Книга Невеста по таблице - читать онлайн бесплатно, автор Василиса Яровая
Невеста по таблице
Невеста по таблице
Оценить:

Рейтинг: 5

Невеста по таблице

Невеста по таблице

Глава 1. Сто процентов и ни гроша

Сваха отвечает за союз так же, как мостовой мастер за мост: если по нему никто не ходит, это ещё не значит, что он хороший.

Кодекс свахи, предисловие к первому изданию. Приписывается Лукреции Вейс

Оборотень потел.

Я отметила это сразу, как только он вошёл в смотровую, снял шляпу и тут же надел её обратно, потому что не знал, куда деть руки. Крупный мужчина, плечи шире дверного проёма, на лбу испарина, хотя в комнате было прохладно: я с утра открыла окно на Сиреневую, и оттуда тянуло мокрой брусчаткой и свежим хлебом из пекарни на углу. Графа 12, «волнение при первой встрече»: высокое. Графа 13, «способность это скрыть»: отсутствует.

Я выдвинула для него самое прочное кресло.

— Присаживайтесь, господин Бранн. Госпожа Кремень будет через минуту, она поправляет причёску.

Это было правдой лишь наполовину. Хильдегарда Кремень, сорок восемь лет, вдова, сидела этажом ниже, в приёмной, и в третий раз пересчитывала опись приданого. Волосы она уложила ещё дома, а своё добро собиралась предъявить жениху лично, в виде таблицы с итоговой строкой. Гномы и оборотни сходятся лучше, чем принято думать: и те и другие ценят прямоту, терпеть не могут пустых разговоров и ни при каких обстоятельствах не разводятся. Первые потому, что это означает раздел имущества, вторые потому, что пару выбирают один раз, как стаю.

Над дверью тренькнул колокольчик. Старый, бабушкин, поменьше гильдейского, что висел внизу над моим столом, но звенели оба в одном-единственном случае: когда в комнате кто-нибудь врал.

Господин Бранн вздрогнул всем своим немалым телом.

— Это не я! — выдохнул он.

— Конечно, не вы. Это я, про причёску.

Он поглядел на меня с новым уважением. Оборотни ценят честность больше, чем гномы, и почти так же, как мясо. Графа 41, «отношение к открытому признанию ошибки»: положительное, с огоньком. Я сделала пометку в блокноте зелёными чернилами и решила, что у этой пары будет хороший дом. Шумный, сытный, с бухгалтерской книгой на кухонном столе и запасом сырой говядины в погребе.

В смотровую вошла Хильдегарда. Ниже жениха на две головы, в бордовом платье, с косами, уложенными короной, и с папкой под мышкой. Бранн вскочил так резко, что опрокинул кресло, и покраснел до ушей. Гномка обвела его взглядом снизу вверх, как стену, которую собираются купить: медленно, с особым интересом к фундаменту.

— Хорошая кость, — сообщила она мне.

— Я предупреждала.

Хильдегарда подала Бранну руку так, как протягивают договор на подпись.

— Хильдегарда Кремень. Две лавки, касса и восемь тысяч в облигациях Королевского займа. Детей нет. Храплю. Что у вас?

Господин Бранн поднял кресло, поставил его на место, открыл рот, закрыл и наконец выдавил:

— Лесопилка. Половина, брат держит вторую. Не храплю, но в полнолуние вою. Тихо. Почти.

Колокольчик промолчал. Я перевела дух.

Дальше можно было не сидеть. Свахе полагается присутствовать на первых смотринах, пока стороны не обменяются главным, а эти двое уже всё выложили. Я поднялась и напомнила, что чай на столике, звонок для меня у двери, а госпожа Кремень в любую минуту может взять первое слово по статье шестнадцатой Кодекса, жених — второй взгляд по семнадцатой. Меня не слушал ни один. Хильдегарда раскрыла папку, Бранн склонился над ней, и, выходя, я услышала, как он спросил, почём в Арвене погонный метр дубовой доски, а она ответила, не заглядывая в бумаги.

Сто процентов, подумала я на лестнице. Ну, девяносто четыре по Таблице, но для оборотня разница несущественна.

Седьмая ступенька скрипнула, как всегда. Ругать её я давно перестала: она скрипела в этом доме дольше, чем я жила на свете.

* * *

Приёмная конторы Вейс занимала весь первый этаж узкого дома на Сиреневой улице, и по утрам, до клиентов, я любила её больше любого другого места в Арвене. Солнце лежало полосой на паркете. Вдоль левой стены тянулись дубовые ящики картотеки с латунными табличками: «Люди А–Л», «Люди М–Я», «Драконы», «Эльфы светлые», «Эльфы сумеречные», «Оборотни», «Гномы», «Феи и прочие». В самом низу, в углу, стоял ящик без надписи, где хранились карточки тех, кто умер, уехал или передумал. Две тысячи сто сорок анкет: столько людей, нелюдей и полулюдей однажды сели в кресло у моего стола и честно, под колокольчик, рассказали, как храпят, чего боятся, сколько у них денег и что думают о чесноке.

Над картотекой висела бабушка.

— Ну, сосватала? — она не дала мне даже прикрыть за собой дверь.

Портрет Лукреции Вейс написал мастер Ольден, когда ей было шестьдесят, и выглядела она на нём как женщина, которая знает о вас всё и прощать не намерена. Лиловое платье, кружевной воротник, веер в одной руке, лорнет в другой. Лорнет она поднимала, когда сомневалась. Сейчас подняла.

— Гномка оценила его кость, — доложила я. — Назвала хорошей.

Бабушка опустила лорнет и с удовольствием откинулась в нарисованном кресле.

— Я же говорила, что гномки любят крупных. А ты хотела отдать её сапожнику.

— У сапожника по Таблице было восемьдесят девять, — возразила я. — А у Бранна в анкете графа «вой» стояла пустой.

Бабушка сложила веер и постучала им по раме. «Птичкой» она звала меня в хорошем настроении, а веселее всего ей становилось перед тем, как доказать мне, что я неправа.

— Птичка, ты пятый год ведёшь контору и до сих пор думаешь, что люди заполняют графы, а не наоборот. Вой у оборотня! Что ты надеялась там увидеть?

Спорить с бабушкой бесполезно. Посмертные портреты не устают и не хотят спать, а последнее слово всегда остаётся за ними: уйти из рамы они могут, а ты из комнаты, оказывается, нет. Бабушка умерла два года назад, в девяносто один год, в своей постели, за десять минут до того, как ей принесли чай. Выпить его она так и не успела и до сих пор вспоминала об этом с обидой. Портрет она заказала себе заранее, выбрала мастера, раму, платье и кружево, оплатила лицензию на посмертное пребывание и в завещании отдельной строкой указала: «Из приёмной не снимать, за картотекой надо присматривать». Я и не думала. Картотека была под надзором. И я тоже.

Я села за стол, отложила стопку анкет и раскрыла журнал приёма. Колокольчик над головой качнулся от сквозняка и тихо звякнул.

— Это не я.

— Это дверь, — отозвались из-за перегородки. — И ваш голубь опять прогрыз мне нарукавник.

Голос у Гримбальда Шпата шёл будто из-под земли, и недаром: его кабинет за резной ширмой был самым тёмным углом дома, и перенести стол к окну он не соглашался ни за что. Гномы любят темноту, тесноту и счёт. Бухгалтером в конторе Гримбальд служил уже сорок лет, ещё при бабушке. Он помнил меня в пелёнках. Ему было сто сорок, и по его меркам я выбралась из колыбели позавчера.

Купидон достался конторе от Гильдии вместе с лицензией, кольцом на лапе и правом носить контракты в Палату союзов без очереди. Птица казённая, ни продать, ни сменить. Толстый, сизый, с розовыми лапами и характером старой ростовщицы. Почту он доставлял исправно, в любую погоду, а в остальное время кусал всё, до чего дотягивался. Бабушка утверждала, что он трогает только тех, кто кому-нибудь не пара. Гримбальда он кусал постоянно.

— Купидон, нарукавники стоят денег, — напомнила я.

Голубь отвернулся и принялся чистить перо.

Из-за ширмы вышел Гримбальд с амбарной книгой под мышкой. Книга была с латунным замком, вела контору со дня основания и, по моим подсчётам, пережила трёх бухгалтеров и одно наводнение. Борода у гнома была заплетена в три косы с медным кольцом на каждой, а на носу сидели круглые очки, которые он снимал в двух случаях: чтобы протереть и чтобы сообщить плохие новости. Сейчас он подышал на стёкла и так и не достал платок.

— Кстати, о деньгах.

У меня в животе стало холодно.

— Двадцать девять дней, госпожа Корделия, — объявил он.

— Я помню.

— Тысяча двести союзов.

— Мне это снится каждую ночь, Гримбальд.

— А сколько у нас на счету, вы тоже помните?

Помнила, конечно. Кто задаёт вопрос, ответ на который известен обоим, хочет услышать его вслух. Гном терпеливо ждал.

— Триста восемь.

— Триста шесть, — поправил он. — Я заплатил за овёс.

— У нас нет лошади.

— У нас есть голубь, — Гримбальд посмотрел на Купидона так, будто тот лично подписывал закладную. — А ест он за лошадь. Непроизводительные расходы.

Купидон, не прерывая чистки, повернулся к нему хвостом.

Через двадцать девять дней исполнялся ровно год с тех пор, как я подписала в гномьем банке «Золотохват и сыновья» закладную на дом. Крыша текла так, что в смотровой стояли три ведра, пианино набухло и перестало играть «ре», а гильдейская аттестация, которая бывает раз в пять лет, требовала «приличного помещения, соответствующего достоинству ремесла». Мадам Кляйн из Гильдии лично приходила посмотреть на мои вёдра и разглядывала их с большим удовольствием. Теперь крыша была новой, «ре» звучало снова, аттестация ждала через тридцать дней, а платить по закладной я собиралась из гонораров свадебного сезона.

Но клиенты не шли. В Шиповник, лучший месяц для помолвок, ко мне заглянули гномка с оборотнем, фея (по вторникам, предоплата) и три человеческие дамы, мечтавшие о муже с крыльями, которых я отправила домой с советом выпить чаю и подумать ещё раз. Драконы в картотеке у меня были. Жену ни один из них не искал.

Зато у «Свадебного дома Корро» на бульваре Белых лип, где сватали по гороскопам, стояла очередь. В «Вестнике Арвена» под её объявлениями с золотым обрезом неизменно помещалась колонка сплетен «Шёпот за фатой» за подписью «Мадемуазель Вуаль», где жалели старомодные конторы нижнего города, которые «до сих пор считают любовь по таблицам, как картофель на складе».

Я действительно так считала. И ни одна моя пара не развелась, как и ни одна бабушкина и мамина. Шестьдесят три года без единого расторжения стояли у нас на вывеске словами «сто процентов», и в этой цифре я была уверена так же, как в том, что седьмая ступенька скрипит. У Корро за последний год распалось одиннадцать союзов, Гильдия трижды её штрафовала, а к ней всё равно шли. Гороскоп сулил судьбу, я обещала совместимость по девяноста девяти графам. На бульваре это звучало лучше.

— Что вы предлагаете? — спросила я Гримбальда.

— Продать пианино, — буркнул гном.

— Оно только что снова заиграло «ре».

— Тем лучше. С «ре» оно стоит дороже.

— Гримбальд, я на нём училась.

Гном надел очки, и это означало, что разговор перешёл в деловую часть.

— Тогда найти клиента. Одного, но крупного: драконьего, эльфийского, графского. Такого, чтобы гонорара хватило на долг и осталось на аттестацию. Иначе через двадцать девять дней сюда придут «Золотохват и сыновья» описывать имущество, и начнут они с картотеки.

— Картотеку не тронут, — отрезала я. — По закону она собственность Гильдии.

— Тогда с вашей бабушки.

Бабушка, которая всё это время делала вид, что разглядывает веер, подняла лорнет.

— Пусть попробуют. Я переберусь в натюрморт с грушами.

— Груши тоже опишут, — мрачно заметил Гримбальд.

Колокольчик над моим столом молчал. Никто не врал. В этом и была беда.

* * *

К полудню гномка и оборотень спустились из смотровой вдвоём, и всё стало ясно по тому, как Хильдегарда держала Бранна под руку и как он нёс за ней её папку. Я составила предварительный договор, проставила проценты (девяносто четыре по Таблице, тариф «Народы разные, сердце одно», двадцать союзов, десять сразу), выдала Купидону футляр с бумагами для Палаты и проводила пару до двери. На пороге Бранн обернулся и неловко поклонился.

— Спасибо. Я думал, меня никто не возьмёт. С воем.

— Вас уже взяли, господин Бранн. И, по-моему, с удовольствием.

Хильдегарда, не выпуская его локтя, наклонила голову так, как гномы делают при закрытии хорошей сделки: коротко, с достоинством и чуть дольше, чем нужно. Я стояла на крыльце и смотрела, как они уходят вниз по Сиреневой, огромный оборотень и маленькая гномка в бордовом, и внутри у меня было тепло и спокойно, как бывает всякий раз, когда графы сходятся. Это чувство я ценила в ремесле выше всего. Не свадьбы, не благодарственные письма, не торты с моим именем. Вот это: когда девяносто девять ответов двух чужих людей ложатся друг на друга, как ключ в замок, и ты знаешь, что дверь откроется.

Любовь тут была ни при чём. Если хотите знать моё профессиональное мнение, это смесь хорошей погоды, недосыпа и общего врага, и выветривается она за три года, если её ничем не подпереть. Опорой служит совместимость: одинаковое отношение к деньгам, готовность терпеть родню друг друга, одна и та же температура в спальне. Когда всё это совпадает, люди живут вместе пятьдесят лет и умирают в один день, держась за руки. Когда нет, их не спасут никакие чувства. Я верила в Таблицу, как другие верят в богов, и она, в отличие от них, ни разу меня не подвела.

— Дорогуша! — завопили справа так, что с куста сирени слетел воробей. — Это что, гномка с оборотнем? Ты их сосватала?

Жози Бланш стояла на пороге своего ателье с подушечкой на запястье и тремя булавками во рту, и говорить ей это ни капли не мешало: она так прожила последние десять лет. «Фата-моргана», где шили свадебные платья, занимала соседний дом справа, и в витрине у Жози всегда стоял манекен в белом.

— Девяносто четыре процента, — похвасталась я.

Жози вытащила изо рта булавки, воткнула их в подушечку и посмотрела вслед парочке.

— Боги! Ему понадобится сюртук, который не лопнет в полнолуние. А ей что-нибудь бордовое, это её цвет. Скажи, пусть зайдут.

— Я им уже дала твою карточку.

— Ты ангел, Делия. Зайдёшь вечером? У меня пирог с ревенем и новая бутылка сладкого.

Я пообещала зайти, если не будет клиентов, хотя мы обе понимали, что их не предвидится: вторую неделю никто не приходил. Про закладную Жози знала. Обо мне ей было известно всё, вплоть до чулок с вышитыми сердечками, которые я носила под серым гильдейским платьем «для тонуса». Три пары она подарила мне на позапрошлый день рождения со словами: «Если ты не собираешься влюбляться, дорогуша, пусть хоть коленки повеселятся». Им действительно было весело. Об этом не догадывался никто, кроме Жози и, возможно, бабушки, которая однажды, когда я поднималась по лестнице, обронила из пейзажа с озером: «Миленько».

Жози выходила замуж три раза, столько же раз разводилась, и ни один из её браков не прошёл через сваху. Шутила об этом в основном она сама.

— Когда-нибудь я сяду к тебе в кресло, и ты подберёшь мне мужа на девяносто девять процентов. А я разведусь с ним через год, потому что мне будет скучно.

— Если пара продержится год, Гильдия выдаёт мне премию. Ты со мной так не поступишь.

— Ради тебя потерплю два.

Слева, у похоронной лавки венков, вышел на крыльцо господин Мёрк, худой, седой и меланхоличный, в чёрном сюртуке. Он приподнял шляпу, как делал каждый день.

— Добрый день, госпожа Вейс. Если что, у меня скидка на композиции из лилий.

— Спасибо, господин Мёрк. Пока не нужно.

— Никто не знает своего часа, — обронил он, поглядел на небо, сочтя его, видимо, подходящим для похорон, и ушёл в лавку.

От союза до упокоения на одной улице. Бабушка этим даже гордилась.

* * *

После обеда пришла фея.

Звали её Лилу, и ростом она была с мою ладонь в полёте и с меня саму, когда решала, что выглядеть надо прилично. Являлась она по вторникам и всякий раз была влюблена. Сегодня в лейтенанта королевской стражи, которого видела утром у фонтана.

Лилу сидела в кресле для клиентов, болтала ногами и сверкала крыльями.

— Он так смотрел на голубей! Так нежно. Вы понимаете?

— Голуби этого редко заслуживают, — вставила я.

Я вписала в её карточку очередную строчку под заголовком «Предмет». Набралось их там уже сто сорок семь.

— Предоплата, как обычно, пять колец.

— Он, наверное, тоже любит природу, — Лилу высыпала на стол монеты из крошечного шёлкового мешочка. — Вы его найдёте? У него усы. Рыжеватые. И щит.

— Лейтенантов с усами и щитом в Арвене около сорока, — уточнила я.

— Тогда найдите всех! Я выберу.

Лилу упорхнула в окно, по пути чмокнув в макушку Купидона, который не успел её укусить и от неожиданности вывалился из клетки. К следующему вторнику она влюбится в кого-нибудь другого, потому я и брала предоплату. Феи были моим самым надёжным доходом, хотя и крошечным.

Пять колец. Чтобы закрыть долг, нужно было ещё примерно двадцать три тысячи девятьсот девяносто пять таких же.

— Опять считаешь, — бабушка глядела на меня поверх веера.

— Кто-то в этой семье должен держать в голове цифры, — огрызнулась я.

— Цифры держал в голове Гримбальд, птичка. А мы сватали. Это разные вещи.

— Мы сватали по Таблице.

— Когда она показывала то, что мы и так видели, — согласилась бабушка. — А когда нет, смотрели сами. Я тебе сто раз рассказывала про Ормунда Хорна.

Я закатила глаза, чтобы она это видела. Историю Ормунда я слышала не сто раз, а примерно двести. Медный дракон, вдовец, восемьдесят лет назад, в первые годы после Долгой войны, когда его племя ещё не роднилось с людьми, пришёл к ней и потребовал «невесту, которая не испугается». Таблица дала ему девять кандидаток. Бабушка не показала ему ни одной и выдала его за собственную подругу, швею из Нижнего порта, у которой в графе «страхи» стояло: «Мыши. Драконов не боюсь, они не помещаются в кладовку». Они прожили сорок лет. Печать на их контракте горела медью до самой её смерти и, говорят, светилась даже потом, в сокровищнице, где Ормунд хранил его среди золота.

— Он умер, — голос у бабушки стал тише. — Ты читала?

— Весь город читал.

Ормунд Хорн, патриарх Медного клана, умер две недели назад в своём особняке в верхнем городе. «Вестник Арвена» дал некролог на полполосы, а «Мадемуазель Вуаль» под ним гадала, кому достанется клад. Говорили, что богаче Медных в городе только корона.

— Хороший был ящер. Упрямый, как кирпич, а сердце как печка. Мы переписывались, пока я могла держать перо. Знаешь, что было в его последнем письме?

— Предложение руки и сердца? — поинтересовалась я.

Бабушка не ответила. Краски на портрете стали глубже, как бывает, когда день клонится к вечеру, хотя солнце ещё стояло высоко.

— Неважно. Потом узнаешь.

Я хотела спросить, что значит «потом», но тут за ширмой упала амбарная книга, и Гримбальд выругался по-гномьи, длинно и с перечислением родни. Купидон откусил ему кончик косы. Пока я разнимала бухгалтера и голубя, бабушка ушла из рамы. Она всегда так делала, когда не хотела отвечать: переходила в пейзаж в смотровой, садилась на берегу нарисованного озера и притворялась, что её здесь нет.

* * *

К вечеру пришла открытка от мамы.

Почтальон принёс её вместе со счётом за дрова и рекламным листком «Свадебного дома Корро» («Ваша судьба записана в звёздах! Скидка для родившихся под знаком Лебедя!»). Счёт я положила Гримбальду, листок постелила Купидону в клетку, а открытку унесла наверх.

На ней были горы. Синие, со снежными шапками, с маленьким гномьим городком в долине и золотой надписью: «Привет из Каменного Предела!» На обороте круглый торопливый мамин почерк с завитушками на «д» и «у».

«Милая, надеюсь, ты наконец влюбилась! У нас всё прекрасно. Хальвар купил мне аметист размером с куриное яйцо, я ношу его на шее и не могу наклоняться. Гномы ужасно милые, только едят одни грибы. Мы пробудем здесь до осени, а потом, может быть, к феям на острова. Как контора? Как бабушка? Передай ей, что она была неправа насчёт Хальвара. Целую тысячу раз. Твоя мама.

P.S. Не носи серое! Ты в нём похожа на налоговую опись».

Мама передала мне контору пять лет назад, легко, как отдают дочери платье, из которого выросли: вот, носи, тебе пойдёт. Тридцать лет она сватала вместе с бабушкой, а потом встретила гнома-ювелира Хальвара, влюбилась, как девчонка, и уехала с ним в свадебное путешествие, которое никак не заканчивалось. Мой отец, человек и лекарь, умер от лихорадки, когда мне было три. Второй муж, эльф, через два года ушёл обратно в лес, вежливо и с поэмой. Оба брака мама заключила без свахи, и бабушка ей этого не простила. Третий она устроила так же, на свой страх, хотя Таблица давала ей с Хальваром всего пятьдесят восемь процентов, и, судя по открыткам, была счастлива.

Я поставила открытку на полку в кухне, к остальным. Их было сорок две, и все начинались словами «Милая, надеюсь, ты наконец влюбилась». Мама считала, что это смешно.

Мне было не до того: на мне держалась контора. Влюблённая сваха похожа на ювелира, который носит все свои кольца разом: красиво, но работать мешает. К тому же я знала, чем это кончается. Мама теряла голову трижды. Бабушка ни разу и всю жизнь прожила одна, хотя устроила тысячу сто пар. Мне хотелось другого: чтобы всё сходилось и когда-нибудь рядом оказался человек с девяноста процентами по Таблице, спокойный, надёжный, с той же температурой в спальне, с которым мы вместе вели бы контору. Потом, когда закрою закладную, пройду аттестацию и отучу Купидона кусаться.

То есть никогда, как перевела бы Жози.

Я заварила чай с чабрецом, взяла журнал и спустилась в приёмную. Вечером, при закрытых ставнях и одной лампе, там хорошо работалось. Гримбальд ушёл домой ровно в восемь, как всегда, заперев амбарную книгу и бросив на прощание: «Двадцать девять». Бабушка так и не вернулась из пейзажа. Купидон дремал, сунув голову под крыло, и время от времени угрожающе ворчал.

Я открыла журнал и взялась за список: у кого можно попросить в долг, кому предложить скидку на повторное сватовство (никому, мои пары не разводились), каким неженатым драконам, эльфам и графам из картотеки написать с просьбой «рассмотреть свежие анкеты». Вышло коротко. Перечитав его, я почувствовала, что держу в руках чужую опись имущества. Мама права: серое.

В дверь постучали.

Я подняла голову. Часы на стене показывали без четверти десять. Контора закрывалась в семь. На двери висела табличка «Закрыто», а под ней, мелко, бабушкиной рукой, ещё с прежних времён: «Разбитые сердца — с девяти утра». Свои ходили с чёрного хода. Жози вообще не утруждала себя церемониями.

Постучали снова: три раза, не громко и не тихо, ровно. Так дают о себе знать те, кто уверен, что им откроют.

— Закрыто! — крикнула я, не вставая. — Приходите утром.

— Это я понял, — ответил из-за двери мужской голос, низкий, спокойный, сухой, как бумага. — Табличку я прочёл. Обе.

Колокольчик над моей головой промолчал.

Купидон вытащил голову из-под крыла и уставился на дверь. Перья у него на шее медленно поднялись дыбом, и впервые в жизни я услышала, как голубь шипит.

Я взяла со стола лампу, подошла к двери и приоткрыла её на цепочку.

На крыльце стоял мужчина. Высокий, выше Бранна, в тёмно-зелёном плаще, с непокрытой головой. Свет лампы лёг ему на лицо, и я увидела резкие скулы, прямой нос, коротко остриженные волосы цвета старой меди и глаза. Янтарные, тёплые, как мёд на просвет, а посередине узкий вертикальный зрачок, как у кошки. Или у ящерицы.

От него шло тепло. Я стояла в двух шагах и ощущала его кожей, как у открытой печи. Пахло дымом и кедром.

— Корделия Вейс? — уточнил он.

— Контора закрыта, — больше я в ту секунду ничего не могла из себя выдавить. — Приём с девяти.

— Мне нужна жена, — произнёс дракон. — За тридцать дней. Вы ведь внучка Лукреции?

Где-то наверху, в нарисованном пейзаже с озером, бабушка тихо и до неприличия довольно засмеялась.

Глава 2. Клиент без анкеты

Клиент, который отказывается заполнять анкету, либо скрывает слишком много, либо ничего о себе не знает. Второе лечится. Первое оплачивается по двойному тарифу.

Изречение Лукреции Вейс, записанное Гримбальдом Шпатом на форзаце амбарной книги