; потом Джуллиан скидывал его, и тогда его кулак проезжался по скуле Августа. В ход шли и руки, и ноги, но мечи не были вынуты из ножны. У Джуллиан рассечена губа и бровь, а у Августа к тому моменту уже был сломан нос, откуда хлестала густая кровь.
– Идиот! – пыхтел Джуллиан, придавливая бывшего друга к ковру, – как ты смеешь нападать на своего лидера?!
Августин выбрался из-под него, пнув ногой по бедру. Выпрямившись во весь рост, он пинал Джуллиана по ребрам и животу, пока тот валялся на спине, держась за подбитую ногу. Послышались женские крики, когда служанки заметили бойню: на их писк слетелись Избиратели, но вмешиваться они в драку не спешили. В их числе была и Мира, которая круглыми от шока глазами наблюдала за двумя обезумевшими товарищами. Охотники с интересом смотрели, как Август калечит своего лидера, пока тот плюется кровью. Такими темпами Джуллиан не доживет до своей долгожданной войны.
Их прервал взявшийся из ниоткуда Галлион: предводитель громко рявкнул требование остановиться. На его голос, полный злобы и гнева, подоспел сенатор Баул Хорват. Избиратели разошлись двумя шеренгами, позволяя предводителю и сенатору пройти вперед.
– Хорват! – повторил Галлион, когда увидел, что Август не собирается подчиняться его команде, – остановись, Хорват, пока мой меч не вмешался в балаган, который вы здесь устроили.
Августин посмотрел в бок и увидел встревоженного отца. Баул старался сохранять спокойствие, но его поглощало волнение, застывшее в ледяных, прозрачно-голубых глазах. Август тяжело дышал, отходя от Джуллиана и прибиваясь к стене. Сам лидер кашлял, приподнимаясь на локтях. Его губы тянулись в улыбке, которую сплошь покрыли кровь и ссадины. Он искоса смотрел на Августина, вытирая рот белым рукавом.
– Я требую объяснений, – цедил Галлион, испепеляя разгневанными глазами то одного, то второго.
– Не поделили белый плащ, – отшутился Джуллиан, поднимаясь на ноги.
– Если вы хотите драться, то выходите биться на турнире. Избирателям запрещено поднимать руку друг на друга, если вы не стоите на поле внутреннего двора, – говорил Галлион, пока Баул недовольно качал головой. Взор предводителя сместился на сенатора, – ваш сын уже не первый раз нарушает устав, сенатор Хорват. Разве безупречная дисциплина не была сильной чертой вашей семьи?
– Не больше, чем ваше умение следить за порядком в отрядах, предводитель Галлион, – стальным тоном парировал Баул, и Галлион сжал челюсти до заметного пульса на скулах.