Амазонки Моссада. Женщины в израильской разведке

Куда бы его спрятать, лихорадочно думала она. Она знала, что, если его найдут оперативники, – ей конец. Она осмотрелась. На прикроватной тумбочке лежала куча детских пеленок. Шула засунула документ между ними и тут почувствовала, что локтем кого-то задела. Она обернулась и увидела знакомого друза, служившего в Мухабарате. Он незаметно проник в дом и вошел в ее комнату, не дожидаясь разрешения. За ним последовали два сирийских офицера, семь ливанских солдат и Диб Саадия, глава еврейской общины. Все они ворвались в ее комнату и окружили Шулу. Офицер-друз оттолкнул ее и схватил пеленки. Очевидно, он видел, как она вытащила из них руку, в ужасе подумала она. Она замерла. Шула чувствовала, что ее жизнь висит на волоске: если документ найдут, это будет доказательством того, что она шпионка, а шпионов в Ливане вешали. Она уже воображала, как петля затягивается у нее на шее, и в душе начала молить Бога о спасении.

Офицер вытащил руку из кучи пеленок. В руке ничего не было! Неужели ее молитвы были услышаны? В приливе уверенности Шула повысила голос на офицера.

– Как вы смеете, – закричала она, – вламываться к женщине, которая только родила и сидит с ребенком, и устраивать у нее беспорядок?! Да еще и привели с собой целую ораву солдат, будто к какой-то преступнице!

Офицер остался неколебим.

– Куда вы спрятали документ? – закричал уже он на нее.

– Какой еще документ? – не унималась она. – Ничего я не прятала!

Офицер рявкнул на солдат, и они разбежались по всей комнате, переворачивая мебель, подушки и одеяла и раскидывая одежду. Один из них смел на пол все, что было на прикроватной тумбочке, включая пеленки, но документа видно не было.

Это чудо, подумала она, чудо с небес. Благодарю Тебя, Боже, благодарю Тебя! Но беды на этом не закончились. Следующую угрозу таили… благие намерения главы еврейской общины. Он добродушно обратился к солдату: «Эй, хабиби (дорогой), разве ты не видишь, у хозяйки грудной ребенок, она устала. Прояви уважение, сложи пеленки на место».

Боже мой, подумала она, только не это! Почему этот болван открыл рот именно сейчас? Но солдат нагнулся, подхватил все пеленки разом и свалил на тумбочку. Шула закусила губу. И в третий раз документ не показался.

Офицер-друз был вне себя.

– Где вы спрятали документ? – снова прокричал он.

– Вам должно быть стыдно! Так вы обходитесь с ни в чем не повинной женщиной? С солдатами и оружием! Побойтесь Бога! – яростно набросилась на него она.

– Вы поедете с нами в штаб, – сказал офицер.

– Вы ничего не нашли, – возразила она, – и не имеете права меня задерживать как преступницу. Я готова взять такси и приехать в штаб позже, после того как выкупаю и покормлю ребенка.

О том, что она это уже сделала, сотрудники Мухабарата, конечно, не знали. Выбора у них не было, они вышли из комнаты и оставили ее наедине с ребенком. Тогда она запустила дрожащую руку в кучу пеленок и сразу же нашла документ! Она сложила его, сунула в бюстгальтер, а когда переодевалась в ванной, спрятала в потайной щели над окном.

Через час она в зеленом платье без рукавов прибыла в штаб-квартиру секретной службы. Она вошла уверенно и с улыбкой, еще не зная, что ее ждет. Офицеры сначала попытались ее уговорить: «Умм Ибрагим, мы уважаем то, что вы делаете для своего народа и своей страны. Просто отдайте нам документ, и мы больше не будем вас беспокоить. Мы знаем, что он у вас. Скажите, где вы его спрятали, или отдайте его нам, и мы расстанемся друзьями».

Она все отрицала. Тогда офицер кивнул одному из солдат в комнате, и тот с размаху ударил ее по лицу прикладом винтовки. Шула вскрикнула от боли. Еще вопрос – и еще удар. Она чуть не потеряла сознание. Солдаты набросились на нее, стали избивать и гасить зажженные сигареты о ее руки и ноги. Она продолжала кричать, но не сдавалась.

Ужасный допрос длился тринадцать часов. Наконец, ничего не добившись, офицеры отпустили ее. В четыре часа утра она побрела домой, избитая и вся в синяках.

Ее жизнь была спасена, но всякий раз, вспоминая, как друзский офицер засовывал руку в пеленки, она начинала дрожать. Позже она узнала, что ее арестовали по приказу сирийцев, подозревавших ее в шпионаже на высшем уровне.

И все же через несколько дней Шула вернулась в Яффо. Со времени ее последней поездки произошли большие перемены. Полковник Гибли больше не был начальником военной разведки, ее подразделение расформировали, а ее саму перевели в Моссад. Она познакомилась с новыми кураторами и с самим рамсадом, Иссером Харелем – невысоким лысым мужчиной, которого называли «маленький Иссер». До нее дошли слухи, что Гибли уволили из-за причастности к грандиозному провалу в Египте, после которого как раз и судили подпольщиков в Каире. Шула невольно вспомнила о Марсель Нинио, единственной женщине среди обвиняемых, которая теперь гнила в египетской тюрьме.

Вернувшись в Бейрут, она возобновила свою тайную деятельность, несмотря на подозрения Мухабарата. На время полиция и спецслужбы оставили ее в покое. Но через несколько лет ей снова пришлось столкнуться со смертельной опасностью.

Однажды ночью в мае 1958 года одиннадцать евреев, участвовавшие в похоронах друга, были похищены мусульманскими ополченцами в Бейруте. Их увезли в мусульманскую часть города и спрятали. В те дни Ливан разрывала кровавая гражданская война между мусульманами и христианами. Еврейскую общину Вади-Абу-Джамиль держали в страхе мусульманские ополченцы, которыми командовал харизматичный и жестокий Абу Мустафа по прозвищу Тигр. Он был известен как преступник и убийца, а также как главный сирийский агент в Ливане. После похищения одиннадцати евреев общиной овладел страх; некоторые считали, что их уже нет в живых.

Группа женщин пришла к Шуле и стала умолять, чтобы она воспользовалась своими связями и спасла заложников. Она улыбалась им сквозь зубы. Обычно эти женщины, да и большая часть общины Вади-Абу-Джамиль, только и делали, что сплетничали об образе жизни Шулы, о ее работе на Израиль, которая «угрожала всей общине», о ее друзьях, поклонниках, мнимых любовниках, о ее открытых и тайных связях с преступниками… Доходило даже до того, что, когда «король разбойников» Булус подвозил ее на своем черном «шевроле», она просила водителя остановиться на углу улицы, а оттуда уже шла домой пешком.

И теперь эти же женщины, которые раньше поносили ее, прибежали к ней за помощью.

Шула согласилась. Она поняла, что, если не вмешается, одиннадцать заложников могут погибнуть. И она сразу же начала обзванивать своих знакомых. Ей удалось заполучить армейский джип с водителем, и вот, дождавшись темноты, она отправилась в глубину мусульманского Бейрута, где находилась штаб-квартира Тигра. Дорога лежала через руины и блокпосты под непрекращающийся грохот стрельбы. Жуткие вооруженные ополченцы выкрикивали угрозы, запугивали оружием, но все-таки пропускали красивую женщину на джипе. Водитель, молодой новобранец из северной деревни, от страха едва мог пошевелиться.

Наконец Шула добралась до штаба Тигра – грязной аптеки, приспособленной под полевой госпиталь. Она предстала перед Тигром среди трупов, оторванных частей тел и истекающих кровью раненых. Тигр, красивый и обаятельный мужчина, окруженный телохранителями, не мог поверить своим глазам: хорошенькая молодая женщина в европейской одежде, да еще еврейка, осмелилась сама явиться в его командный пункт!

«Как ты посмела?» – спросил он. Она объяснила, что хочет освободить заложников.

Он с неподдельным удивлением произнес: «Тебя так волнует их судьба, что ты рискнула прийти сюда одна? Я никогда не видел ничего подобного! Более того, я не встречал ни одного мужчины, который бы осмелился на такой поступок. А ведь ты – женщина!»

Женщина… Мало того что она уговорила Тигра отпустить заложников, так он еще и познакомил ее со своей матерью, которая очень доброжелательно отнеслась к Шуле. Когда она, целая и невредимая, вместе с освобожденными евреями вернулась в Вади-Абу-Джамиль, ее друзья не могли поверить, что она встречалась с самим Тигром, ведь эта ночная затея могла закончиться ее смертью.

После той ужасной ночи арабские друзья Шулы стали называть ее не «мадам Шула», а «месье Шула». Они говорили, что это на вид она красивая и обаятельная женщина, а на самом деле не уступит силой и храбростью мужчине!

Одним из лучших агентов Шулы был Мухаммад Авад, высокопоставленный чиновник в Министерстве финансов. Это был красивый, обаятельный и элегантный мужчина, выглядевший моложе своих 55 лет. О нем ходили упорные слухи, будто он тесно связан с сирийской разведкой, но при этом работает и на египетские службы, и на всех, кто хорошо заплатит. Шула завербовала его, точнее, он первым связался с ней. Она не спешила ему доверять, но после того, как он принес ей список всех тайных агентов правительства в Бейруте под грифом «совершенно секретно», Шула начала принимать его всерьез. Он стал частым гостем в ее доме, подружился с ее мужем и детьми, помогал Ицхаку с математикой и часто обедал за их столом. Он открыто признался, что хотел бы работать на израильский Моссад. Шула помогла ему тайно вылететь в Израиль через Стамбул, где он встретился с экспертами Моссада и стал агентом. С тех пор Моссад ежемесячно перечислял ему зарплату на швейцарский банковский счет.

Авад сообщил Шуле, что египтяне хотели бы нанять ее и предлагали большие деньги. Она отказалась. Тогда однажды ночью к ней домой пришли двое незнакомцев и попытались завербовать ее в египетские спецслужбы. Она категорически отвергла их предложение и даже пригрозила вызвать полицию.

Они ушли, но через некоторое время, когда она поздно ночью возвращалась из казино Булуса, ее обстреляли из автомата из припаркованной у тротуара машины. Ей удалось забежать в ближайший двор, и ее совсем немного задело осколками. Машина же сорвалась с места и скрылась. Шула связалась с Антоном. Он предположил, что нападавшие, вероятно, были сотрудниками египетских служб, которые хотели отомстить за резкий отказ.

Несколько месяцев спустя Жорж Антон сообщил ей, что решил покинуть Ливан со своей семьей и найти новую родину. Он принял такое решение, потому что ненавистные ему сирийцы получили контроль над Ливаном и его секретными службами; а значит, у него больше не было будущего в этой стране. Шула была потрясена. Антон и ей советовал уезжать из Ливана и увозить семью, потому что положение становилось все более опасным.

Она отказалась: она была на пике активности. Она завербовала в свою сеть офицеров армии и высокопоставленных чиновников, многих из которых доставила в Израиль с пересадкой в Стамбуле. Другим она устраивала встречи с офицерами Моссада в Риме или Люцерне в Швейцарии. В Бейруте у нее были влиятельные друзья: президент и премьер-министр, магнаты, лидеры христианских фалангистов и мусульманских ополченцев. Прощаясь с Жоржем, она сказала ему, что не уедет из Ливана.

Это была роковая ошибка.

Весной 1961 года Шула, как обычно, вылетела в Израиль через Стамбул. Процедура была простой: она вылетает из Бейрута в Стамбул по ливанскому паспорту, а затем летит в Тель-Авив по израильскому проездному документу. Как и много раз перед этим, на турецкой границе в ее паспорте поставили въездную визу, и она улетела в Израиль по своему израильскому удостоверению. Через неделю Шула вернулась в Стамбул. Турецкий сотрудник иммиграционного контроля удивился: он помнил, что она приехала неделю назад, но в ее паспорте не оказалось отметки о выезде. Это было странно. Если она уезжала из Стамбула и вернулась сегодня, где же выездной штамп? После долгих споров он все-таки проставил ей в паспорте отметку о въезде и выезде в тот же день.

Шула поняла, что со штампами могут возникнуть проблемы. Если ее паспорт будут внимательно проверять в Бейруте, сотрудники иммиграционной службы не поймут, куда и как она исчезла на неделю. В самый последний момент, когда уже началась посадка на рейс в Бейрут, Шула передумала. Она сочинила историю о том, что из-за происшествия с родственником ей непременно нужно остаться в Турции. Взволнованные бортпроводники и недовольные носильщики выгрузили ее вещи из самолета. Шула немедленно позвонила Шадми, агенту Моссада в Стамбуле, и объяснила ситуацию. «Не волнуйтесь, – сказал Шадми, – у нас есть специалисты, которые почистят ваш паспорт и удалят подозрительные штампы. Но это можно сделать только в Риме, там у нас лучше оборудована база».

Шула полетела в Рим, отдала паспорт местному представителю Моссада – и узнала, что документ можно «почистить» только в Израиле, а ей придется подождать в итальянской столице. Шула не была готова к тому, что ожидание затянется на несколько месяцев. Она скучала по семье и по своей деятельности. Она боялась, что ее сети развалятся, пока ее не будет в Бейруте. Но она ничего не могла сделать, оставалось только ждать. Эти месяцы Шула провела в гнетущем одиночестве. У нее было много времени подумать. Инстинкты подсказывали ей, что не следует возвращаться в Ливан. Может быть, лучше улететь в Израиль и вывезти туда семью? Но в конце концов она решила вернуться в Бейрут. Шула получила идеальный паспорт и отправилась в Бейрут с неким Миладом, которого Мухаммад Авад заботливо отправил в Рим ей на помощь.

Наконец-то она возвращалась домой, к семье.

9 августа 1961 года, 00:30. Громкий стук во входную дверь разбудил семью Кишик в Вади-Абу-Джамиле. Ицхак, в майке и коротких штанах, со звездой Давида на золотой цепочке, открыл дверь. Перед ним стояла большая группа вооруженных солдат и полицейских. «Где Шула Коэн?» – спросил офицер.

Шула была дома. Бежать было некуда. «Всю нашу улицу перекрыли солдаты и танки, – вспоминала ее дочь Арлетт. – Как будто у матери были крылья и она могла улететь». На Шулу надели наручники и увезли ее в местную тюрьму. Через два дня арестовали и ее мужа. В камере у Шулы было достаточно времени на размышления, и она пришла к выводу, что ее предал кто-то из своих.

Вскоре выяснилось, что предателем оказался не кто иной, как учтивый Мухаммад Авад. Его показания против Шулы заняли 319 страниц. Он и Милад стали главными свидетелями обвинения. Некоторые офицеры Моссада, прослышав об аресте Шулы, даже утверждали, что Авад с самого начала был внедренным агентом Мухабарата, но это заявление не выдерживало никакой критики. До этого он передавал Моссаду достоверные сведения и никак не мог столько лет быть двойным агентом. Один из офицеров секретной службы, которая арестовала Шулу, Сами эль-Хатиб, сообщил, что во время ревизии у Авада обнаружили весьма подозрительные финансовые документы. Его телефон поставили на прослушку и засекли множество звонков одной и той же женщине – Шуле Коэн. Когда полиция сообщила Аваду о своих находках, он сразу же раскололся и полностью сознался в сотрудничестве с Шулой и ее шпионской сетью. Возможно, он рассчитывал, что таким образом обеспечит себе безопасность, но ошибся. Он также оказался в тюрьме и через год умер от сердечного приступа.

Сами эль-Хатиб также рассказал, что Мухабарат специально арендовал несколько квартир рядом с домом Шулы, чтобы тщательно собирать улики против нее. Ее телефон также прослушивали.

Новость об аресте Шулы буквально потрясла Ливан. Аршинные заголовки кричали о ней с первых полос газет. Эксперты на радио выбивались из сил, описывая миссии Шулы. Мировая пресса публиковала сенсационные статьи про «ближневосточную Мату Хари». Знаменитая шпионка Мата Хари, танцовщица родом из Голландии, действовала в Первую мировую войну и была казнена во Франции за шпионаж в пользу Германии. Ее имя стало нарицательным для профессиональной шпионки. Шула как-то читала некролог другой женщины, которую пресса тоже называла «Матой Хари». Ее звали Иоланда Хармор, она руководила шпионской сетью в Каире и умерла в Израиле в 1959 году.

В своей холодной камере Шула думала о том, что все четырнадцать лет работала вслепую. Она никогда не знала, окажутся ли полезными добытые ею материалы. Не знала, кто она сама – надежный и ценный агент или всего лишь слабая женщина. А теперь вдруг ее стали называть Матой Хари.

В подвалах Мухабарата сразу начался кошмар. Заключенную систематически избивали и пытали. При первых жестоких побоях Шула вскрикнула, но потом замолчала. Она решила, что не сдастся и не доставит своим мучителям удовольствия видеть, как она падает духом. Больше она не кричала, только кусала губы до крови. Напротив нее на деревянном табурете сидел ее палач по прозвищу Толстяк Сэмми и, казалось, наслаждался ее страданиями. Но она вспоминала слова своего дедушки: «Шула, ты единственная в своем роде. Ты всегда встаешь на ноги!»

Ее положение немного улучшилось только после того, как Пьер Жмайель, занявший пост министра внутренних дел в ливанском правительстве, пришел в тюрьму и распорядился, чтобы ее перестали пытать. Тигр тоже нанес неожиданный визит и заставил тюремщиков обеспечить Шулу кошерной едой.

Но даже когда допросы закончились, надзирательницы продолжали избивать ее, а заключенные-арабки держались от нее подальше. «Я была единственной еврейкой среди двух тысяч женщин-заключенных, и мне хотелось доказать всему миру, что я гордая женщина и не сдамся».

Ицхак и его сестры делали все возможное, чтобы спасти мать. Они надеялись, что благодаря семейным деньгам и связям Шулы удастся смягчить приговор. По совету адвокатов она призналась только в том, что помогала переправлять евреев в Израиль; это не считалось тяжким преступлением. Но ей предъявили обвинение в государственной измене – а это означало смертный приговор.

Ее адвокаты пытались перехитрить обвинение. Они заявили, что, несмотря на ливанский паспорт, Шула – гражданка Аргентины, поскольку там родилась. Таким образом, ее нельзя обвинить в измене стране, которая ей не родина. Военный суд согласился изменить обвинение с государственной измены на шпионаж.

Процесс начался 5 ноября 1962 года в военном суде Бейрута. Шула предстала перед судом, как всегда, с макияжем и идеальной прической, в красивом, но скромном платье. По пути к скамье подсудимых она успела обменяться парой слов с Ицхаком и Арлетт, которые шепотом пообещали, что все будет хорошо. Она и сама поверила, что правильные взятки нужным людям позволят ей отделаться легким приговором. Но в перерыве перед оглашением вердикта полицейский сказал ей: «Ваш сын просил передать, что обещанного невозможно добиться».

И действительно, приговор был страшным. Председатель военного суда провозгласил: «Шула Коэн! Суд признал вас виновной в шпионаже в пользу врагов нашей страны – сионистов и приговаривает вас к смертной казни через повешение».

Муж Шулы был приговорен к десяти годам лишения свободы. Услышав приговор Юсуфу, Шула потеряла сознание. Когда она пришла в себя, ее повели прочь из зала суда. Проходя мимо Ицхака, она молча бросила на него взгляд, как будто желая сказать: «Неужели это все, что вы смогли для меня сделать?» Этот взгляд, по словам Ицхака, преследовал его всю оставшуюся жизнь.

Шула не сдавалась до последнего. Когда она, приговоренная к смерти, вернулась в женскую тюрьму в Санайе, надзиратель ехидно заметил: «Ну что, Шула, теперь-то солнце для тебя зашло?»

Его слова напомнили ей детство в Иерусалиме, когда отец возвращался домой с работы и просил мать включить весь свет в доме, а мать всегда отвечала одними и теми же словами. Шула вспомнила эти слова и прошептала: «Не включайте свет, еще не стемнело».

После этих слов ее отвели в камеру дожидаться казни.