Цепочку я снимать не стала.
Это было единственное разумное решение за вечер, и я держалась за него, как за перила на обледенелом крыльце. Пока между нами оставались щель в ладонь шириной, медная цепочка и порог, я могла считать, что разговариваю с ночным прохожим, а не с драконом, который пришёл за женой.
— Контора открывается в девять, — повторила я. — Если у вас дело, приходите утром, вас запишут в журнал, вы заполните анкету…
— Утром я буду у нотариуса, днём у матери, — возразил он. — Я сэкономлю нам обоим сутки. Их у меня тридцать.
— Двадцать девять с половиной, — я не удержалась: поправлять входит в моё ремесло.
Он глянул на меня сверху вниз. Зрачок в янтаре чуть сузился, как у кота, который заметил в траве что-то интересное и пока не решил, стоит ли оно прыжка.
— Двадцать девять и пятьдесят девять сотых. Уже без четверти десять.
Из клетки на окне донеслось шипение. Купидон стоял на дверце, раздувшись вдвое, с видом существа, которое подняли с постели ради налоговой проверки.
— У вас голубь шипит, — заметил дракон.
— Он гильдейский. Ему положено.
Это была неправда, и колокольчик над столом немедленно сообщил об этом коротким ехидным звоном.
Дракон поднял бровь. Одну.
Я сняла цепочку и распахнула дверь.
— Входите. Но только потому, что вы выстудите мне весь коридор.
Он мог бы ответить, что рядом с ним коридор не выстудишь, и был бы прав: тепло вошло в приёмную раньше него, плотное и сухое, и огонёк в лампе у меня в руке перестал дрожать. Но он промолчал. Пригнул голову под притолокой, рассчитанной на гномов и людей среднего роста, и остановился посреди комнаты, оглядывая картотеку, как чужую библиотеку: вежливо и с заранее готовым подозрением, что половина книг не читана.
Я поставила лампу на стол и села на своё место. Здесь начиналась моя территория. За столом я становилась свахой Вейс, а не невыспавшейся женщиной в сером платье, у которой под подолом, между прочим, чулки с сердечками.
Я указала на кресло для клиентов: зелёный плюш, львиные лапы, проверено на оборотнях и гномках с приданым. Дракон опустился в него, и оно издало звук, которого я от мебели раньше не слышала: долгий, почти человеческий вздох.
— Северин Хорн. Медный клан. С сегодняшнего полудня его глава, хотя ненадолго, если вы мне не поможете.
— Корделия Вейс, лицензия Гильдии номер четыреста шесть, — я придвинула журнал и обмакнула перо в зелёные чернила. — Да, я внучка Лукреции. Нет, она вас не примет, она умерла два года назад. Что вам нужно, кроме жены?
— Ничего. Только жена.
— Тогда начнём с того, какая.
— Любая, — Северин Хорн стряхнул с рукава невидимую пылинку. — Мне совершенно всё равно.
Колокольчик звякнул.
Дракон поднял глаза к потолку. Источник звона висел неподвижно, как всегда, медный, маленький, с гильдейским клеймом на ободке, и ни малейшего раскаяния не выражал.
— Это что?
— Брачный колокольчик. Звенит, когда в комнате лгут, — я сделала пометку в журнале. — Вы заявили, что вам всё равно.
— Я и правда равнодушен.
Дзинь.
Я записала: «Безразличие к кандидатуре невесты: заявлено, не подтверждено». Дракон, судя по наклону головы, умел читать вверх ногами.
— Он неисправен, — бросил Северин.
— Гильдия проверяет его раз в пять лет, ближайший раз через месяц. Расскажите мне про завещание, господин Хорн. Слухи до Сиреневой улицы уже дошли, но я предпочитаю первоисточники.
* * *
Рассказывал он, как зачитывают опись: без прилагательных, с датами. Ормунд Хорн, его дед и патриарх Медных, умер две недели назад. Сегодня в полдень семейный нотариус мэтр Вилкс огласил завещание. Клан, особняк на Медном холме и клад в сокровищнице под гномьим замком переходят к внуку Северину при одном условии: в течение тридцати дней со дня оглашения тот вступает в брак, заключённый через лицензированную человеческую сваху, и брачная печать на контракте загорается. Цвет не оговорён. Если условие не выполнено, всё отходит двоюродному брату Северина, Гордону Хорну.
— Человеческая сваха, — повторила я.
— Это подчёркнуто. Дважды, — он достал из внутреннего кармана сложенный лист плотной бумаги и положил передо мной. — Выписка. Заверена.
Гербовая бумага Медного клана с тиснением в виде свернувшегося ящера, три красные печати мэтра Вилкса. Слова «лицензированная человеческая сваха» и правда были подчёркнуты дважды, почерк в цитате из завещания крупный, старомодный, с завитушками на заглавных. Сургуч на одной из печатей пошёл трещиной, словно бумагу носили при себе не один день, а не получили сегодня в полдень. Я отметила это машинально, как отмечаю пятно на анкете, и отложила выписку.
— Почему человеческая? — спросила я. — Почему не драконья? Драконы сватаются через матерей. Ваша матушка, полагаю, не откажется подыскать вам невесту.
По лицу у него прошла тень, быстрая, как от птицы над мостовой.
— Моя мать уже подыскала. Семь. Список у неё был готов за час до оглашения. Но завещание исключает драконьих матерей из процедуры. Там так и написано: «без участия Ингрид». Дед не любил полумеры.
— А вы?
— Я тоже.
— Вы были с ним близки?
— Нет, — коротко ответил Северин Хорн.
Дзинь.
На этот раз он даже не взглянул наверх. Лицо у него было неподвижное, гладкое, как медный поднос. Только зрачок вытянулся в нитку и снова расширился.
— Дед был в своём праве, — продолжил он ровно. — Это его клад и его клан. Он мог отдать их хоть королевскому зверинцу. Я уважаю его волю и не держу на него зла.
Колокольчик зазвенел так, что качнулся на крючке.
Я положила перо. Графа 34, «склонность к драматизму»: почти нулевая. Графа 35, «способность признать собственные чувства»: отсутствует, причём демонстративно. За пять лет под колокольчиком мне лгали многие мужчины, обычно про деньги, возраст, храп и бывших жён. Этот не ошибся ни в одной цифре, дате или имени. Неправду он говорил только о себе.
— Господин Хорн, у меня есть предложение. Вы пока будете говорить только факты, а чувства оставим на потом. Колокольчик гильдейский, на него выписана отдельная страховка, но если он сорвётся с крючка, ремонт за ваш счёт.
— Я не говорил о чувствах, — заметил он.
— Именно поэтому он и звенит.
Он помолчал, потом откинулся назад, и кресло под ним снова издало вздох.
— Факты, — согласился он. — Хорошо. Факт первый: мне нужна жена, с которой загорится печать, за тридцать дней. Факт второй: в Арвене семнадцать дневных свах. Из тех, к кому я успел зайти до вечера, Корро гадает по звёздам, мадам Пульхерия на Рыночной сватает только вдовцов, а ещё трое, узнав, кто я, вспомнили про очередь до осени. Факт третий: у вас на вывеске написано «сто процентов». Пугливость невесты меня, в отличие от деда, не волнует. Вы найдёте, кто подходит. Вы ведь считаете по таблице?
— По Таблице. Девяносто девять граф, — я произнесла это так, что он, кажется, услышал заглавную букву. — Для этого вам нужно заполнить анкету.
Я достала из ящика бланк. Шесть листов, сшитых вощёной ниткой, с гильдейским клеймом, и в конце мои собственные двадцать две графы, вписанные от руки: Гильдия до сих пор не утвердила новую форму. Положила перед ним и придвинула чернильницу.
Он посмотрел на бланк. На чернильницу. На меня.
— Не буду.
— Простите, что именно?
— Заполнять это, — он ухватил верхний лист за уголок двумя пальцами, как салфетку над блюдом, которого не заказывал. — «Графа семь. Храп». «Графа девятнадцать. Отношение к чесноку». «Графа двадцать три. Домашние животные, имеющиеся и желаемые». Госпожа Вейс, мне сто двенадцать лет. У меня нет времени объяснять незнакомой женщине, храплю ли я.
— А на незнакомую жену время есть? — поинтересовалась я.
— Это другое. Жена узнает, храплю ли я, без всяких анкет, — он отпустил уголок. — Вы сваха. Посмотрите на меня и угадайте.
Где-то за моей спиной, над картотекой, скрипнула рама. Я не обернулась, но и так знала, что бабушка вернулась из пейзажа и теперь висит на своём месте, в лиловом, с веером, и смотрит на нас в лорнет. Его я чувствовала затылком.
— Господин Хорн, — я взяла тот тон, каким говорю с оборотнями за неделю до полнолуния. — Гадалки работают на бульваре Белых лип, по три кольца за гороскоп. Я сваха. Моё ремесло стоит на том, что я знаю о клиенте больше, чем он сам о себе. Без анкеты я не подберу вам даже кошку.
— Кошку я не прошу, — отрезал он.
— Без ваших ответов Таблица ничего не покажет, — терпеливо продолжила я. — Без сверки я не могу поручиться, что печать загорится. А раз так, контракта не будет. Это не моя прихоть, а статья шестая Кодекса.
— Тогда угадайте без Таблицы. Ваша бабушка угадала.
— Моя бабушка была гением, и ей за это многое прощали. Я всего лишь методист.
Над картотекой кто-то фыркнул.
Северин Хорн поднял глаза поверх моей головы и некоторое время смотрел туда не мигая. Потом встал (кресло облегчённо скрипнуло), обошёл мой стол, остановился перед портретом и поклонился, но не картине и не старушке, а даме, которую давно знал по рассказам и наконец встретил.
— Госпожа Лукреция, дед велел передать, что помнит вас. Я опоздал на два года. Прошу прощения.
Я обернулась. Бабушка сидела в нарисованном кресле, веер сложен, лорнет опущен, и молчала. Не готовила колкость, а просто смотрела на дракона. Краски на портрете стали тёплыми и чуть влажными, как бывает, когда в комнате кто-то долго дышит на холсты.
— Ты похож, — проговорила она наконец. — Только он чаще улыбался.
— Я знаю.
Колокольчик промолчал.
* * *
Деньги начались тогда, когда я решила, что разговор окончен.
Я вернула бланк в стопку, закрыла журнал и объявила, что, к моему глубокому сожалению, контора Вейс не принимает клиентов без анкеты, а мадам Пульхерия на Рыночной, возможно, сделает для него исключение, если он предъявит справку о вдовстве. Говорила я вежливо и твёрдо, с чувством человека, который из гордости выбрасывает в окно последний кусок хлеба. Двадцать девять дней. Триста шесть на счету. Пианино с «ре».
— И сколько же?
— О чём вы?
— Сколько стоит ваш методизм, госпожа Вейс. Вы назовёте сумму, я её заплачу, и вы найдёте способ работать без анкеты. Или с анкетой, но так, чтобы я не писал в ней про чеснок.
Вот тут мне следовало ответить «нисколько», встать и открыть дверь. Бабушка так и сделала бы. Мама тоже. Я открыла рот, и из него вышло:
— Тысяча двести союзов.
Эту цифру я назвала, чтобы он ушёл. Это была сумма моего долга, круглая и неприличная. За межрасовую пару я брала двадцать. Графское сватовство бабушка однажды оценила в триста и до конца жизни считала, что переборщила. Такие деньги, если верить «Вестнику», платили за принцесс, и то не за всех.
Северин Хорн даже не моргнул.
— Согласен. Тысяча двести.
Колокольчик молчал. Я смотрела на него и ждала, что он одумается. Медь висела неподвижно.
— И вдвое, — добавил дракон. — Если печать загорится золотом.
За ширмой ничего не упало, потому что Гримбальд ушёл домой в восемь. Но я почти услышала, как там сама собой валится с полки амбарная книга. Две тысячи четыреста союзов. Долг, аттестация, жалованье Гримбальду на три года вперёд, овёс Купидону до конца его дней.
— Золотом печать горит раз в десять лет, — голос у меня вышел не таким сухим, как хотелось бы. — У меня за пять лет не было ни разу. У бабушки четыре раза за шестьдесят. Вы предлагаете деньги за то, чего почти не бывает.
— Поэтому и предлагаю. Не люблю платить за то, что бывает.
Я оглянулась на портрет. Бабушка подняла лорнет и сделала вид, что разглядывает лепнину на потолке.
— Задаток, — напомнила я. — По статье тридцатой гонорар свахи выплачивается после того, как печать загорится, а до того она вправе взять не больше десятой части. Сто двадцать союзов. Если от сватовства откажетесь вы, они остаются у меня. Если откажусь я, верну.
— Вы откажетесь? — поинтересовался он.
— Если вы не заполните анкету, да.
— Это мы посмотрим.
Колокольчик почему-то промолчал, хотя мне это «посмотрим» показалось враньём от первой буквы до последней.
Дальше шла работа, а её я умею лучше всего, и мне полегчало. Я достала гильдейский бланк договора на сватовство и начала заполнять. Стороны: контора Вейс в лице свахи Корделии Вейс и господин Северин Хорн, Медный клан, сто двенадцать лет. Предмет: подбор супруги для заключения союза в течение тридцати дней с момента оглашения завещания. Гонорар. Задаток. Условия расторжения.
Он читал вверх ногами, пока я писала, и это было невыносимо: он заканчивал фразу раньше меня. Один раз он молча постучал пальцем по слову «оглашения», и я без единого звука исправила «оглошения». Кисть у него была большая, с коротко остриженными ногтями, и воздух над ней дрожал, как над мостовой в жаркий полдень.
— Пункт девятый, — потребовал он, едва я дописала последний лист. — Добавьте.
— Что добавить?
— «Сваха обязуется не представлять клиенту кандидаток из списка, составленного леди Ингрид Хорн, без его отдельного согласия».
Я подняла глаза.
— Ваша мать знает, что вы здесь?
— Узнает к утру. У неё на Медном холме осведомителей больше, чем у городской стражи, — он поправил манжету. — Она к вам придёт со списком и будет звать вас «милочкой». Не обращайте внимания, королеву она называет так же. Потом она потребует, чтобы вы начали с её семи дракониц.
— А если её драконицы подойдут лучше?
— Не подойдут. Я с ними знаком. С тремя мы вместе росли, с двумя я был помолвлен, а две меня боятся. Пишите пункт девятый.
«Был помолвлен» прозвучало так ровно, что я покосилась на колокольчик. Тот молчал. Значит, был. Дважды. Графа 51, «прежние помолвки и их исход»: я бы многое дала, чтобы узнать, чем они кончились. Я дописала пункт девятый. Потом, подумав, добавила десятый: «Клиент обязуется в течение трёх дней предоставить свахе сведения о себе в объёме, достаточном для проведения сверки по Таблице Вейс, в любой удобной ему форме». Повернула лист к нему.
Он прочёл. Долго смотрел на слова «в любой удобной ему форме».
— Это компромисс? — уточнил он.
— Это лазейка, — объяснила я. — Для вас. Напишите письмо, станцуйте, пришлите камердинера, пусть расскажет, храпите ли вы. Но через три дня мне нужны ответы на девяносто девять вопросов. Иначе я возвращаю задаток.
— У меня нет камердинера, — признался он.
— Тогда танцуйте.
Он посмотрел на меня так, будто мышь, которую он держал за хвост, повернулась и пискнула в ответ, и я впервые заметила у него в уголках глаз морщинки. Не от возраста. От того, что он когда-то часто щурился на солнце или смеялся. Сейчас лицо оставалось серьёзным.
— Дайте перо.
Я протянула ему своё. Он обмакнул его в зелёные чернила, поморщился на цвет и подписал. Росчерк у него оказался мелкий, острый, без единого завитка, будто каждая лишняя черта стоила денег. Потом он положил перо на стол.
— Теперь ваша печать и конторская.
Я потянулась к ящику, и в эту секунду Купидон наконец решил, что пора.
Всю беседу голубь просидел на дверце клетки, распушившись, как муфта, и переминался с ноги на ногу. А тут сложил крылья, спрыгнул на край моего стола, тяжело, как мешок с овсом, прошествовал по договору, оставив на пункте девятом отпечаток розовой лапы, и со всей казённой ненавистью вцепился дракону в палец.
Я вскочила.
— Купидон!
Северин Хорн не отдёрнул руку. Он разглядывал повисшего голубя, как прицепившийся к рукаву репей, с лёгким недоумением и без всякой злости. Купидон топорщил перья и, кажется, был готов умереть, но не отпустить.
— Он всех так? — спросил дракон.
— Бабушка говорила, только тех, кто кому-нибудь не пара.
— И кому же я не пара, например?
Ответить я не успела. Купидон разжал клюв, отскочил назад, сел на собственный хвост посреди договора и затряс головой. Перья у него на шее встали дыбом, а потом медленно улеглись. Он разевал и захлопывал клюв, как человек, который отхлебнул слишком горячего чаю и пытается сохранить достоинство.
— Он обжёгся, — я не верила своим глазам.
— У меня кровь горячая. Это у всех Медных. Чай в руках остывает за полчаса, а не за пять минут. Удобно зимой.
Купидон смерил его долгим оскорблённым взглядом, слетел со стола и ушёл к себе в клетку пешком, вперевалку, не оглядываясь. Залез внутрь, отвернулся к стене и больше в тот вечер не издал ни звука.
На пальце у дракона темнела треугольная ссадина. Он слизнул выступившую каплю, по-кошачьи, не задумываясь, и я отвела взгляд, потому что покраснела, а это было абсурдно. Графа 70, «бытовые привычки, способные вызвать раздражение у супруга»: я не знала, куда записать то, что почувствовала, но точно не в эту графу.
— Через час заживёт, — он опередил мой вопрос и подвинул ко мне договор. — Печать.
Я поставила свою, с номером лицензии, и конторскую, с двумя переплетёнными руками. Зелёный сургуч пах мёдом и воском. Я прижала печать и подержала дольше, чем нужно: у меня впервые за пять лет дрожали руки, и клиенту незачем было это видеть.
Он достал из кармана тяжёлый кожаный кошелёк и отсчитал на угол стола сто двадцать союзов. Золото легло столбиками по десять. Каждая монета оказалась тёплой, когда я до неё дотронулась.
— Расписку, будьте добры.
Я написала её. Он сложил листок вчетверо и убрал во внутренний карман, туда же, где лежала выписка из завещания.
— Через три дня, — он поднялся. — Сведения в объёме, достаточном для сверки. В любой удобной мне форме.
— Если вы будете танцевать, предупредите заранее. Смотровая на втором этаже, там пианино. Оно играет «ре».
У двери он обернулся, и я увидела, что он почти улыбается: в глазах, но не на губах, будто туда ей запрещалось спускаться без отдельного разрешения клана.
— Спокойной ночи, госпожа Вейс. Госпожа Лукреция.
Бабушка подняла веер в ответ.
Дверь закрылась. Шаги ушли вниз по Сиреневой, ровные, лёгкие для существа размером с карету. Я заперла дверь на засов, на цепочку и на щеколду, которую мы не задвигали со времён наводнения, и вернулась к столу. Договор лежал на месте. Задаток стоял столбиками. Моё зелёное перо было тёплым, как ручка чайника.
Бланка анкеты на столе не было.
Я заглянула под журнал, под стол, под кресло, в мусорную корзину. Шесть листов с вощёной ниткой и моими двадцатью двумя графами исчезли.
— Он его забрал, — раздался у меня за спиной бабушкин голос. — Когда ты ставила печать. Сложил вдвое и сунул в карман, как вор кошелёк. Очень ловко. Ормунд так таскал у меня печенье.
— И ты промолчала?
— Птичка, я видела, как дракон крадёт анкету, которую только что отказался заполнять. Неужели ты думаешь, что я стала бы ему мешать?
* * *
Наверху, на кухне, было холодно. Печь я топила утром, и к ночи она остыла, но заметила я это только теперь: два часа просидела рядом с существом, которое грело, как жаровня. Я поставила чайник на горелку, хотела снять очки, чтобы потереть переносицу, и обнаружила, что весь вечер они были у меня на лбу. Туда я сдвигаю их, когда злюсь. Выходит, сердилась я с той минуты, как сняла цепочку.
Бабушка перешла в натюрморт с грушами над кухонным столом. Помещалась она там неудобно: груши были крупные, кувшин тоже, и она пристраивалась с краю рамы, подобрав лиловую юбку, как дама, которая села в переполненный дилижанс и не собирается этого показывать.
— Тысяча двести, — напомнила она.
— Я знаю.
— Я не осуждаю. Я считаю, — она поправила кружевной воротник. — Знаешь, сколько я взяла с его деда?
— Ты говорила. Три серебряных кольца.
— И банку вишнёвого варенья, — с удовольствием уточнила бабушка. — Сварил его сам. Дракон. Восемьдесят лет назад, когда его сородичи ещё не ходили по нижнему городу без охраны. Принёс в корзинке, укрытой салфеткой. Пересолил.
— Варенье — солью? — переспросила я.
— Он не знал, что туда не кладут соль, — голос у бабушки потеплел, а груши вокруг неё чуть потемнели. — У каждого Хорна, птичка, есть одна вещь, которую он делает неправильно, но от всей души. У Ормунда вот это. Интересно, что у этого.
— Этот ворует анкеты, — буркнула я.
— Это он делает правильно. И без всякой души. Что-то другое.
Засвистел чайник. Я заварила чабрец в синей кружке со сколом и села за стол под натюрмортом. Задаток я принесла с собой в жестяной коробке из-под печенья: ключ от несгораемого шкафа был только у Гримбальда, а тот ушёл домой. Монеты всё ещё грели ладонь. Обычное золото так долго жар не хранит. Может быть, дело в драконе; в Гильдейском училище об этом не рассказывали.
Сто двадцать плюс триста шесть. Четыреста двадцать шесть. Не хватает семисот семидесяти четырёх. Двадцать девять дней.
Ему нужна жена за тридцать.
Два числа, связанные узлом, пока я отвернулась. Если через тридцать дней у Северина Хорна будет жена и загорится печать, у меня будут деньги и контора. Если нет, через двадцать девять дней придут «Золотохват и сыновья», а на следующий день весь Арвен узнает, что сваха Вейс взялась за дракона и провалилась. «Сто процентов» на вывеске можно будет закрашивать.
И сватать мне предстояло клиента, который называл себя безразличным к собственной невесте и врал об этом так, что колокольчик качался на крючке. Которому нужна не жена, а загоревшаяся печать, а её не обманешь ни зельем, ни выгодой. Все мои сто восемьдесят шесть пар хотели жениться, потому у них всё и сработало. Этому требовались наследство и покой.
Я ухватилась за спасательный круг, отличный, золотой. Только к нему был привязан камень весом примерно с дракона.
— Птичка, — бабушка смотрела на меня из-за кувшина, и голос у неё был непривычно мягкий. — Ты думаешь слишком громко. У меня от тебя груши вянут.
— Кажется, я совершила ошибку, — призналась я.
— Ты заключила сделку. Это разные вещи, — бабушка помолчала. — Ошибка была бы, если бы ты его не впустила.
— А это почему?
Она не ответила. Отвернулась и стала пересчитывать груши, хотя их было три. Я допила чай, убрала коробку с задатком в шкаф, за банки с крупой, и погасила лампу. И уже на пороге спальни, в темноте, услышала, как бабушка шепчет, не мне, а самой себе, тихо, как над письмом:
— Ну вот, старый ящер. Я его впустила. Дальше она сама.
Я хотела спросить, что это значит, но глупостей за этот вечер я наделала достаточно. Я забралась под одеяло до подбородка и долго смотрела в потолок. За окном шелестела отцветшая сирень. Внизу, в приёмной, во сне ворчал обожжённый голубь. Где-то на Медном холме, в особняке из красного камня, дракон, который не умел улыбаться губами, сидел, наверное, над моей анкетой.
Если, конечно, он не бросил её в камин.
Почему-то от этой мысли мне стало обидно.
Глава 3. Девяносто девять граф
Графа 7. Храп. — Не проверял.¹
¹ Свидетелей нет. Это не жалоба, а констатация.
Анкета клиента С. Хорна, сноска первая из сорока трёх
Гримбальд пересчитал задаток три раза, а потом взял один союз и попробовал на зуб.
— Тёплая монета, — с подозрением объявил он.
— Это от дракона, — объяснила я.
— Золото не бывает тёплым. Оно может быть настоящим или фальшивым, — гном покатал монету по ладони, поднёс к очкам, понюхал. — Настоящее. Тёплое. Непорядок.
Было без двадцати девять. Гримбальд, как всегда, пришёл первым и надел нарукавники, причём левый, прогрызенный, обмотал поверх бечёвкой, чтобы голубь видел: ущерб зафиксирован. Я встретила его с коробкой из-под печенья и бумагами. Гном прочёл договор дважды, водя пальцем по строкам, и на пункте о золотой печати надолго замер.
— Две тысячи четыреста, — выдохнул гном.
— Если золотом. А этого не будет.