– Цыц, Фимка! – топнул ногой царь Антип.
– Трошка я.
– Един хрен.
– Дык я про пироги-то: а не пора ль и вправду месить их да в печь налаживать? – боярин Трофим важно огладил окладистую бороду с вкравшейся в нее сединой.
– Знамо, пора. Токма дождемся сынов моих с невестушками.
– Да чего ждать-то? – спросил Филимон, нетерпеливо ерзая задом по скамье. – Дело-то, чай, к ужину. Жрать ужо пора, ан пирогов-то и нет!
– Будут те пироги, утроба твоя ненасытная, – заверил его царь-батюшка. – Енто только в сказках пироги-то сами на столы ставятся, а оттендова в рот прыгають.
– Галушки, – поправил царя-батюшку боярин Семен.
– Чего – галушки? – обернулся к нему царь Антип.
– Я про галушки слыхивал, будто те сами в рот прыгали.
– Бред у тебя голодный, что ль? – покрутил царь-батюшка у виска пальцем.
– То не бред – то притча.
– Да ну тебя, Потапыч, – отмахнулся от него царь Антип. – Глупости все енто. А мыслю я так…
– Голова! – опять вставил боярин Трофим, который сидел, будто на иголках, и ни о чем другом думать не мог, как о мечтаниях своих.
– Да погоди ты! Зарядил одно и то же. Я и слова-то молвить не успел.
– А у тебя, надёжа-царь, что ни слово, так мысль глубокая, – заискивающе брякнул боярин Трофим.
– Ан верно глаголешь, Трошка! – приосанился царь Антип и плечи старческие расправил. – Так вот вам мое слово, коли так: невестки должны будуть показать, каковы они из себя стряпухи да рукоблудницы.
– Рукодельницы, – поправил его боярин Семен Потапыч перекрестившись.
– А я чего сказал? – рассеянно глянул на него царь Антип.
– Повторить боязно да грешно, отец родной, – кхекнул в бороду боярин Семен.
– Разве? Не помню. – Царь Антип задумчиво почесал ладонь пальцами, снял с головы корону, поскреб макушку и водрузил корону на место. – Послышалось тебе, чай. Так вот, пироги есть будем, кады невестки-то спекут их.
– Так это ж… – лицо у боярина Филимона сильно вытянулось.
– Чего?
– Дык… – боярин Филимон все мялся, не зная, как свою мысль выразить-изложить так, чтоб царя-батюшку не обидеть да под нагоняй новый не попасть.
– Боярин Филимон сказать хочет, – быстро смекнул Семен Потапыч, в чем тут дело, – что голодом нас всех уморить хочешь, отец родной. Да во первой черед себя.
– Истинно так! – разулыбался Филимон, так все хорошо вышло: и гроза миновала, и мысль свою до царя-батюшки мудрую донес.
– Энто с чего ж, позволь спросить?
– А с того, надёжа-царь, что дочери наши не приучены работу холопскую справлять – не дело то! – пристукнул посохом боярин Семен.
– Во как! А чего ж они приучены у тебя? – прищурился царь-батюшка. – Пузо набивать да в потолок плевать?
– Знамо, на том стоим, – гордо ляпнул боярин Филимон.
– Рожать еще, – добавил боярин Трофим.
– Ишь ты! Ужо приучил?
– Э-э… о будущем мыслю, царь-батюшка. – У боярина Трофима щека так и дернулась: намекает на что царь-батюшка али так, к слову, ляпнул?
– Ну-ну, мыслитель. Так энто вы что ж, мне дармоедих своих подсунуть решили, мол, пущай теперича государственные харчи жрут да в носу ковыряють?
– Не обеднеет, чай, государство-то! – буркнул, окончательно разобидевшись на царя, боярин Трофим.
– Э не-ет! – покрутил царь Антип пальцем. – Не пойдеть, господа дерьмократы. Коли у них руки из вон откендова растут… Мне и своих дармоедов хватает.
– Это ты про кого, царь-батюшка? – насторожился боярин Семен.
– Да все про них, про дармоедов-то. В общем, пустое все это. – Царь Антип прошел к трону, взобрался на него, смерил бояр думских решительным взглядом и посохом пристукнул. – Будет так, как сказывал. Нет пирогов – нет свадьбы!
– А… – поднял руку боярин Филимон.
– Ты, Филька, по делу али опять о пузе своем печешься?
О чем пекся боярин Филимон, узнать царю-батюшке так и не привелось, поскольку на дворе загрохотал колесами возок, и бояр будто ветром сдуло – смотреть рванули, кто приехал.
– Э-хе-хе. – Царь Антип сполз с трона и заковылял вслед за боярами на двор царский гостей встречать.
Трое бояр – Семен, Василий да Филимон – сгрудились на крыльце. Щурясь от яркого солнца после темной залы, с завистью взирали они на возок, груженый сундуками. На сундуках гордо восседали Данила с невестой своей Глафирой. А платье на Глафире новое, шелковое, пальцы в перстнях тяжелых, шею лебяжью тяжелые бусы к земле гнут. На голове кокошник простреленный красуется, как символ счастия привалившего. А вокруг возка боярин Трофим вьется, посохом сундуки обстукивает, понять пытается, чего в них да не много ль из дому вывезли – не одна ведь дочка, а цельных четыре, и всем приданого подавай!
Как остановился возок, Данила тут же спрыгнул с него, руку невесте подал. Та в руку предложенную пальчиками элегантно вцепилась, улыбку изобразила, ножку то так поставит, то эдак, ан никак слезть с возка не получается: то платье узкое мешает, то побрякушки перевешивают. А царь Антип на крылечке стоит, бороду в кулаке мнет да тихонько посмеивается.
Мучилась Глафира, мучилась, а опосля плюнула на приличия глупые, да и бухнулась в объятия Данилины. Тот едва подхватить ее успел – так бы и брякнулась наземь, как есть. Постоял Данила с невестой на руках, повертелся туда-сюда – не знает, чего с ней делать: то ли на землю спустить, то ли прямо так и несть к царю-батюшке на поклон-благословение. А Глафира уж к нему ластится, ручками шею Данилину обвила, головку на плечико приложила – любовь свою, значит, демонстрирует да в царя-батюшку глазками стреляет, мол, вот она какая я верная.
– Чего ты в нее вцепился-то? – разрушил царь Антип идиллию ихнею в единый миг. – Калека, что ль, какая, ноги не ходють?
Глафира так ротик напомаженный и распахнула. А Данила Царевич смутился, залился краской и спустил с рук невесту. Стоят оба, словно дурни, как дальше вести себя не знают.
– Не, ходючая, – обмахнулся ладонью царь Антип. – А я уж думал, Трошка брак какой подсунул. А руки-то у ей правильно растут али как?
– В верном месте, не сумлевайся, царь-батюшка, – горячо заверил его боярин Трофим из первого спущенного наземь сундука, в который забрался по самые плечи, вороша в нем тряпки дочкины. – Я уж расстарался.
– А мы вот поглядим на твои старания.