Последняя тайна тамплиеров. Рыцари Бургундии

I

Непроглядную тьму то и дело разрывали вспышки молний — но и этот свет был очень слабым из-за плотной стены дождя, чтобы путник мог увидеть дорогу. Её размыло так, что лошадь ступала с трудом: копыта вязли в чёрной жиже, а каждый шаг давался ей тяжким усилием. Всадник не переставал гладить её по мокрой шее, и в этом простом движении было больше отчаяния, чем утешения.

— Потерпи, дорогая. Скоро приедем. Главное — мы живы…

Голос его срывался, и он сам не знал, кого пытается успокоить — лошадь или себя. Страх смерти был сильнее холода, голода и усталости. Снова блеснула молния, и путник различил вдали очертания большого замка.

— Кажется, я вижу монастырь, — в его голосе зазвучали радость и облегчение, такие острые, что к горлу подступил ком. Всё страшное, кажется, осталось позади.

Он не ошибся: вскоре они подъехали к монастырским воротам. Путник спешился — ноги, занемевшие от долгой скачки, едва держали его — и постучал в тяжёлую дубовую дверь. Ему не ответили. Он постучал снова — настойчивее, сильнее, чувствуя, как последние силы утекают вместе с дождевой водой. Наконец лязгнул замок. Дверь отворилась, и на пороге показался монах, укутанный в плащ, плохо защищавший его от дождя.

— Входите. Каждый странник найдёт в монастыре приют, — сказал он, жестом приглашая путника войти в обитель.

— Благодарю вас, отец мой. Но мне нужен отец Антуан. Это очень срочно, — в голосе путника прорвалась тревога, которую он не сумел скрыть.

— Входите же, — повторил монах. — Под этой кровлей всякий путник найдёт ночлег и еду.

Путник вошёл, ведя коня под уздцы. В другой руке он держал большой сверток — бережно, точно хрупкую драгоценность, прижимая его к себе так, словно от этого зависела вся его жизнь.

— Надеюсь, у вас найдётся сухая конюшня и немного овса?

— Разумеется. Я сам отведу вашу лошадь. А вы проходите, погрейтесь — вам принесут еды.

— Благодарю. Но прежде мне нужен отец Антуан. Повторяю — это крайне срочно. Передайте, что я из поместья его брата.

— Передам.

Монах увёл лошадь, а путник прошёл внутрь. В просторном зале весело горел камин — и промёрзший незнакомец не заставил себя долго уговаривать. Он осторожно положил сверток на широкую скамью, снял мокрый плащ и сел у огня, чувствуя, как тепло обжигает занемевшие пальцы. Через несколько минут вернулся монах — и не один: рядом с ним шёл высокий чернявый священник лет тридцати, с прямым, чуть властным взглядом. Путник вскочил, едва не пошатнувшись от слабости, и поклонился.

— Я — отец Антуан. Мне сказали, вы приехали из поместья моего брата. С кем имею честь?

— Не думаю, что моё имя вам знакомо. Мишель Размиер, к вашим услугам. Я служил секретарём у вашего брата. Но я привёз вам кое-кого…

Мишель развернул сверток дрожащими руками. Там, свернувшись калачиком, мирно спал младенец — совсем маленький, нескольких месяцев от роду, ещё не умеющий ходить.

— Имею честь представить вам графа Анри де Суансе. И вынужден сообщить вам страшное: на Суансе напали разбойники. Кто-то из слуг оказался предателем и опустил мост. Замок разграблен. Ваш брат и ваша невестка… их убили, — голос его дрогнул, и последнее слово он произнёс почти шёпотом, точно сама эта фраза жгла ему язык.

Отец Антуан тяжело опустился на скамью и обхватил голову руками. Несколько мгновений он не мог произнести ни звука — только плечи его вздрагивали.

— Что? Нет… Нет, не может быть, — голос его пресёкся; только усилием воли он сдержал рыдания. — Как это случилось? — тихо спросил аббат, не поднимая головы, и в этом вопросе было столько боли, что Мишель невольно отвёл взгляд.

— Было уже поздно, — так же тихо ответил Мишель. — Мы сидели в кабинете — граф, графиня и я. Его сиятельство диктовал мне письмо. Вдруг ворвались разбойники. Граф сражался как лев, но силы были неравны. Видя это, он приказал мне спасти мессира Анри. Я не силён в фехтовании и всё это время прятался, — со стыдом признался Мишель, и щёки его вспыхнули от унижения, но он продолжал: — Тем временем один из этих бродяг схватил госпожу и попытался надругаться над ней. Она кричала мужу, что ей лучше умереть от его руки, чем пережить этот позор. Видя, что битва проиграна, граф пронзил жену мечом, чтобы избавить её от бесчестья, — и сам пал под ударами нескольких клинков. Мне удалось ускользнуть, — всё это Мишель рассказывал, не скрывая слёз, и голос его то и дело срывался на хрип.

— Господи, какой ужас, — прошептал аббат, вытирая лицо ладонью, мокрой не то от слёз, не то от вечной сырости кельи. — Брат мой погиб. Родового гнезда больше нет.

— Нет, что вы — замок уцелел, хотя и сильно пострадал. Крестьяне тоже не избежали беды: разбойники угнали скот. Надеюсь, им удалось кое-что укрыть.

Аббат кивнул и посмотрел на мальчика — и взгляд его, ещё мгновение назад полный отчаяния, странно смягчился, будто этот крошечный спящий комочек был последней нитью, удерживающей его на этом свете.

— Значит, это мой племянник? — Он осторожно взял младенца на руки, и суровые черты его лица смягчились окончательно. — Сколько ему? Я даже не был на крестинах. Брат был очень зол на меня, когда я не принял Анжелику Марье в качестве невестки — её происхождение вызывало сомнения. Но она была очень красива. Храни Господь её душу и душу моего брата, — последние слова он произнёс едва слышно, борясь с новым приступом горя.

— Ему шесть месяцев. Могу лишь сказать, что мадам была прекрасной женой и нежной матерью. Граф и графиня очень любили друг друга. Они были счастливы.

Аббат кивнул, не отрывая взгляда от племянника, точно боялся, что стоит ему моргнуть — и видение исчезнет, потом спохватился:

— Простите — вы, должно быть, устали и голодны. Вам принесут поесть, а после брат Жуль проводит вас в келью. Отдыхайте.

— Благодарю, святой отец.

— Мне нужно позаботиться о малыше. Здесь нет женщин, а ему необходима кормилица, — аббат растерянно умолк, и впервые за весь разговор в его взгляде мелькнула беспомощность человека, привыкшего повелевать, но не умеющего качать колыбель.

— Если позволите, святой отец: моя сестра живёт в деревне неподалёку. Её сыну тоже полгода, а месяц назад она овдовела. Я помогаю ей, как могу. Думаю, она не откажется кормить и маленького Анри.

— Превосходно. Завтра с утра мы отправимся к ней. Нужно также поехать в замок — похоронить брата и его жену, осмотреть разрушения. А потом я поеду в Дижон, к герцогу. Надеюсь, его сиятельство не оставит верных слуг в беде. Отдыхайте. Спокойной ночи. И спасибо вам за всё — о вас я тоже позабочусь.

— Благодарю, святой отец. Спокойной ночи.

— Да хранит вас Господь, — произнёс аббат и вышел, унося на руках единственного наследника угасшего рода — и каждый его шаг был осторожен, точно он нёс не ребёнка, а саму надежду.

Мишель Размиер поужинал и лёг спать в отведённой ему келье. Он вытянулся на жёсткой постели и впервые за долгий день почувствовал себя в безопасности. Какой же бесконечный день. Длинный и страшный. Воспоминания нахлынули вновь, на глаза навернулись слёзы — он смахнул их рукавом и закрыл глаза. Усталость и пережитое дали о себе знать, и спустя несколько минут он уснул, так и не разжав кулака, которым весь вечер бессознательно сжимал край одеяла.

Тем временем в своей келье отец Антуан уложил младенца на кровать. Он долго смотрел на крошечное спящее лицо, точно искал в нём черты погибшего брата.

— Анри де Суансе, — тихо произнёс он, и голос его дрогнул. — Отныне забота о тебе — главное в моей жизни.

Потом аббат преклонил колени перед распятием и долго молился — об упокоении душ брата, невестки и всех, кто погиб от рук разбойников. И вознёс благодарение Господу за то, что тот сохранил невинную жизнь — последнего наследника рода графов де Суансе.

II

На следующий день, поручив монастырь своему верному помощнику, отец Антуан в сопровождении Мишеля Размиера и маленького Анри отправился в деревню. Аббат очень надеялся, что сестра Мишеля согласится стать кормилицей.

Дождь прекратился, и солнечные лучи несмело пробивались сквозь тучи, пытаясь обогреть отсыревшую землю — но дорогу всё ещё развезло, и лошадям приходилось сдерживать шаг, чтобы не увязнуть в раскисшей глине. Путь занял куда больше времени, чем они рассчитывали, и с каждой милей аббат всё сильнее тревожился — успеют ли они засветло, выдержит ли младенец дорогу. Но вскоре впереди показалась маленькая деревушка — она лежала в долине, с одной стороны укрытая лесом, с другой — омываемая рекой. Ничего пасторального в ней не было: несколько деревянных лачуг, обмазанных глиной для тепла, каждая окружена крошечным клочком земли, который крестьяне возделывали для себя. Лишь три дома выделялись среди прочих — они были просторнее и выглядели зажиточнее.

— Вот мы и приехали. Сестра живёт вон в том доме, — сказал Мишель, указав на один из больших домов, и в голосе его прозвучало облегчение пополам с надеждой. — С ней малышу будет хорошо. Она добрая и очень любит детей.

Они спустились с холма и въехали в деревню. Дом Мелисы стоял на самой окраине. Мишель Размиер часто навещал сестру, и деревенские его хорошо знали: многие здоровались с ним при встрече.

У дома путники спешились. Аббат настоял, чтобы Мишель сначала переговорил с сестрой наедине: он не хотел принуждать молодую женщину, хотя власть позволяла ему это сделать, — да и для неё подобная честь, вероятно, оказалась бы неожиданной.

Мишель постучал и вошёл. Мелиса — простая деревенская женщина лет двадцати — что-то помешивала в котелке над огнём. Услышав дверь, она обернулась и узнала брата.

— Мишель! Как хорошо, что ты приехал! — она бросилась к нему и уткнулась в грудь, не сдерживая слёз. Он обнял её и молча погладил по спине, чувствуя, как тревога холодком пробежала по спине: сестра никогда прежде не встречала его так.

— Мелиса, что случилось? — встревожился он.

В те времена женщины — а крестьянки особенно — старились рано. Их выдавали замуж совсем молодыми, и непосильный труд вместе с частыми родами быстро гасили в них молодость.

Мелиса и Мишель родились и выросли в соседней деревне, в бедной многодетной семье, где из двенадцати детей выжило лишь пятеро. Мишель был старшим из них. Крестьянский труд с детства тяготил его — за что он нередко получал от отца. Мишель часто убегал к местному кюре — молодому, по меркам своего времени образованному священнику, который был сослан в эту глушь стараниями завистников, оклеветавших его. Но кюре не падал духом и учил деревенских ребятишек грамоте. Заметив, с каким жаром маленький Мишель тянется к книгам, он обучил его чтению, письму, счёту и немного латыни. Мишель проводил у кюре всё больше времени, пока отец наконец не потерял терпения и жестоко не наказал сына. Мишелю тогда было шестнадцать. После этого он ушёл из дому, скитался по деревням и лесам, пока судьба не смилостивилась над ним: его приютили в замке Суансе. Там, благодаря прилежанию и знаниям, он со временем выбился в секретари. Связь с семьёй он восстановил, но из всей родни по-настоящему понять его смогла лишь сестра. Отец так и не простил сына за то, что тот променял работу на земле на «марание бумаги» — хотя в глубине души, наверное, гордился им.

У Мелисы судьба сложилась иначе. В пятнадцать лет её выдали замуж за зажиточного крестьянина из соседней деревни — вдвое старше её, хотя в те времена на такую разницу в возрасте никто особого внимания не обращал. Мелиса стала хозяйкой в собственном доме. Муж попался ей незлой, и если она не питала к нему страстной любви, то уважала его и была с ним добра. Долгие годы дети у них не рождались. Наконец судьба смилостивилась: Мелиса родила мальчика. Но не прошло и нескольких месяцев, как муж слёг и умер от болезни, оставив её вдовой с грудным ребёнком на руках.

— Что случилось? — повторил Мишель, и голос его дрогнул от дурного предчувствия.

— Мой сын. Мой маленький Пьер. Он умер.

— Умер? Мой племянник умер? Как это могло случиться? — Мишель был потрясён, кровь отхлынула от его лица. Судьба наносила ему удар за ударом, и он почувствовал, как земля будто уходит из-под ног.

— Не знаю. Крошка умер во сне. А я всё не знала, как тебе сообщить. Хорошо, что ты сам приехал. Я не понимаю, как мне теперь жить, что делать. Одной с хозяйством не справиться. Замуж снова не хочу. К родителям возвращаться — тоже. Что же мне делать?

Мелиса опустилась на лавку. Слёзы текли по её лицу, и она не вытирала их. В свои двадцать лет она выглядела моложе сверстниц. Крепкая крестьянская стать её нисколько не портила. Лицо было простым и добрым. Но главным её украшением были глаза — голубые, глубокие, и сейчас в них стояла такая тоска, что у Мишеля сжалось сердце.

Мишель сел рядом и обнял сестру, не зная, какими словами утешить её — да и есть ли вообще такие слова.

— Какое горе. У меня тоже выдались тяжёлые дни. На замок, где я служил, напали разбойники. Моих господ убили, замок разграбили. Мне удалось лишь спасти их маленького сына — ему ещё нет и года.

Сердце Мелисы сжалось от сострадания, и сквозь собственное горе пробилось что-то живое — желание помочь.

— Бедный малыш. И что же с ним теперь? Где он?

— Я отвёз его к дяде — аббату Антуану. Я и приехал затем, чтобы предложить тебе стать кормилицей маленького Анри. Но теперь… теперь я и не знаю, что сказать — ты только что потеряла своего мальчика, — он отвёл взгляд, чувствуя, что просьба его теперь звучит почти кощунственно.

— Молоко у меня ещё не пропало! Я с радостью выкормлю маленького графа, право слово, — в её голосе, дрожащем от слёз, вдруг прозвучала твёрдая решимость. — Иди скажи аббату, что я согласна.

— Он здесь. Ждёт во дворе.

— Здесь? Как же ты мог оставить святого отца дожидаться снаружи — да ещё с грудным ребёнком на руках! Зови их немедленно.

Мелиса вытерла слёзы, а обрадованный Мишель вышел за аббатом.

— Может, это и есть ответ на мои молитвы? — промолвила она себе, и в груди у неё впервые за этот страшный день шевельнулось что-то похожее на покой. — Вот только кто поможет мне справляться с хозяйством? Мишель к этому совершенно не годится.

В комнату вошёл отец Антуан с Анри на руках, а следом — Мишель. Мелиса поклонилась аббату и поцеловала ему руку.

— Святой отец, я буду рада служить вам и вашему племяннику.

— Спасибо, дочь моя. Брат ваш рассказал мне о вашей недавней утрате. Примите мои соболезнования, — голос аббата смягчился искренним сочувствием. — Надеюсь, мой племянник станет вам некоторым утешением.

— Непременно. Какой хорошенький малыш, — она протянула руки, и Анри охотно потянулся к ней; что-то в груди у неё дрогнуло и потеплело. — Мы с ним поладим. Я буду ему заботливой кормилицей. Но вы, верно, устали и проголодались. Присаживайтесь. А я пока уложу его в кроватку моего Пьера.

Едва она попыталась опустить мальчика в кроватку, он заплакал.

— Ах, ты голоден. Сейчас покормлю тебя, — она дала Анри грудь, и тот принялся за еду с завидным аппетитом.

Мужчины терпеливо ждали, пока его сиятельство насытится, деликатно отвернувшись, чтобы не смущать молодую женщину. Когда Анри наконец уснул, Мелиса осторожно уложила его в кроватку, и на лице её, ещё мокром от недавних слёз, мелькнуло подобие улыбки.

— Какое счастье, что молоко у меня не пропало, — сказала она. — Сейчас накрою на стол. Вы же голодны.

— Не откажемся, — согласился Мишель.

После сытного обеда отец Антуан поднялся.

— Благодарю вас, Мелиса. Я рад, что оставляю племянника в надёжных руках. Буду навещать вас как можно чаще. А это вам, — он протянул ей кошелёк с деньгами.

— Я буду заботиться о малютке Анри как о родном сыне, святой отец, — произнесла она твёрдо, и в этих словах было больше клятвы, чем простой любезности.

— Спасибо. А теперь мне нужно проводить в последний путь брата и его жену, — на мгновение лицо аббата снова потемнело от свежей боли.

— Мишель, ты тоже уезжаешь с господином аббатом? — спросила Мелиса.

— Да. Но потом вернусь сюда — сейчас у меня нет другого дома.

— Суансе всегда будет вашим домом, — возразил аббат.

— Благодарю, святой отец, — Мишель слегка покраснел. — Но после всего, что там произошло, мне, наверное, будет нелегко там оставаться. — Несмотря на своё мужество, Мишель был человеком отнюдь не бесстрашным и уже сейчас опасался, что в каждом тёмном углу замка ему будут мерещиться разбойники.

— Приезжай ко мне, — сказала Мелиса. — Нам есть о чём поговорить, посоветоваться — но это не срочно. Сейчас я соберу вам что-нибудь в дорогу.

Она собрала провизию, и отец Антуан с Мишелем отправились в Суансе.

III

Солнце клонилось к закату, когда аббат и Мишель въехали во владения графов де Суансе — верных вассалов герцогов Бургундских.

— Как давно я здесь не бывал, — с тоской произнёс аббат. — Вот закончится лес — и я увижу родовой замок.

Сердце его забилось сильнее, и тревога стиснула грудь. Но в каком виде он найдёт родное гнездо — место, где родился и вырос? Мишель молчал. Да и что тут скажешь? Жаль, что аббат не принял мадам Анжелику и так легко разорвал родственные узы. Но не ему судить: сам он тоже не в ладах с отцом. Мишель знал, что аббат был первенцем и законным наследником титула, но по каким-то причинам отвернулся от мира и принял сан. Должно быть, нелегко смириться с тем, что брат из древнего дворянского рода женился на девушке незнатного происхождения.

Лес расступился, и они въехали в деревню. Несмотря на сгущавшиеся сумерки, аббат успел заметить, что часть домов повреждена, другие уцелели.

— Я позабочусь обо всех. Но где же люди? — сказал Антуан, и в голосе его прозвучала тревога.

Вокруг стояла непривычная тишина; ни в одном окне не мерцал огонёк, и эта тишина давила сильнее, чем вид разрушенных стен.

— Не знаю. Может, прячутся — в домах или в замке, — отозвался Мишель.

— Вероятно. Едем быстрее.

Аббат пришпорил коня и помчался вперёд; Мишель не отставал. Подъехав к замку, Антуан обнаружил, что мост поднят, — и сердце его сжалось от дурного предчувствия: ночь ещё не наступила.

— Зачем поднят мост? Неужели разбойники ещё внутри?

— Не думаю — они ушли тогда же, в ту ночь. Я прятался в конюшне. Странно, что они не тронули лошадей.

— Может, не нашли конюшню. Но как нам войти?

— Позвольте мне.

Мишель вынул рог и затрубил. Спустя некоторое время сверху донёсся голос:

— Кто такие? Мы странников не принимаем!

— Это Поль. Я узнаю его голос. Камергер графа. Верно, уцелевшие слуги охраняют замок, — в голосе Мишеля прозвучало облегчение. Он крикнул: — Поль, это ты?!

— Я! А ты кто?

— Я, Мишель, секретарь графа!

— Мишель! Вот сюрприз. Мы уж думали, тебя убили, а потом кто-то видел, как ты уносил маленького графа. Мы и решили беречь его наследство. Сейчас опущу мост.

Через несколько минут мост опустился, и путники въехали внутрь. Мост тотчас снова поднялся. Мишель и аббат спешились. К ним вышел высокий крепкий светловолосый молодой человек и сразу бросился к Мишелю, не скрывая радости.

— Как я рад тебя видеть! Маленького графа удалось спасти? Где он? И ты привёз священника, чтобы похоронить их светлостей. Добрый вечер, святой отец, — Поль почтительно поцеловал аббату руку.

— Всему своё время, Поль. С маленьким графом всё хорошо — он у кормилицы. Это аббат Антуан де Суансе, брат нашего графа, — да упокоит Господь его душу. Он возьмёт заботу о поместье на себя. И похоронит усопших.

Все осенили себя крёстным знамением.

— Рад вас видеть, святой отец. Что же теперь будет с нами? — в вопросе Поля прозвучала плохо скрытая тревога за судьбу всех, кто остался в замке.

— Прежде всего я хочу поблагодарить вас всех за верность моей семье. О каждом из вас я позабочусь. После похорон отправлюсь к его светлости герцогу Бургундскому — чтобы он утвердил права Анри. Но пройдёмте в замок.

Он направился внутрь; Мишель и Поль последовали за ним. У аббата сжалось сердце. Родной дом. Здесь он родился, здесь вырос — как и все предки де Суансе до него. Пусть он и был старшим сыном, законным наследником, — он избрал путь служения Богу. Отец не препятствовал: кроме него у того было ещё двое сыновей. Так поместье отошло к Арману.

Они вошли. Никто не встретил их — замок казался заброшенным и пустым, и эта пустота отозвалась в груди аббата холодной болью.

— А где же все слуги? И крестьяне из деревни? — спросил аббат.

— Не тревожьтесь, святой отец. Все укрылись в замке, только боятся высунуться. Ну и… — Поль запнулся, отводя глаза.

— Что?

— Шарля — того, что пустил разбойников, — мы повесили.

Аббат молча махнул рукой — лицо его на мгновение исказилось, но он быстро овладел собой.

— После похорон все желающие могут исповедаться. Я отпущу грехи.

— Благодарим, святой отец. Погибших у нас немало: несколько крестьян и дворян из свиты его сиятельства. Разбойников было очень много. Может, их кто нарочно подослал, а?

— Думаете? — аббат задумался, и недоброе предчувствие шевельнулось в груди. Всё могло быть. Если бы Анри погиб, а сам он не снял с себя сан, — титул и поместье достались бы дальнему родственнику, барону де Брезе. Человек честолюбивый, не брезгующий никакими средствами ради своих целей. — Всё возможно, — вздохнул он. — Но сейчас я хочу проститься с братом.