— Тысяча двести, — согласился он. — При условии, что печать загорится. Для этого дракону требуется невеста, а вам, чтобы её найти, нужна анкета, — Гримбальд поднял на меня глаза поверх очков. — Она у вас есть?
— Её украл клиент, — буркнула я. Вчера, вместе с моими двадцатью двумя графами.
Гном снял очки, подышал на стёкла и платка опять не достал.
— Двадцать восемь дней, — он открыл амбарную книгу, повернул ключик в латунном замке и вписал аккуратными гномьими цифрами в графу прихода: «Задаток. Хорн С. Сто двадцать».
Подумав, он добавил в графу расхода, ниже вчерашнего овса: «Анкета, бланк, 1 шт. Похищена». Стоили они три гроша. Гримбальд проставил их с таким лицом, будто хоронил родственника.
Купидон сидел в клетке, отвернувшись к стене, и на нас не смотрел. Корм в кормушке остался нетронутым. Я подошла, просунула палец сквозь прутья и погладила его по сизой спине. Он не укусил. Это было так неправильно, что я испугалась.
— Он заболел? — спросила я.
— Он обиделся, — подала голос бабушка из своей рамы. — Ты бы тоже надулась, если бы укусила кого-нибудь и обожглась. Это удар по профессиональной гордости.
* * *
Ровно в девять у конторы остановилась коляска. Я видела её в окно: лёгкая, на высоких колёсах, тёмно-зелёная, с медным ящером на дверце. Из неё в самом буквальном смысле выпал юноша. Сначала показалась нога в клетчатой штанине, нащупала подножку, промахнулась, и следом за ней на мостовую вывалилось всё остальное: длинные руки, кожаная папка, шляпа и огненно-рыжая голова.
Он встал, подобрал шляпу, уронил папку, снова наклонился за ней и оглянулся, проверяя, видел ли кто-нибудь. Свидетелями оказались господин Мёрк на крыльце своей лавки, пекарь с лотком булок, две барышни с корзинками и я.
Юноша взбежал на наше крыльцо, перепрыгнув через ступеньку, и постучал. Три раза, ровно, точно как вчера. Видимо, в клане Хорнов этому учили с колыбели.
— Открыто, входите! — крикнула я.
Он вошёл, снял шляпу, и я увидела, что уши у него горят, как два фонаря на Медном мосту. Веснушки на носу, на скулах и даже на веках, тонкая шея, торчащая из воротника, который явно повязывали дома по чьему-то строгому указанию. Графа 12, «волнение при первой встрече»: зашкаливает.
— Госпожа Вейс? Корделия Вейс?
— Она самая.
— Ларс Хорн. Секретарь. Секретарь кузена. То есть секретарь главы Медного клана, — он сбился, покраснел ещё сильнее, хотя это казалось уже невозможным, и подал мне папку обеими руками, как подушечку с кольцами. — Кузен велел передать. И сказать. Сейчас.
Он вытащил из кармана записку, развернул и прочитал с выражением, как читают стихи на школьном празднике:
— «Сведения в объёме, достаточном для сверки. Форма удобная мне». Всё.
Колокольчик молчал. Ларс посмотрел на него с таким облегчением, что стало ясно: про эту медяшку его тоже предупредили.
В папке лежала моя анкета. Шесть листов с вощёной ниткой, слегка помятые на сгибе, там, где он вчера сложил их вдвое. Каждая графа была заполнена мелким, острым, экономным почерком без единого завитка. И почти в каждой стояла маленькая цифра, а на полях, сбоку, сверху, снизу, наискосок и даже вокруг гильдейского клейма, вились пояснения. Как я потом подсчитала, сносок было сорок три.
— Он что, не спал? — поинтересовалась я.
— Кузен не спит, когда работает, — с гордостью сообщил Ларс. — Он сел в кабинете в одиннадцать и вышел в шесть. Я принёс ему кофе четыре раза. Он попросил ещё сургуча и словарь. А потом сказал, что анкета составлена кем-то, кто ненавидит человечество, и что он хотел бы с этим автором познакомиться поближе.
Я подняла глаза от бумаг. Ларс понял, что сболтнул, и уши у него из фонарей сделались костром.
— То есть не в том смысле. Он не то имел в виду, — Ларс сглотнул. — Он, наверное, не знал, что анкету составили вы.
— Знал, — возразила я. — Двадцать две последние графы я вписывала от руки, у меня на них почерк.
— Ох. Тогда это хуже, — пробормотал Ларс.
Я перевернула последний лист, проверить, не забрались ли сноски и туда. Обратная сторона была исписана, но не мелким острым почерком, а другим: круглым, детским, с нажимом, с кляксами и зачёркиваниями. Столбиком.
— Это что у нас… — начала я.
— Это не надо! — Ларс рванулся к папке и остановился, потому что выдирать бумаги из рук у свахи, судя по всему, его тоже не учили. — Это я. В коляске. У меня не было бумаги, а кузен сказал, что оборот всё равно никто не читает. Это черновик. Это совершенно ничего.
Я прочла первые две строки. «Любовь — как кровь, она течёт по жилам, и вновь…» Последнее слово было зачёркнуто трижды и заменено на «вдруг», которое постигла та же участь, а сбоку стоял вопросительный знак.
— «Вновь» с «кровью» рифмуется лучше, чем «вдруг», — честно признала я.
— Я знаю, — прошептал Ларс. — Это и ужасно.
* * *
Дверь распахнулась без стука. Так входила в мою контору только одна женщина в Арвене, и всегда с одинаковым грохотом, потому что створка у нас разбухала в дождь, а Жози открывала её бедром.
— Дорогуша! — Жози Бланш закричала ещё на пороге. — Мёрк говорит, вчера у тебя без четверти десять был рыжий великан в зелёном плаще и ушёл после полуночи! Пекарь клянётся, что это дракон! А фонарщик видел, что с Медного холма и что у него на пальце была кровь! Мёрк уже предложил мне скидку на венок для тебя, на случай если ты… ой.
Она увидела Ларса, а он её.
Через мою контору прошли тысячи первых взглядов: гномы оценивают, эльфы опускают ресницы, оборотни принюхиваются. Ларс Хорн уставился на Жози так, как, наверное, его прадед-ящер на первую в жизни груду золота. Папка выпала у него из рук. Уши погасли, потому что вся кровь, видимо, ушла куда-то в другое место.
Жози стояла в дверях, пышная, в платье цвета абрикоса, с булавками во рту, с которыми прибежала прямо из-за раскроечного стола, со следом мелка на щеке и портновской лентой на плече.
— Это кто? — спросила она сквозь булавки, не отводя от юноши глаз.
— Ларс Хорн, — отозвалась я. — Секретарь дракона. Кузен.
— Тоже с крыльями?
— Тоже, хотя пока помельче.
Жози вынула булавки изо рта, воткнула их в подушечку, сделала два шага и обошла Ларса, как манекен.
— Плечи узкие. Но это возрастное. Рукав короток на два пальца. Кто тебе шил?
— М-мама шила.
— Маме передай, что руки у тебя растут быстрее, чем она шьёт, — Жози сняла ленту, смерила его руку до запястья и записала мелком на собственной ладони. — Боги. Сколько тебе, дорогуша?
— Девятнадцать лет, — Ларс произнёс это так, будто от ответа зависела его жизнь.
Колокольчик молчал: на враньё у Ларса Хорна сейчас не осталось бы ни сил, ни соображения. Я подобрала папку с пола и, сама не знаю зачем, видимо по привычке дополнять карточку, выдала:
— Он пишет стихи.
— Не надо! — простонал Ларс.
— Ну-ка покажи, — Жози протянула руку.
Дракон, кузен главы клана, существо, которое лет через двести вырастет размером с карету, отдал ей лист, не дыша. Жози прочитала, шевеля губами, и сдвинула брови.
— «Кровь». Дорогуша, никогда не рифмуй любовь с кровью. Я шью свадебные платья десять лет и говорю тебе: после этого слова ни одна невеста ничего не купит. А «вновь» — это для приказчиков, они так на открытках пишут. Возьми «бровь».
— Это как? — растерялся Ларс.
— «Любовь — как бровь», — Жози задумалась. — Нет. Хотя… Нет. Ладно, найдём. Приходи, я тебе рукав отпущу, там есть запас.
Она вернула ему лист, подмигнула и повернулась ко мне. Ларс стоял, прижимая стихи к груди, и я видела, как он медленно складывает в голове фразу «приходи, я тебе рукав отпущу» и понимает, что его пригласили.
— Мне надо идти, — он не сводил глаз с Жози. — Кузен ждёт. Кузен велел. До свидания. Госпожа Вейс. Госпожа… — он запнулся.
— Бланш. Жози.
— До свидания, Жози, — выговорил Ларс, как пароль, и вышел.
В окно я видела, как он сел в коляску со второй попытки и уехал со шляпой в руках. Господин Мёрк приподнял ему вслед свою.
— Какой милый мальчик.
— Он в тебя влюбился, — заметила я.
— Дорогуша, в меня все влюбляются. Это не повод, — она уселась на край моего стола, раздавив под собой журнал приёма, и наклонилась ко мне. — Рассказывай. Дракон. Какой он?
— Обыкновенный клиент, — отрезала я.
Колокольчик над нами отозвался таким чистым, долгим и звонким «дзинь», что Гримбальд за ширмой уронил перо.
Жози расплылась в сладкой улыбке пекаря, которому заказали свадебный торт на триста гостей.
— Так-так. Продолжай.
— Высокий. Рыжий. Неприятный. Читает вверх ногами. Отказался от анкеты, а потом её украл. Платит тысячу двести союзов.
Колокольчик промолчал. Жози, которая знала про закладную, присвистнула.
— Сколько-сколько ты сказала?
— И вдвое, если печать загорится золотом.
— Ну, это всё объясняет, — Жози сползла со стола и отряхнула юбку. — Неприятный, читает вверх ногами и платит ровно столько, сколько тебе нужно, до последнего гроша. У меня каждый день такие, — она пошла к двери, но обернулась. — Делия. Ты знаешь, что весь квартал уже решил, будто он пришёл свататься к тебе?
— Он пришёл свататься к картотеке, — огрызнулась я.
— Объясни это Мёрку. Он уже заказал лилии.
* * *
Анкету я читала в смотровой, закрыв дверь, потому что в приёмной Гримбальд кашлял, Купидон вздыхал, а бабушка каждые пять минут спрашивала «ну что там». Пейзаж с озером над диваном пустовал, пианино дремало под вышитой накидкой. Я села у окна, надела очки и взялась за работу как за любую другую: с первой графы, по порядку, с зелёным карандашом для пометок.
Через четверть часа я сняла очки и положила их на подоконник, потому что смеяться в очках неудобно, они подпрыгивают.
Это было возмутительно. Мне попадались эльф, ответивший на все вопросы в стихах, и гном, который на графу «любимый цвет» указал номер краски по каталогу Каменного Предела, и ни над одним из них я не хохотала. Веселиться над клиентскими бумагами непрофессионально.
Графа 3, «Возраст». Ответ: «112». Сноска: «По-человечески 35. По-драконьи „пора бы уже"². ² Цитата. Леди И. Хорн, ежегодно, в день рождения, вместо поздравления».
Графа 19, «Отношение к чесноку». Ответ: «Ем». Сноска: «Не вампир. Если невеста из них, прошу считать ответ окончательным».
Графа 23, «Домашние животные, имеющиеся и желаемые». Ответ: «Нет. Нет». Сноска: «Ваш голубь сюда не относится. Он заслуживает отдельной графы, и я удивлён, что её нет».
Графа 44, «Любимое блюдо». Ответ: «Безразлично». Сноска: «Всё равно подгорит. Не у меня. У того, кто будет готовить рядом».
Графа 58, «Отношение к деньгам». Ответ: «Положительное». Сноска: «Это не единственное, что меня в них интересует, но первое по списку».
Графа 62, «Как вы предпочитаете проводить вечер». Ответ: «Читаю отчёты». Сноска: «Иногда стихи кузена. Это вынужденно и не должно учитываться как предпочтение».
Графа 70, «Бытовые привычки, способные вызвать раздражение у супруга». Ответ: «Читаю вверх ногами». Сноска: «Вы заметили».
Я заметила. И злилась, потому что он был смешной. Не остроумный, как светские молодые люди, которые шутят, чтобы им похлопали, а сухой, будто каждую сноску заверял у нотариуса. Он отказался от анкеты, а потом заполнил её лучше девяти из десяти моих клиентов. Уверял, что у него нет времени, и потратил на неё ночь. А хуже всего было то, что над каждым пояснением я представляла его лицо, и оно получалось у меня почему-то не каменным.
Графа 77, последняя бабушкина: «Почему вы хотите вступить в брак?» Ответ: «Завещание». Сноска: «Здесь ваш колокольчик не звенит. Проверьте при мне».
— Непременно проверю, — пообещала я пустому пейзажу.
За стеной, в «Фата-моргане», засмеялась Жози, громко, на всю Сиреневую, и я вздрогнула: на секунду показалось, что надо мной.
* * *
Статья девятая Кодекса свахи гласит: «Анкета, заполненная вне конторы, подтверждается клиентом устно, в присутствии брачного колокольчика, до проведения сверки». Я отправила записку на Медный холм с мальчишкой из пекарни, и в шесть вечера, за час до закрытия, Северин Хорн вошёл в приёмную, пригнув голову под притолокой.
— Статья девятая. Вы её придумали.
— Хотите проверить? — я протянула ему Кодекс, свой, в истрёпанной синей обложке, с закладками из тесьмы.
Он раскрыл книгу на нужной странице с первой попытки, будто знал, где искать, прочёл и вернул.
— Не придумали, — признал он. — Жаль.
Колокольчик промолчал, и это было почти обидно: я надеялась, что «жаль» окажется враньём.
Купидон, едва дракон вошёл, поднялся на жёрдочке, вытянул шею и замер. Северин встретил его взгляд. Голубь не отвёл глаз, долго, без шипения, с тяжёлым подозрением, как сторожевой пёс, которого однажды уже отругали за гостя. Потом демонстративно повернулся к нему хвостом и притворился спящим.
— Мы договорились? — уточнил Северин.
— Он обдумывает. Садитесь.
Кресло издало вздох. Бабушка подняла лорнет. Гримбальд за ширмой делал вид, что считает, и гонял одну и ту же костяшку туда-сюда.
Я положила анкету между нами. Порядок такой: сваха читает графу вслух, клиент подтверждает или поправляет. Обычно люди при этом краснеют и ёрзают. Северин сидел неподвижно, положив руки на подлокотники, и на каждую графу отвечал «да» таким тоном, будто ставил подпись: на имя, на возраст, на храп, который он не проверял.
Колокольчик молчал. Мы шли по графам, как по лестнице, не пропуская ступенек. Двенадцатая, двадцатая, тридцатая. На следующей, «Готовность терпеть родственников супруга», он написал: «Высокая. Тренировался сто двенадцать лет на своих». Я прочла это вслух, он подтвердил, медь над нами не отозвалась, а бабушка у меня за спиной коротко хихикнула в веер.
На сорок седьмой ровный ход сбился.
Графа 47, «Страхи». Ответ в одно слово: «Нет». Без сноски, и среди соседних граф, обвешанных пояснениями, это «нет» торчало, как голый столб.
— Всё верно, — подтвердил Северин.
Колокольчик зазвенел. Не громко: тихо и как-то задумчиво, словно сам не был уверен, стоит ли.
Мы посмотрели друг на друга.
— Исправлять будете?
— Не стану.
— Тогда я поставлю пометку «ответ не подтверждён».
— Как положено, так и делайте.
Я вывела её мелко, на полях, там, где полагалось бы стоять сноске. Мне до зуда хотелось спросить, чего он боится. У оборотней это серебро, у гномов бедность, у эльфов страх выглядеть смешными, у фей вторники без любви. А что пугает дракона, у которого самый большой клад в Арвене после королевского? Но сваха не спрашивает о том, на что клиент отказался отвечать. Статья восьмая. Её я тоже не придумала.
— Графа пятьдесят первая. Прежние помолвки и их исход.
— Две. Обе расторгнуты по взаимному облегчению.
Колокольчик промолчал.
— Графа шестьдесят шестая. Предпочтительная температура в спальне.
Он поднял на меня глаза. Я уткнулась в лист, где стояло: «Жарко. Это не предпочтение, а физиология. Невеста может открыть окно. Я не возражаю. Я не замечу».
— Да, именно так.
Я почувствовала, что краснею, и рассердилась на себя: за пять лет я произнесла слово «спальня» при клиентах, наверное, тысячу раз, и щёки при этом оставались холодными. Это была самая обыкновенная графа. Её заполняли все. От неё зависело, разведутся ли люди через десять лет. Я надвинула очки на нос и перевернула лист, чуть резче, чем нужно.
На восемьдесят восьмой, «Каким вы видите идеального супруга», стояло: «Та, у которой загорится печать».
— Это не ответ, — возразила я.
— Это единственный честный вариант. Всё остальное, что я мог бы написать, ваш колокольчик бы не одобрил.
— Например, что?
— Скажем, «красивая». Мне безразлично, хороша ли она собой.
Колокольчик молчал. Это было правдой. Почему-то от этого мне стало не легче, а тяжелее, будто с меня сняли ношу, а она оказалась подушкой.
На девяносто третьей он меня остановил. Вопрос «Чем вы готовы пожертвовать ради союза» я придумала сама, и ответ там стоял: «Временем». Северин протянул руку через стол и забрал у меня лист.
— Позвольте перо.
Я пододвинула ему своё, но он отодвинул его и достал из внутреннего кармана собственное: тёмное, тяжёлое, с медным наконечником и черенком, стёртым там, где его держат пальцы. Обмакнул в мою чернильницу, поморщился на зелёный цвет, как и вчера, и мелко дописал после «Временем»: «Сном (см. сноску 41)». Под этим номером значилось: «Ночь на заполнение этой анкеты». Он вернул мне лист.
— Теперь верно.
Колокольчик промолчал.
Я взяла его перо, чтобы отметить на полях поправку. Оно было тяжелее моего, тёплое и удивительно удобное, как будто черенок сам ложился в пальцы. Я вывела знак, подумала, дописала заодно скобку, забытую на тридцать первой графе, и машинально, как всегда, сунула перо в свою подставку, рядом с зелёным.
Северин проследил, куда оно отправилось. Ноздри у него чуть раздулись, зрачок вытянулся в нитку, и тут я вспомнила, что его народ ревнует ко всему, что считает своим. Я читала об этом в справочнике Гильдии «О расовых особенностях брачующихся», раздел третий, параграф седьмой: «Не трогайте вещи дракона без приглашения. Не садитесь в его кресло. Не пейте из его чашки. Если вы всё же это сделали, сохраняйте спокойствие и не делайте резких движений».
Он промолчал. Отвёл глаза к окну, на Сиреневую, где зажигали фонари, и обронил:
— Читайте дальше.
Я дошла до девяносто восьмой графы, не делая резких движений. Перо осталось в подставке. Он не попросил его назад.
На девяносто девятой я остановилась.
— Это последняя.
— Я знаю, — он поднялся, и кресло облегчённо скрипнуло. — Её я не заполнил. Можете не читать.
— Почему не заполнили?
— Потому что не знаю, — ответил Северин Хорн.
Колокольчик промолчал. Северин надел плащ, поклонился бабушке, мне и, после короткой заминки, ширме, за которой затаился Гримбальд, и вышел.
* * *
Ночью я сидела на кухне с анкетой и чаем. Чабрец заварился горький, я его передержала, потому что зачиталась. Бабушка устроилась в натюрморте, между кувшином и самой большой грушей, и заглядывала мне в бумаги, хотя для этого ей приходилось перегибаться через край рамы так, что лорнет постукивал о позолоту.
— Сноска двадцать шестая. Перелистни назад, я не дочитала.
Я вернула страницу. Сноска относилась к графе «Музыкальные предпочтения» и гласила: «Не пою. Дед пел. Я слушал. Это не предпочтение, это воспоминание, его можно не учитывать».
Бабушка долго молчала.
— Он пел, — наконец проговорила она. — Ормунд. Ужасно. Басом, на весь Нижний порт. Тильда затыкала уши ватой и говорила, что за сорок лет выучила все драконьи баллады наизусть, а слышала только две.
— Кто такая Тильда? — переспросила я.
— Его жена, птичка. Моя подруга. Швея, — бабушка посмотрела на меня поверх лорнета с упрёком. — Я тебе двести раз рассказывала про Ормунда, а ты не помнишь, как её звали?
— Ты всегда говорила «моя подруга швея».
— Значит, я была неправа, — сдалась бабушка, и это было так на неё не похоже, что я поставила чашку.
Она откинулась в нарисованной тени кувшина. Краски на портрете стали глубже и теплее, как бывает, когда она что-нибудь вспоминает.
— Я сватала его деда. Красивый был ящер. Пришёл в первый раз в дождь, в восьмом часу вечера, хотя контора закрывалась в шесть. Стоял на крыльце, вода с него текла ручьями и шипела, так он был горяч. Говорит: «Мне нужна невеста, которая не испугается». А я ему: «Таких не бывает, господин Хорн, бывают такие, которые не показывают». Он расхохотался. Громко, у меня зазвенели стёкла в шкафу. А этот твой не смеётся.
— Он не мой, — буркнула я.
Колокольчика на кухне не было. Бабушка покосилась на меня так, будто он был.
— На свадьбе Ормунда этот твой не мой стоял у стены, — продолжила она. — Тридцать два года, по-драконьи мальчишка, тощий, рыжий, как этот Ларс, только злее. Мать его не явилась, сказалась больной. А он пришёл. Один. Смотрел на Тильду так, будто она украла у него деда. А Тильда, она была умница, подошла к нему с куском торта: «Я не умею готовить драконью еду. Научишь?» И он её научил. Через полгода я сама видела его у неё на кухне за чисткой рыбы. Сорок лет потом так и ходил: рыба, дрова, её счета, которые он читал вверх ногами.
— А потом?
— Потом она умерла, — просто ответила бабушка. — Сорок лет назад. Ормунд остался один, а мальчик больше не приходил: кухни не стало. И, судя по письмам, улыбаться разучился. Ормунд за него очень боялся. Писал мне: «Лукреция, он считает, что если не любить, то и терять нечего. Я его этому не учил. Он сам дошёл».
Я нашла в анкете графу сорок седьмую: «Страхи: нет», и рядом свою зелёную пометку: «ответ не подтверждён».
— Зачем ты мне это рассказываешь? Это же не для анкеты.
— Птичка, всё на свете для анкеты. Просто не всё в неё помещается.
Она ушла из натюрморта так же внезапно, как всегда, оставив за собой три груши и кувшин. Я слышала, как где-то внизу, в приёмной, скрипнула рама: бабушка, наверное, села над картотекой и сделала вид, что спит.
Я осталась одна с анкетой и холодным чаем. Открыла конец. Девяносто девятая графа, которую я добавила в Таблицу год назад и над формулировкой которой билась две недели: «Чего вы ждёте от брака, кроме самого брака?»
Пустая строка. Ни слова. Только в самом конце, мелко, острым почерком, крошечная звёздочка, знак сноски.
Я просмотрела все шесть листов. Поля, обороты, пространство вокруг гильдейского клейма, даже Ларсовы стихи, перечёркнутые «вновь» и «вдруг». Сорок три сноски с номерами. Ни одной со звёздочкой.
Она торчала в конце пустой графы, как гвоздь, на котором ещё ничего не висит. Ни того, чего он ждёт, ни даже «не знаю». Он просто оставил место.
Я закрыла анкету и легла. Уже под одеялом, в темноте, меня настигла совершенно непрофессиональная мысль: что окажется в этой сноске, мне хотелось выяснить сильнее, чем то, кого выдаст ему завтра Таблица.
Глава 4. Образец заполнения
Статья 23. Сверка производится по всей картотеке, без изъятий. Сваха, исключившая из сверки хотя бы одну карточку по личным причинам, обязана указать их в журнале приёма.
Кодекс свахи. Подчёркнуто зелёными чернилами, на полях пометка: «Зачем такое писать? Кто станет исключать?»
Таблица Вейс стояла в простенке между картотекой и окном, под чехлом из вылинявшего бархата, и снимать этот чехол я всегда любила, как другие любят поднимать крышку рояля.
Под бархатом был пюпитр из морёного дуба высотой мне по грудь, а на нём доска. Девяносто девять ячеек в одиннадцать рядов, каждая размером с монету. Семьдесят семь бабушкиных, с латунными ободками, потемневшими от шестидесяти трёх лет прикосновений. Двадцать две мои, со стальными, ещё светлыми. По бокам прорези: в левую вставляешь карточку клиента, в правую кандидата, и там, где ответы сходятся, загорается свет, а где нет, остаётся темнота. Внизу, под стеклом, узкое окошко, в котором из серебряной пыли складывается число. Доску сделал для бабушки гном-артефактор из Каменного Предела, тот, что потом, к её ужасу, познакомил маму с Хальваром. Бабушка звала его исключительно «этот камнетёс», но пользовалась его работой каждый день.
Карточку Северина Хорна я заполнила с утра, переписав в неё девяносто девять ответов из анкеты. Плотная, кремовая, с гильдейским клеймом, она принимала ответы условными знаками, понятными Таблице. Сноски в эту азбуку не входили. Сорок три пояснения я переписывать не стала, хотя рука, честно говоря, тянулась, а на обороте мелко вывела: «См. анкету. Внимательно». Пустую девяносто девятую графу пометила знаком «нет ответа»: звёздочки доска тоже не различала.
— Двадцать семь, — Гримбальд вышел из-за ширмы с первым ящиком в руках.