– Да ладно, уж. Марья Моревна прохода не дает, так и ты еще туда же!
– Ну, ладно, так ладно. Принес?
– Принес, – ответил Джон и вытащил из кармана небольшой плоский пузырек.
Василиса вытащила пробку, понюхала:
– Тиной воняет!
– А как же, с самой глубины взяли. Там, где царевна утопшая.
– Не пугай, – ответила Василиса, – и без того тошно.
Она спрятала пузырек в карман, где уже лежал гребень, и участливо посмотрела на локоть Джона.
– Сходи к щуке, омой из бадьи живой водицей.
– Сейчас схожу. Спасибо. А Иван где? Хочу его на рыбалку позвать. Сомы русалкам житья не дают. И водяного задирают.
– С ума сошел! И не вздумай Ивана на отворотное озеро водить! Попробуй только заикнуться, узнаешь у меня, что такое гость незваный! – Василиса замахнулась на Джона ложкой.
– Не буду, не буду, – успокоил ее Джон, потом добавил, прислушиваясь, – вроде как Иван косу правит? Что это он, сам взялся? ВУмники испортились?
– Отдыхает он, умаялся.
– Чем умаялся-то? У него же выходной сегодня.
– Гости у нас, – грустно произнесла Василиса, и снова со вздохом посмотрела на дом.
– Тогда потом к нему зайду. Сначала локоть залечу. Щуку не побеспокою, не рассердится она?
– Ей не до тебя. Иди, только на пол не плещи.
Джон поднялся и направился к крыльцу. На полдороге обернулся:
– А ты не знаешь, почему цепь на дубе без присмотра? Куда кот подевался?
– Да там он сидит, – Василиса кивнула на окна горницы, – в гости к щуке пришел – с другом, с утра сказки сказывает. И ни одной новой!
– Джон почесал затылок:
– Ладно, я тихонько проскочу. И сразу назад.
– Никаких назад, – прикрикнула Василиса. – Спроси у него, не хочет ли свежего молочка? И мне блюдце принеси. Я ему налью парного.
При этих словах Василиса бережно погладила карман.
Джон покивал, мол, понял и принял к исполнению, и продолжил путь к крыльцу. Но на крыльце он столкнулся с Марьей Моревной.
– Милости просим, милости просим, – заулыбалась она Джону, отходя к перилам, чтобы тому было проще войти.
А потом вонзила руки в бока и закричала Василисе:
– Хватит на дворе прохлаждаться! Иди к гостям! Негоже одних родителей оставлять. Отец еле отдувается.
Василиса скорчила губки жалостливо, еще пару раз стукнула по котлу, отдала ложку ВУмнику и нога за ногу поплелась в дом. Марья Моревна строго смотрела на дочь, но с каждым шагом Василисы взгляд ее все смягчался и смягчался:
– Выручай, доченька, мы языкам не обучены.
Когда Марья Моревна сказала про Батю, что он один отдувается, она нисколько не покривила душой. Батя сидел в горнице, как обычно на своем стуле с высокой резной спинкой, и, отдуваясь, пил чай из стакана в резном серебряном подстаканнике.
Рядом с ним только что присел Джон с мокрым локтем, но уже без ссадины. Джон с любопытством оглядывал общество, про которое древние писатели сказали бы, что оно было разношерстным.
Древние писатели даже представить себе не могли, насколько точен был их язык. И насколько разношерстным может быть общество.
Итак, Джон, покачивая головой, узрел следующее:
Посередине горницы на табурете стояла большая стеклянная гусятница, в которой неторопливо пошевеливала плавниками, щука. На лавке на подушке лежал черный с рыжими пятнами кот с золотой цепочкой на шее. Кот жмурился, иногда открывал пасть, но звука при этом никакого не издавал. Под лавкой сидел другой кот – серый в темную полоску. Этот был в одном сапоге. Второй сапог он тряс перед собой и время от времени из сапога выпадали монетки и старинные ассигнации. Серый кот иногда отрывался от своего дела и вопросительно поглядывал то на щуку, то на черного кота. Перед каждым котом стояли плошки с молоком и сметаной.
Старичок Прохор сидел на пуфике возле гусятницы со щукой. Он что-то напряженно высматривал в воде, шевелил губами и загибал пальцы.
Вошла Марья Моревна и налила Джону чаю. Джон взял большую баранку с блюда и, спрятав лицо за баранкой, наклонился к Бате:
– Трофим Трофимыч, давно сидят?
Батя промолчал и только прикрыл веками глаза. Зато Марья Моревна горестно воздела очи к потолку.
– Антологию пересказал? – шепотом спросил Джон.
Батя, как сидел с закрытыми глазами, так и остался сидеть, только кивнул.
– А мифы Древней Греции?
Батя кивнул.
– И "Записки Иона Тихого"?
Батя и тут кивнул
– А "Понедельник начинается в субботу"?
Батя кивнул дважды.
– Себя-то он любит, – вполголоса проговорила Марья Моревна, – свои подвиги в литературе по два раза рассказывает.
Джон откусил от баранки и хлебнул чая. На его лице явственно было написано слово, которое он из вежливости оставил при себе.
– Бедолаги, – хотел сказать Джон, но удержался.