Корпорация Глитферда

Мы все притихли.

– Теорию эволюции выдвинул Чарльз Дарвин. Он выступил со смелым на то время заявлением, что все мы произошли от обезьян. По мне, так никаких доказательств не требуется. Достаточно просто взглянуть на ваш класс со стороны. Но обезьяны хоть и имеют интеллект, но всё равно ведут себя как обезьяны, потому что они первобытны. А вы? – Он осмотрел нас и улыбнулся.

Мы все тихо расселись по местам. Урок прошёл спокойно, её отец рассказывал нам об эволюции и как человек, благодаря своему интеллекту и трудолюбию изменил мир вокруг себя. Кто-то из ребят стал искать в гаджетах информацию о животных. На перемене мои одноклассники стали дразнить друг друга капуцинами и другими названиями обезьян. А я подошёл к отцу учительницы и сказал:

– Зачем вы нас так обозвали? Теперь меня все зовут орангутангом. А мне это не нравиться. И вообще: зачем вы нас нам показали.

– Ты знаешь, мне кажется это хорошо, что тебя так зовут. Благодаря видео вы взглянули на себя со стороны. Подумай: почему ты стал похожим на обезьяну.

– Какая разница почему? Теперь меня так называют. А это может быть на всю жизнь.

– Совсем не обязательно. Твоя жизнь только началась. И если ты проживёшь её человеком, никто никогда не вспомнит, что тебя в детстве назвали орангутангом.

– Вы в этом уверены?

– Если ты окажешься достаточно сильным, чтобы изменить себя. Стать и прожить жизнь человеком, а не обезьяной движимой лишь инстинктами. И тогда ты сможешь изменить и мир вокруг себя – с добродушной улыбкой ответил мне отец учительницы. – Пойми, что какой-нибудь писатель или актёр был точно таким же мальчишкой, как ты и ходил в такую же обычную школу, как ты. Просто он не захотел быть обезьяной.

Да. Эти слова мне запомнились. Правда тогда, 11 летним я понял их смысл не до конца, но я больше не вёл себя как орангутан. Кстати эти рыжие обезьяны стали моими любимыми из всего вида.

Вечером в коридоре общежития повстречался Адонис.

– О! Парень! ты же из 527-й? Ты у нас недавно же? – он подошёл ближе и заговорщицким тоном проговорил, – у тебя порнушка какая-нибудь новая есть?

– Да как-то не распространяю, – ответил я.

– Ты чё? Порнуху не смотришь?

– Зачем? – удивлённым тоном спросил я.

– Ну, так это там… – удивлённым моим незнаниям простых, как ему казалось, истин, начал он. – Ну блин, порно же! Я вот, например, люблю смотреть с седьмой минуты. Меня всегда в порно бесило начало. Ну там ты знаешь. Вот он уже подошел, тёлку снял. Хата уже готова, а они заходят и вот он давай с ней на каком-то языке «мяла-маля». Мозги трахают. А потом он начинает там, блин, сиськи мять. Ну там тудым-сюдым, дай сосок укушу, там… елдень покажи. Пока к делу подойдут, семь минут минимум. Столько времени отсняли впустую! По мне так есть болт? Показывай, как лямсяют! – Адонис сопровождал свою монотонную речь таким же монотонным помахиванием кисти левой руки влево-вправо.

– Это очень интересное наблюдение, товарищ Адонис. Вы, часом, в молодости на трибунах не выступали? – спросил я его. – Когда я стану «Посланником Мира», я выберу вас главным по этому вопросу.

Потом я повернулся и, «намумукивая» себе под нос мотив, пошел в номер, оставив «Клизьматрона Альбертовича» удивлённо стоять в коридоре. Я понадеялся, что он сочтет меня чокнутым и решит, что со мной просто незачем связываться.

Неделя прошла в трудах. В среду я зашёл к Вэрдэну и он, как и обещал, сунул мне моток проводов и сказал, у кого я смогу взять компрессор и сколько он будет стоить.

В пятницу техкор на занятиях спросил меня, как я собираюсь провести эти два выходных. Я уже во время обеда успел посетить комнату «ПРОФСОЮЗ И ТРЕБОВАНИЯ» у Ядвига и поглаживал карман с полутора граммами травы.

– Ты слишком еще мало здесь находишься, и я бы порекомендовал тебе пройтись и осмотреть станцию. Ты должен знать её как свои пять пальцев. Кстати, хотел тебя спросить – ты чем-нибудь увлекался?

– Да, – ответил я, – я когда-то играл на гитаре. Причём неплохо. Когда-то писал стихи. Делал пепельницы. Да вроде всё.

– Понятно. А чем ты планируешь заняться в эти выходные?

– Честно говоря, не знаю. Накурюсь и попробую разобраться в приложении. Оно какое-то странное. Оно включает мне музыку ни с того ни с сего.

– А в какие моменты оно включает тебе музыку?

– Ну, в самые разные. Но вот была пара моментов, когда прямо вовремя она включалась. Ну как тебе объяснить. Вот я вышел из лифта, и прям вот песня доставила прям.

Юлус выслушал меня, покивав головой.

– Тебе повезло. – Мудро произнес маг своим гнусавым голосом. – Приложение настроилось на твою эмоциональность.

– Как это?

– Не секрет, что в каждом из вас встроен паспорт. Чип, в котором заложена вся информация и показатели здоровья. Чип подключен к рабочему телефону. Да, не смотри так удивлённо. Ты на станции с кучей людей на орбите другой планеты. Случись что с тобой не так во время работы, и на станции может случится катастрофа! А так чип подаст сигнал об опасности с твоим здоровьем. Поэтому не стоит из-за этого переживать. Приложение включает тебе музыку, видимо исходя из показателей твоего настроения. Возможно иногда оно хочет изолировать твой слух от чего-то плохого, ведь в наше время вовсе не лишним быть немного глухим, не так ли? – с хитрой улыбкой закончил маг.

– Юлус, а что у тебя записано в паспорте? Я имею ввиду какой у тебя порок?

– У меня? У меня нету порока.

– Как это? Ты не подвержен порокам или у тебя очень старый чип? – спросил я с улыбкой.

– Какого-то определённого порока у меня нет, – с улыбкой ответил техкор. – В какой-то степени я тоже человек, и мне свойственна приверженность к порокам. Но все мои пороки очень сильно ограничены.

– Как это? Поясни.

– Всё очень просто. Когда человек посвящает себя своему пороку, он становится от него зависимым. С 14 лет человеку даётся цель в жизни: получать удовольствие, определив, каким способом он будет получать максимальное наслаждение.

– А что в этом плохого?

– Подумай сам: если не держать свой порок в узде, то он начинает заменять все цели и смысл жизни. Человек готов на всё, чтобы получать наслаждение через свой порок и дальше. Он перестаёт развиваться и думать о чём-то ещё. У него уже не хватает сил и желания на то, чтобы открывать что-то новое для души. Зачем ему это? Порок стал зависимостью.

– То есть порок вреден? Нет, Юлус. Это не так. Даже в школе в старших классах нам говорили, что разделение людей по пороковым принадлежностям было лучшим решением человечества. Оно объединило людей.

– Люди не объединились. Они стали общаться и дружить между собой для выгоды. Так появляется возможность усиливать удовольствие, получаемое от порока. Своё наслаждение. В компанию развратников пригласят наркомана только потому, что он имеет право принести наркотики и усилить им кайф от оргии. Алкоголичку возьмёт в жены обжера, потому что ему не разрешено покупать алкоголь, а с такой спутницей жизни можно.

– Выходит, что пороки – это плохо? Тогда зачем правительству Земли поддерживать это всё?

– Я отвечу тебе по порядку: что касаемо порока, тут всё просто: всё хорошо в меру. Если ты получаешь удовольствие от того, что куришь марихуану, это не значит, что всю свою жизнь ты должен посвятить только этому делу. Но если ты будешь курить её каждый день, то на всё остальное желания не останется. А что касаемо правительства, то человек, бегающий за ублажением самого себя, как собака за хвостом, не опасен. Он не склонен к бунтам. Они ему не нужны. Он, к примеру, выиграл, в напряжённой игре крупный приз и счастлив. Зачем ему какие-то бунты? Куда-то идти рисковать жизнью в такой момент? Абсолютно ни к чему. Подумай над этим, и, если появятся какие-то мысли, приходи, поделишься со мной ими.

Я поблагодарил техкора и собирался уходить, когда уже в дверях техкор окликнул меня:

– На следующей неделе мы начнем проходить луноходы, и у тебя будет дежурный день. Лучше не расставайся с пропуском. Хорошо?

Я кивнул и вышел в ремзону.

По совету Юлуса, я стал наблюдать за окружающими меня людьми. И заметил, что каждый из нас вносит в уклад местной жизни что-то свое. Так вот, кладовщик Сарфо принес в местную речь много иногда непонятных, но очень прилипчивых слов. К примеру, трусы он назвал «пропердэллами», и это к ним сразу прилипло.

Ещё он научил нас заклинаниям, помогающим в тяжёлой работе. Такие слова, как «ебашить», «ебать», «ебулдень», «пизда» и «пиздец» и, конечно же, слово «хуй», которое весь сервис склонял по всевозможным падежам всевозможных языков, которыми владели рабочие. И это в самом деле работало. Обзови болт хуем, и он вывернется. Вот почему эти слова произносил Килюс, когда что-то закисало. У нас не было сомнений, что это хорошие слова.

Я как раз шел в каморку к старику, чтобы не показываться в ремзоне. Занятия закончились, до конца работы было ещё два часа, но мне дико не хотелось возвращаться к Килюсу и снова ходить на полусогнутых ногах под подъёмником.

– Привет, отец, – сказал ему я, – как твое здоровье?

– Да как как, – пробубнил он в ответ, – не дождётесь, что помру.

– Что-то случилось, что ли?

– Нет, всё нормально, – улыбнулся мне старик. – Ты чего-то хотел?

– Да я тут так, ящики со спец инструментом изучать.

– Проебаться решил, что ли? Ладно, сиди, изучай. Вон с того стеллажа пластиковые чемоданы заодно по номерам поправь, если что увидишь.

Я прошел вглубь стеллажей и стал читать надписи на кейсах со специнструментом.

– Сарфо, а откуда ты сам? – спросил я, чтобы как-то скрасить своё притворство, что работаю и одиночество кладовщика.

– Я-то? А ты за какой нуждой спрашиваешь?

– Просто решил спросить.

– Ну, «просто», – передразнил меня кладовщик. – Я из Российской области. Уральского региона. А ты?

Я ответил. Мы помолчали.

– А у вас там правда медведи ходят и все водку пьют? – Я задал вопрос больше от нечего делать, и чтобы развеять стереотипы.

– Да, блять, конечно! – рассмеялся Сарфо. От его смеха, я тут же немного смутился, поняв, какой глупый вопрос задал. – А ещё медведи запивают водку ослиной мочой и уходят в зимнюю спячку, которая называется запой! – Сарфо смеялся до слёз.

Развеселившись, старик стал более разговорчивым и немного рассказал о себе. Он работал в корпорации почти двадцать пять лет. Был токарем на заводе Марса, старшим мастером на космолёте, потом механиком и токарем на Ганимеде в сервисе ЗИЛ. Дальше его перевели в инструментальщики, так как возраст уже не позволял выполнять тяжёлую работу.

От изучения чемоданов я проголодался и решил сходить выпить чаю. В раздевалке за столом уже сидели Лавар и Тезер, механики второй смены, которые сегодня дежурили. В случае аварии генераторов они должны были одевать скафандры и идти исправлять поломку. Механики о чем-то беседовали, и Лавар, по своему обыкновению, подкалывал Тезера по поводу «лохматости». Тезер действительно был очень волосат. Волосы росли у него по всему телу так густо, что он мог быть донором в клинике по лечению облысения в течении нескольких лет. Я сделал себе кофе в автомате и достал из шкафа недоеденную булку. Когда я сел за стол, Лавар сказал:

– Слушай, Килюс прав, ты обалдеть, как похож на Моди Энжеса.

– А кто это?

– Да это же боец с земли. Вот, посмотри! – Сказал Лавар, показывая мне фотографию Моди Энжеса на телефоне.

– Действительно, похож. Может у нас с ним батька один? Он в своё время дальнобойщиком был. Мало ли где набедокурил, – отшутился я.

– Тебя Вэзил искал, кстати, – проговорил Тезер. У него был необычайно смешной голос, как будто ему дали подышать гелием.

– Сейчас, допью быстренько кофе и пойду к нему, – ответил я. – Только что учёба закончилась.

– Слушай, а может, ты за меня в библиотеку сходишь? Сдашь книжку? – обратился ко мне Лавар.

– А тут есть библиотека? – удивился я.

– Да. С Вольтом я договорюсь. Библиотека находится во втором здании. Как войдёшь в него, левый коридор, до конца. Там лестница наверх.

– Я согласен, – ответил я, – давай книгу.

Лавар вышел, но вскоре вернулся, неся огромный толстый справочник «Инструкция по пользованию пульта управления космолетами Spatial 10».

– Отдашь библиотекарше Маре, скажешь – возврат за Роудстера.

– Роудстера? – переспросил я.

– Да, это моя фамилия. Я записан в библиотеке так. – Лавар написал фамилию на бумажке и вложил в книгу.

– Ладно, – сказал я, беря огромную книгу и направляясь к выходу. Два одинаковых корпуса были соединены большим залом со столовой и спортзалом. Второй корпус был для менеджеров и разного рода начальства. Я в нём ещё не был. Помимо номеров в нем располагались конференц-залы и кинотеатр. В конце левого коридора я нашел лестницу, ведущую наверх. Я поднялся по ней и моментально уперся в двустворчатую дверь. Я вошел в неё.

Библиотека располагалась под огромным прозрачным куполом на крыше второго корпуса. От двери шла дорожка, которая пьяными изгибами расходилась между деревьями, растущими из горшков, углубленных в пол. Возле каждого такого горшка с цветами, кустами или деревьями стояли столбы с фито-лампами. Пахло сиренью. Ночь, деревья, тропинка. Это место напоминало мне Земле и доме. Я поднял голову вверх. Через толстый стеклянный купол я ясно видел черное звёздное небо и стену купола, окружавшего всю станцию. Сразу у входа стоял стол регистрации, слева стояли шкафы с книгами и столы для чтения. Я положил свой «фолиант» на стол регистраций и немного прошёлся по дорожке. Тропинка, обогнув несколько деревьев и кустов, вывела меня к сцене, возле которой так же были шкафы и столы. В углу сцены стояло старое чёрное фортепьяно. Одному богу известно, как этот инструмент, которому, наверное, было лет пятьсот, оказался здесь, на Ганимеде. Инструмент действительно был очень старый. Облицовочная панель стала растрескиваться, а от золотой гравировки названия инструмента осталась только пара желтых точек. Я подошёл к фортепьяно и нажал на пару клавиш. Инструмент был сильно расстроен.

– Эй, парень, ты чего тут забыл? – спросил меня кто-то грубоватым голосом. Я обернулся. Передо мной была женщина лет пятидесяти пяти с красным, одутловатым лицом. Она стояла, расставив ноги на ширину плеч и уперев руки в бока.

– Э… Простите, я искал библиотеку и забрёл вот сюда.

– То есть, ты не в состоянии прочитать табличку над дверью? Зачем тогда тебе библиотека, если ты не умеешь читать?

– А… Э… Меня попросили книгу сдать, – начал мямлить я в ответ, указывая в ту сторону, куда положил справочник.

– Да ты что? – приподняв одну бровь, ответила женщина. – И какого хрена в этом случае ты забыл у пианино?

– Робеспьер, ой нет, Робстер. Ой, сейчас, – я добежал до стола регистрации и, открыв книгу, вытащил бумажку. – Роудстер. Лавар Роудстер.

– Да. Знакомое имя, – ехидно улыбнулась моя собеседница. – А где же квиток?

– Какой квиток? – удивился я.

– Такой квиток, который вкладывается в бумажный конвертик, прикреплённый к обложке книги, – всё с той же улыбкой проговорила она.

Я взял книгу и повертел её в руках. Да. Квитка не было.

– Тебе придётся взять этот справочник и нести его обратно своему Лавару Родригесу, чтобы он вложил в него квиток.

– Вот блин, а можно я сейчас просто сбегаю и принесу квиток?

– Нет. Без квитка я книгу не принимаю. Ей тут не место.

– Простите, а почему вы назвали его Родригес?

– Мне показалось, что ты так назвал его фамилию. Но я могу ошибаться.

Я снова взял справочник, но прежде, чем сдвинуться с места, я осмотрел его. На нем не было и следа того, чтобы к нему крепили конвертик для квиточка.

– Простите пожалуйста, а вас случайно не Мара зовут?

– Я думаю, родители все-таки выбрали мне это имя не случайно, – ответила мне женщина.

– А эта книга вовсе не из вашей библиотеки?

– Надо же, какой ты догадливый! Предыдущий поц ходил три раза в обе стороны, пока не понял, что над ним смеются.

– Хм. Да, – смущённо улыбнулся я. – А откуда тогда эта книга, вы не знаете?

– Я полагаю, из старого космолёта, и таких книг в вашей ремзоне должно быть превеликое множество.

– А можно записаться к вам в библиотеку? Я люблю читать. Я много читаю. Я читаю всё… Кроме табличек над дверьми…

Не зная, как продолжить разговор и выйти из ситуации жертвы розыгрыша, я сказал первое, что пришло мне в голову. Мара смотрела на меня надменным взглядом, приподняв одну бровь.