– Погляди царь-батюшка, погляди. – Боярин Трофим покончил с одним сундуком и полез в другой.
– Матерь Божья! – подивился царь Антип, глаза широко распахивая. – Да куды ж тряпок-то столько?
– Дык как же бабе-то без тряпок? – буркнул из сундука боярин Трофим. – В тряпках-то, почитай, весь ейный смысл и кроется.
– Да ну? Слишком много в ей смысла будет! – дернул царь Антип посохом. – Эй, грузи обратно! – скомандовал он слугам.
Двое здоровенных бугаев отодвинули боярина Трофима, захлопнули сундук и, шутя, вскинули его на возок.
– Да как же энто, отец родной? Да что ж энто деется-то? – перепугался боярин Трофим, всплеснув руками, и вцепился в другой сундук, а Глафира стала бледнее белил, что обильно покрывали ее холеное, с тонкими чертами личико.
– А что, прикажешь мне цельный склад строить для ее барахла? Чай, не заграница здесь у нас, дефилями вилять да народ смешить. Грузи!
– Не дам! – вцепился боярин Трофим в последний сундук. – Царь-батюшка, помилуй! Баба же…
– Ладно, чего уж, – смилостивился царь Антип. – Энтот оставь. А ты, кобылища, – обернулся он к стоявшей столбом невестке, – чего рот-то раззявила? За хозяйство принимайся. Филька вон, поди, без пирогов уж извелся весь.
– Ох, извелся, – покачал головой боярин Филимон. – Мочи нет, как кушать хочется.
– Вишь? – мотнул головой царь Антип.
Глафира ротик захлопнула, головку к супружнику своему будущему повернула и глаза округлила, мол, не поняла ничего. А Данила только плечами пожал.
Над двором царским повисла молчаливая неловкость.
Трое бояр мялись на крылечке в ожидании неизвестно чего. Четвертый, который Трофим, уселся верхом на сундук на всякий случай – так вернее.
Глафира хлопала ресницами, натужно соображая, чего от нее все ждут.
Данила сделал вид, будто его все это и вовсе не касается, и смотрел в небо насвистывая.
Царь Антип нетерпеливо постукивал носком сапога.
И тут обстановка разрядилась сама собой.
В распахнутые настежь ворота, кренясь с боку на бок на ямках да буграх и натужно скрипя ступицами, вползла тяжело груженая подвода. Колеса ее расходились в стороны, решетчатые боковины ходили ходуном, едва сдерживая напор пузатых мешков и тюков. На тюках, почитай, на высоте локтей пяти от земли гордо восседал, упирая руки в колени… Тарас Бульба!!! О Бульбе царю-батюшке сказывал Андрон, мол, есть на свете такой народ – казаки, очень далеко, отсель не видать, а средь них ентот самый Тарас – весьма крупный мужчина да вояка хоть куда. И так его живописал Андрошка, что как узрел его воочию царь Антип, так враз и признал: та же гордая посадка, то же телосложение, острый орлиный взгляд, те же усишы седые да обвислые и чуб из-под платка выбивается. А под мышкой Тарас Бульба держит сына царского старшего – Козьму, да к себе бережно прижимает, шоб не сверзился с верхотуры той.
Царь Антип почуял, будто корона на его голове зашевелилась (знамо, корона – волос-то, почитай, не осталось!), брови поползли на лоб, а посох сам собой из рук царских выпал, по ступенькам загремел. Смотрит царь-батюшка – глазам своим не верит, и ну тереть их. А как протер, так первым делом усомнился: платок! При чем здесь платок-то к Бульбе ентому неведомому? И верно! Не чуб то вовсе, а челка густая выбилась, не усы, а платок бабий под носом завязан, да концы его свисають на манер усов, потому как на харю такую ни один платок не завяжешь как полагается. И не Бульба вовсе это, тем более, не казак неведомый, – и чего с перепугу только не привидится! – а баба крупного телосложения, очень крупного, ажно не сказать насколько. Ну, обознался, с кем ни бывает? Тем паче ни единого казака до сей поры не видывал. Жаль только человека хорошего да знатного почем зря обидел, с образиной такой сравнил. А все Анрошка с байками своими глупыми, живописатель, шоб его!..
Перекрестился царь Антип, наклонился, не сводя глаз с подводы, пальцами посох нащупал и опять выпрямился. Спрятался за спины боярские и оттуда носом поводит. Баба-то ента, кажись, пострашнее Бульбы неведомого будет!
И тут Козьма царя-батюшку с верхотуры-то заприметил, обрадовался, ручкой замахал.
– Отец!
– Сидеть! – поплотнее прижала к себе мужеподобная особа Козьму, и тот притих, вжался в телеса пышные, только глазами по сторонам вращает, сапогом по мешку елозит да пикнуть боится.
Остановилась подвода посредь двора, а за ней во двор купец Борис на коне въехал. Важный, весь из себя, одной рукой поводья держит, другая в колено упирается.
– Борька? – не поверил глазам своим царь-батюшка, выступая вперед из-за бояр. – Так энто твое чудо что ль?
– Дочь моя, – гордо молвил в ответ купец Борис. – Милослава.
– А в телеге-то чего припер?
– Знамо, чаво: муки-то, круп разных, – ступил Борис с коня на землю, кушак поправил, подбоченился. – Ткани разные еще. Чем богаты, как говорится.
– Во, гляди, Трошка, – указал посохом царь Антип на подводу груженую. – Видал? А ты: «тряпки», «смысел»!
– Дык я ж…
– Молчи уж, – отмахнулся от него царь-батюшка.
Между тем Милослава сграбастала Козьму за шиворот, передала вниз слугам, будто котенка. Лишь коснулись ноги его земли, бросился он к царю-батюшке земные поклоны бить.
– Отец!
– Вижу, сын, – похлопал тот Козьму по плечу. – За ум взялся, знатную бабенку отхватил! С такой, небось, не попьешь, а?
– Да я как узрел ее, так и разом хмельное-то дело отшибло, вот те крест!
– Охотно верю. Дело то, – кивнул бородой царь Антип. – Будет теперича из чего пироги-то месить. Я в смысле, о муке… Невесте хоть помоги с телеги спуститься, оболтус. Глянь, мается же баба.
– Ага, я мигом! – подхватился Козьма и рванулся обратно к телеге, что опасно кренилась вбок – Милослава сама слезть пыталась, ножкой бортик нащупывала.
– Давай, давай, – взялся подбадривать ее Козьма. – Полегоньку, чуток правее бери. Ножку во-от сюды ставь.
– Не мельтеши! – огрызнулась на него Милослава.
– Да разве ж я… Это в помощь. Во-о…
Досказать он не успел. Милослава в этот самый момент встала ножкой своей девичьей на бортик. Прогнулся тот, заскрипел и…
Хрясь!
Дворня в стороны шарахнулась, только бы не зашибло ненароком. Милослава съехала на пузе вниз, таща за собой пару мешков, да надо ж такому случиться, что на ее пути Козьма случился.
– Ох, мать… – едва выдохнул Козьма, завозился, силясь выбраться из-под невесты, сидящей на нем с мешками подмышками. – Снимите-е!.. – задушено выдавил он.
А Милослава сидит на нем да по сторонам озирается, понять не может, чего случилось. Не бывало с ней того отродясь, чтобы телеги под ней ломались – верно, гнилая попалась.
– Помогите… – еще тише прохрипел Козьма, но опомнились наконец слуги царские, кинулись к нему и ну тягать за ноги, за руки. Насилу вытянули с пятой попытки.
– Ох ты ж, горюшко мое! – опомнилась Милослава, бросила мешки наземь, сгребла суженого дорогого в охапку да так сжала в объятиях жарких, что пискнул Козьма на радостях. Чтой-то хрустнуло в нем, и обмяк Козьма всем телом. Висит, не шелохнется. Затих просто али разомлел от ласк девичьих – поди его разбери.
– Ну ладно, – ударил посохом царь Антип. – Побаловали и будет. Неча тут шашни с турусами разводить.
Милослава объятия ослабила, выпустила из рук Козьму да рядышком с собой пристроила. Стоит Козьма, без вина пьян – качается из стороны в стороны, глазами мутными по сторонам шарит. Вот она – любовь-то, чего с человеком вытворяет!