Три огурца на красном заднике

Дальше началась битва. Басист, сняв с ноги вельветовый ботинок, пытался ударить им клавишника по голове. Попутно он ещё пытался задеть колками своей гитары руку Дрона, которой он защищался, правда, не сильно, чтобы не поломать инструмент, но весьма чувствительно, и когда ему пару раз это удалось, он в весьма хищной улыбке оскалил зубы.

– Убери от меня свою балалайку, садист несчастный, и свой вонючий ботинок тоже! – Визжал Дрон, загораживаясь папкой от грифа от гитары, как рапирист на тренировке.

– А ты играй нормально, одеяло ватное! – Пыхтя, как паровоз, пытался снова и снова достать грифом своей гитары, прижатые к пухлой груди холёные и белые руки Дрона, бледный от ярости Ботаник.

Наконец, устав от экзекуции, гитарист отошёл, начав надевать полуботинок и ворча при этом:

– Убил бы этого кровососа, клопа диванного!

– Сам клоп! – Вернул ему из своего угла пианист.

– Кто клоп? Я? На!

Не надетый до конца ботинок басиста с размаху полетел в Дрона.

Подобрав ботинок, Дрон немедленно швырнул его обратно, затем снял ещё свой тапок и вдогонку кинул его в басиста. Не долетев до Ботаника, лёгкий летний тапок пианиста упал рядом с ним.

– Вот, он даже кинуть нормально не может. – Обращаясь к невидимой аудитории, сказал гитарист, поднимая за мысок тапок Дрона.

– Фу-у…– Зажал он сразу нос:

– А ты ещё говорил, что тебя легко вынести! Ты хоть слышал, что отравляющие газы запрещены Всемирной конвенцией, ирод! На, вот, понюхай, как должна пахнуть настоящая обувь, клоака ты фашистская!

И Ботаник, с яростью, достойной греческого Антея сорвал с себя ботинок и бросил им со всего размаху в Дрона. Следом он бросил также и тапок Дрона. Перелетев через пианиста, второй тапок крепко застрял в щели между шкафами с аппаратурой.

Пока эти двое ругались, барабанщик и соло гитарист, как видно привыкшие к подобным сценам, тихо сидели на своих местах, ожидая конца склоки, спокойно наблюдая за происходящим. Барабанщик что –то постукивал. Гитарист, в своей обычной манере, будто ничего не происходило, отрабатывал проходы. Лишь один раз, подняв голову и послушав, что говорят его товарищи, вместо привычного пассажа, он сыграл фразу, которая на музыкальном языке означала: «да пошли вы оба»! Хорошо, что оба музыканта, занятые в это момент друг другом, не обратили на это внимания.

И тут, приглядевшись, глаза мои к этому времени уже привыкли к темноте, я узнал в светловолосом парне с гитарой моего приятеля Самвела. Это был известный в городе гитарист, с которым мы иногда встречались у фирменного магазина на Неглинной, где музыканты обычно покупали друг у друга инструменты, шнуры и электронные эффекты для своих гитар.

С зажатым между пальцами медиатором, Самвел, с ухмылкой косясь порой на своих воюющих товарищей, продолжал наяривать один за другим мажорные проходы.

– Сам ты мазок на вирус! – Пыхтел тем временем Дрон, пытаясь вытащить из щели забитый неистовой силой Ботаника свой мокасин. Вытащив его, он понюхал его и крикнул:

– Отличный запах. Никакой вони! Не то, что у тебя, золотарь ты несчастный!

– И года не прошло, как ты понял, что я золото, старик! – Сделав вид, что не понял оскорбительного сравнения, сказал Ботаник.

После этого он, будто ничего не случилось, прибавил звука на своём усилителе и тоже стал отрабатывать басовые ходы. Казалось, конфликт исчерпан. Но так могут думать лишь те, кто не знает правил боёв между музыкантами. Это был всего лишь перерыв перед очередным раундом.

Пока не раздался гонг к очередной схватке, Дрон тоже включил синтезатор и стал наигрывать что –то мирное, вроде регтайма.

Ботаник вдруг, перестав играть, обернулся к нему и вполне мирно сказал:

– Объясни мне, пожалуйста, порода ты лягушачья, почему ты всё время, как шарманка играешь одно и то же?

– Ничего я не ииграю одно и тоже, – буркнул Дрон, не глядя на басиста.

– Играешь, – пока ещё спокойно продолжал Ботаник, но видно было, что терпение у него кончается. – У тебя же, как ты говоришь, есть музыкальное образование. Так что ж ты, как соловей из ходиков всё время играешь одну и ту же импровизацию?

– Сам ты из ходиков! – Окрысился сразу Дрон, продолжая технично перебирать по клавишам пальцами.

– Нет, ну, объясни мне, втулка ты с круговой насечкой, почему у тебя один и тот же набор нот! – Сделал к нему шаг Ботаник, незаметно перед этим вытащив из своей гитары штекер. Понятно, что он готовился к новой атаке:

– Ведь даже птица, коростель ты бесцветная, всё время кричит по-разному. Ты –то, Дрон, человек, почему ж ты всегда играешь одинаково?

– Да почему, блин, одинаково? – Взвизгнул опять Дрон, отъезжая на стуле от синтезатора, и обиженно складывая руки на груди.

– Потому что ты даже сам не понимаешь, – постучал себя по лбу пальцами Ботаник, – что используешь одни и те же ноты всё время!

– Нет не одни те же! – Упрямо насупился Дрон.

– Одни и те же! – Ботаник сделал к нему ещё пару шагов. Выглядело это всё пока ещё довольно мирно:

– Вот сыграй мне сейчас что -нибудь принципиально другое!

– Зачем? – Нахмурился Дрон, придвигаясь к «Коргу».

– Сыграй. Уважь старика! – Попросил Ботаник.

– Пожалуйста! – Дрон откинув белые волосы, положил руки на клавиши и начал импровизировать. Но даже мне, человеку без музыкального образования было ясно, что играет он то же самое, что играл до этого, только громче и в убыстренном темпе. Не выдержав, я рассмеялся у двери. Вместе со мной рассмеялся и Самвел и барабанщик, который до этого тихо сидел за барабанами, обматывая лентой видавшие виды, расщепленные бешеной игрой деревянные палочки.

– Видишь, – показал рукой в нашу сторону Ботаник. – Люди понимают. Это ли не доказательство? Тебе мой совет, шизик, бросай это дело. Не своё место занимаешь!

Ботаник вдруг полез в карман, достал из неё монету в двадцать копеек и положил на «Корг»:

– На, купи себе мороженое, недоробот, и все твои желания исполнятся!

– Слушай, золотая рыбка, – разозлился Дрон, отъезжая от «Корга», подскакивая, но продолжая оставаться на месте, – исполни моё желание тоже – сдохни, наконец!

По правде говоря, этот увалень по своему сложению, в очках и с розовым, как у пупса лицом, с длинными белыми волосами, распалившись, выглядел смешно на фоне поджарого, немало как видно в своё время занимавшегося спортом, Ботаника. Последний, глядя на Дрона, довольно рассмеялся:

– Вы поглядите на эту механическую куклу! Личинка тутового шелкопряда и то бы могла больше напугать. Ну, давай, кинь в меня чем-нибудь. Только партитурой не надо, а то в туалет сходить будет не с чем!

Дрон, стоя всё в той же позе, со сложенными на груди руками, зло пыхтел, глядя на басиста.

– Смотрите, смотрите, как он злится! Давай, ударь меня, – разрешил Ботаник, приблизившись к Дрону и карикатурно выдвинув вперёд челюсть. Тот молча стоял на одном месте, тяжело сопя.

– Что, не по зубам я тебе, амёба из филармонии? – Спросил Ботаник, отходя.

– Конечно, ты мне не по зубам, инфузория зелёная туфелька! – Крикнул ему клавишник разозлённо. – Я и не собирался тебя есть! Чего тут есть? Ты настолько мелкий, что тебя съесть нельзя, ты промеж зубов застрянешь!

– Кита не разглядел? Да я, не учась в консерватории лучше тебя сыграю!

С этими словами, бас-гитарист подбежал к Коргу и сделал глиссадо по клавишам, вызвав этим сухой, как у кастаньеты звук.

– Ага, конечно, размечтался! – Восприняв эту диверсию, как новую атаку против себя, Дрон схватил пианистский стул и выставил его на всякий случай перед собой для защиты. Повернув голову к нам, он воскликнул, будто ища для себя защиты:

– Глядите, нас у объявился Моби Дик! Заткните его кто-нибудь, а то мы все утонем в его жёлтом море!

Сидевший за барабанами и заматывающий изолентой концы ударных палочек парень, хохотнул на этом месте, а потом, зажав рот локтём и поводя смеющимися глазами туда –сюда, мол, извините, друзья, что встал на чью –то сторону, но уж больно хороша была шутка, отложил замотанные палочки в сторону, взял вместо них щётки и начал отбивать по центральному барабану ритм, согласно которому Ботаник провёл своим снятым тапочком очередную экзекуцию Дрону. Устав его лупить, он отошёл от клавишника на своё место, чтобы передохнуть.

– Господи, как же мне он надоел, этот чайник с нотами! – Ворчал он при этом.

– Сам – чайник! – Немедленно вернул ему Дрон.

На лице Ботаника после этих слов возникла почти мученическая улыбка:

– Надеть ему что ли гитару на голову? – Спросил он нас.

Мы трое отрицательно покачали головой.

– Ты замолчишь, наконец, или нет болван с клавишами? – Повернулся он к Дрону. Вероятно, в следующий момент он бы снова бросился на него. Но тут его остановил Самвел:

– Ботаник, может, хватит? – Спросил он, перестав играть.

Басист повернул к гитаристу голову и спросил:

– А чего он меня каждый день достаёт своей единственной импровизацией, Самвел?

– Ладно, ребята, чего вы в самом деле? Не надоело вам? – Показывая всем видом, как всё это скучно, спросил барабанщик.

– Мне? – Спросил Ботаник, ткнув себя в грудь пальцем. – Да мне давно всё надоело! У меня, кстати, сегодня дела есть, так что пока!

И выключив усилитель, он пошёл к выходу, продолжив ворчать на ходу: "это какие силы нужны, чтобы его вынести?".

– Вот именно так Сальери говорил Моцарту! – Кригнул ему вдогонку Дрон, заставив при этом всех покачать разочарованно головами. Мол, ну, что ж ты не дашь человеку уйти!

– В смысле? – Остановился сразу Ботаник, повернувшись к нему. Самвел и барабанщик на этом месте тяжело завздыхали.

– Так говорил Сальери – Моцарту, а что? – Повторил Дрон, подтягивая к себе ногой стул, чтобы в случае чего было чем обороняться.

– Ну, правильно! Об этом я и говорю. – Обрадовался Ботаник, делая шаг к нему. – Наконец – то я услышал слова истины. – Всё верно. Моцарта выносили всего четверо, которые вынесут и тебя!

Воцарилась пауза, которая бывает, что бывает на виниловых пластинках в промежутках между треками.

– Не понял, – наклонил голову Дрон.

– Неужели? – Уставился на него басист. –Ты же такой у нас умный! Ты ведь в консерватории учился!

– Но не кончил её, – напомнил Дрон.

– Оно и видно!

Ботаник, зло покосившись на Самвел и барабанщика, мол, вот с каким дебилом вы имеете дело, развернулся и пошёл снова к выходу.

– Не понял, и кто же эти четверо? – Крикнул ему Дрон вдогонку.

– Да те четверо, которые выносили его гроб! – У дверей сказал Ботаник:

Когда он вышел все, в том числе я, закачали головами, улыбаясь на такую мудрость. Проводив Ботаника глазами, Самвел, наконец, увидел меня, стоящего смирно в уголке. Узнав меня, он кивнул и улыбнулся, сказав:

– Привет, старик, какими судьбами?

– Да вот, зашёл, – сказал я, выходя из тени на свет.

С Самвелом, помимо Неглинной, мы ещё несколько раз встречались на разных городских музыкальных конкурсах. В промежутках между выступлениями групп, мы иногда обсуждали с ним выступления музыкантов или делились впечатлениями от новых дисков, или о концертах известных групп, которые видели или о красивых девушках, которых в нашей местности почему –то днём с огнём не сыщешь, или о каком –нибудь новом алкоголе, который пробовали, в общем обо всём понемногу.

На дворе был 1984-й год.

– Ты чего пришёл? По делу или так? – Спросил он.

– Просто услышал классную музыку на улице и зашёл. Можно побуду?

Самвел великодушно кивнул. Краем глаза я успел заметить, как после слов «классная музыка» Дрон вскинул голову и обвёл всех торжествующим взглядом. Парень за барабанами, после моих слов, начал вдруг очень искусно отбивать двойки, то и дело откидывая прямые тёмные волосы со лба.

– Ладно. Я забыл, ты сам из какой группы? –Спросил Самвел.

– «Сезон», – соврал я, покраснев.

Про «Могикан», инструментальную группу Авангарда, где я до этого работал, упоминать мне не хотелось. А то ещё подумают: «такой молодой, а связался со старпёрами!».

Разумеется, группы, «Сезон», давно уже не было, но врал я в то время примерно также, как дышал. Я даже не знаю, почему это делал. Просто мне казалось, врать необходимо, чтобы выжить. Это был род мимикрии что -ли, как у хамелеона. Здесь одно скажешь, там другое. Ну, и, типа, жив остался!

– Только у нас группа распалась. – Прибавил я всё –таки для правдоподобия. – Всех в армию забрали.

– Ха-ха! – Подал вдруг голос барабанщик, посмотрев на Самвела. – Та же фигня! У меня в группе троих музыкантов – гитариста, клавишника и бас –гитару, забрали в армию! Вася, кстати. Ходер. Группа «Башенные краны».

Он протянул мне руку. Я тоже ему представился.

– А где Балерина? – Спросил я, глядя на Самвела.

– Балерина в больнице. Очередной приступ язвы.

– Ясно…

– У тебя какая специализация? – Спросил меня Вася.

– Бас-гитара, вокал, – глянув в сторону колонки, под которую положил свою бас – гитару Ботаник, сказал я. На самом деле, по тому, где музыкант оставляет гитару, можно понять лабух он или нет. Лабух запросто может прислонить гитару к стене или к колонке, где любой её может задеть и тогда она упадёт и сломается. Профессионал никогда так не поступит. Он положит гитару на пол, на открытое и освещённое место, где её никто не сможет нечаянно пнуть или раздавить.

– Но, конечно, у меня такой красоты никогда не было. – Кивнул я в сторону аппаратуры. Всё, что мы могли себе позволить это усилитель «Тесла» и колонка самопал, вот и всё. А «Маршал», о таком я даже мечтать не мог!

– Ну, что, раз есть басист, может, мы продолжим тогда репетицию, – обратился Дрон к Самвелу.

То, как он это сказал, однозначно давало понять, что так он хочет отомстить ушедшему по делам Ботанику: ты ушёл? Ну и иди! А у нас другой басист!

– Почему бы нет? – Засмеялся Самвел: – «Дым над водой» знаешь? – Спросил он меня.

Ещё бы было не знать композицию, от которой сходило с ума всё наше поколение! Мы переписывали слова этой вещи друг у друга и разучивали наизусть. Разбуди меня ночью и я спою: «в иол кейм оут то Монтрё оф зе лейк Женива шолайн…»!

– Знаю. – Кивнул я. – Кто ж её не знает?

– Бери тогда бас гитару, – разрешил мне Самвел.

Как величайшую святыню поднял с пола тяжеленный «Ирис» и повесил его себе на шею. О, как великолепен был его гриф! Какой изящной головка. Как таинственно сверкали в полутьме сердечники и ободки звукоснимателей. Как нежно отливали зеленью будто облитые воском, запаянные в пластик толстые металлические струны! Как кнопку, открывающую дверь в таинственную пещеру Али-бабы тронул я тумблер усилителя и сделал побольше громкость. И вот уже из колонки ударил под самое сердце сочный, мягкий, чистый басовый звук. Не помня себя от счастья, я стоял и улыбаться, как последний дурак. Подумать только, ведь этой самой гитары всего пять минут назад касались пальцы самого Ботаника – белокурого аристократа сцены, легенды школьных вечеров!

Это на его концертах школьницы с округлившимися уже формами, румяные и напудренные, танцуя возле сцены, посылали ему воздушные поцелуи и подмигивали ему, голосуя вверх двумя пальцами. Парни не могли отвести взгляда от бегающих по грифу его длинных пальцев. И с кем судьба предлагала мне сейчас играть? С легендой сцены Дроном! Это ему, в перерывах между ударами бубна, Ганкин грозил кулаком. И всё потому, что когда Дрон увлекался, он мог в состоянии экстаза закинуть ногу на клавиши и изобразить, как играет Литтл Ричард. Хотя в такие моменты, как многие говорили, Дрону было бесполезно что –либо говорить, настолько он был погружён в себя и свои в эмоции. Ботаник был единственным, кого можно было назвать образцовым музыкантом, ему редко приходилось делать замечания. Зато Самвелу всё время доставалось от Ганкина за то, что он, увлекаясь, чрезмерно импровизировал и брал лишнии ноты. Что касается ударных, то прямо во время концерта, Ганкин мог подбежать к Балерине и, хлопая в ладоши и остукивая по полу ногой, мог показать, какой должен быть темп, если он был не правильный. Короче, Алику, чья бабушка, как говорят, одно время работала с Луначарским, вместе с даром руководителя досталась и обуза быть воспитателем.

Как –то раз в пивной, случайно оказавшись с Ганкиным за одним столом, я слышал, как он жаловался на музыкантов своему другу еврею, известному в городе психотерпевту Вениамину Лойко: «…ну, это гои, Беня, что с них взять?! У гоев же недостаток продолжение их достоинств! Хорошо, если недостаток один и крупный, к нему хоть со временем можно привыкнуть! А то ведь обычно их много и они мелкие…

Столы в пивной были длинные, народу много, и люди, не спрашиваясь, подсаживались друг к другу, становясь невольно свидетелями их разговоров.

– Надо тогда просто набраться терпения и ждать, когда все они проявятся. – Продолжал Алик. – Возьми Ботаника: умница, чудо -гитарист, а пьёт так, что из дома может выйти с мусорным ведром, а барсетку выбросить в мусоропровод! Или вот взять Самвела: настолько увлечён религиями, что может надеть православный крест, звезду Давида и буддийский колокольчик одновременно. Балерина, это мой барабанщик, тот до сих пор сатанеет от всего иностранного. Горчицу и ту покупает венгерскую. Я ему говорю однажды: она просрочена, дубина, посмотри! А он: лучше отравлюсь, чем буду есть советскую!». Как тебе? Наверно из –за этого у него то и дело язва. Как только осень или весна он непременно в больнице.

То ли дело мой кузен Вася Ходер! Вот отличный парень. Не пьёт, и проблем никаких. Его бы взять на барабаны. Но ему ещё года два в Гнесинском учиться, он то на сессии, то на концертах. Впридачу ещё свою группу организовал «Башенные краны». Со мной, гляди, играть не хочет, а с чужими пожалуйста. Тоже мне, родственник называется! Всё изменилось в этом чертовом мире, а, Беня? Ты скажи, ты когда –нибудь слышал про группу «Башенные краны»? Нет? И я тоже нет. Потому что их сейчас, как кузнечиков в поле, этих групп. Но я так думаю, что пусть он тоже хлебнёт, что и я, может, поймёт тогда. А? Вот именно. Что мы, Би Джиз что ли вместе выступать!

Они посмеялись. Я, чтобы не заострять на себе их внимания, делал вид, что мне плевать на их болтовню, хотя мне было ужасно интересно слушать всё, о чём они говорят. Поэтому я сидел тихо, посасывая с отсутствующим видом пиво и боясь пропустить хоть слово.

– А Дрон, этот, знаешь, похож на будильник с рожками, – продолжал шутить Ганкин, – который лупят, когда он начинает дребезжать. Но и без него никак. Он все партитуры наизусть помнит, перед ним тетрадь не надо ставит. Мы как –то с ним на Кавказ поехали вместе работать, в ресторан там один, «Курень» называется, так в поезде уже выяснилось, что мы все нотные тетради забыли в Москве. Так ты представляешь, он по памяти нам все партитуры воспроизвёл и нигде не ошибся – вот робот! У него и прозвище поэтому –Дрон. Но зато он постоянно грызётся с Ботаником. У них прямо антогонизм какой- то! Один другому слово, тот в ответ два – и понеслось. Я их на Кавказе разнимать замучился. Два раза Скорую себе вызывал, с сердцем было плохо, представляешь? А всё потому, что Ботанку кажется, что Дрон импровизировать не умеет. Его это прямо в бешенство приводит! Я ему говорю– остынь! Дрон не импровизирует не потому что он бездарность, а потому что он дисциплинированный человек! Он играет лишь то, что сочинил для него композитор и больше ничего! Как ты это не понимаешь! Возьми нотную тетрадь, сочини него импровизацию и дай ему, он сыграет. Что, не можешь? А, то –то…Потому что ты, Ботаник нот не знаешь! Но зато считаешь себя самым умным. Конечно, доля правды в его словах есть, Дрон что ни начнёт импрозировать у него это будет чижик-пыжик в мажоре и в другом темпе, даже тошно. Но зато то, что он выучил, он никогда не забудет, в отличие, например, от Самвела, который обязательно чего –нибудь прибавит ненужного, а половину нужного выкинет! Самвел, это мой гитарист, Беня, ты помнишь, я тебе о нём рассказывал, ему недавно восемнадцать исполнилось, так что его наверно скоро заберут в армию. Но я его к тебе пошлю. Дрона не возьмут в армию, потому что он наполовину слепой, вот такие линзы толстенные на глазах. Зато памя-я-ть, хоть по голове его бей молотком, он ни одной ноты не забудет! Но, правда, жрёт во время работы…Как говорится, «нихил эст аб омни парте беатум»: «нет ничего благополучного во всех отношениях». Это из Горация.

Я сидел и делал вид, что пью пиво. На самом деле, я был единственным приглашённым на творческий вечер Ганкина и поэтому слушал, стараясь не пропустить ни слова. Вокруг нас клубился пар и сигаретный дым. Ходили люди с тарелками, на которых курились только что сваренные креветки, ища глазами место, куда сесть. За нашим столом все девять стульев были заняты и они шли дальше. Иногда, не найдя себе места, они просто ставили тарелки кружки прямо на подоконник, вздыхали, доставали из кармана папиросы либо сигареты, закуривали и мечтательно глядя в окно, принимались медленно цедить пиво, посматривая на прохожих. Жизнь удалась, думал человек, покончив с первой кружкой и выпуская в воздух сигаретную струю. Над головами у всех висел табачный дым такой плотности, что хоть топор вешай!

Сквозь эту муть были видны там и тут оплывшие лица завсегдаев пивной и коричневые, с резкими морщинами лица трудяг, заглянувших сюда отвести душу. У некоторых из посетителей бара был очень тяжёлый взгляд, такой, какой вызывает страх, если ты посмотришь на это лицо трезвым и смех, если ты уже много выпил.

Были ещё круглые столики на одной ножке в середине зала, их было всего пять или шесть. За ними можно было лишь стоять. За круглым столиком умещался один, два, в лучшем случае три человека. За такой стол, как наш, можно было сесть вдевятером.

Так случалось, что люди, часто не знакомые друг другу, знакомились здесь, выпивая вместе. Мне, конечно, тоже очень хотелось, чтобы Ганкин обратил на меня внимание, ведь это знакомство могло в дальнейшем мне очень пригодиться. Но как это было сделать, я не знал. Прерывать человека, одёргивать, встревать в разговор здесь, считалось невежливым. За это в другое время тут можно было получить и кружкой по лбу. Поэтому я просто сидел и слушал, наблюдая, как пьют другие или курят, зажав сигарету между мизинцем и безымянным пальцем, потому что это были единственно чистые пальцы, а другие обычно были испачканы рыбой или креветками, которые тут обычно ели руками. Одни, как Ганкин с Лойко приходили сюда поговорить, другие, с лицами работяг, наоборот, чтобы отдохнуть от разговоров, забыться, погрузиться с помощью пива в грёзы. Работяги говорили друг с другом потухшими и не выразительными голосами. Они давно устали от шума и пустой трескотни на работе, не любили выскочек, задир и нахалов, и поэтому они бы первыми посмотрели на тебя косо, если бы ты сделал попытку бесцеремонно встрять в чей –то разговор.

Иногда где –то в середине зала, кто –то отпускал удачную шутку и тогда по всей пивной, дробясь, как камнепад на горной дороге, глухо проносился одобрительный, разрозненный смех.

– Так вот, однажды я говорю этому Дрону, – отпив из своей кружки, продолжал Ганкин:

– В свитере на репетицию больше не приходи, а то у нас из –за него тут скоро споры начнутся. Другой бы что сказал на это? «Ладно», и все дела. А этого элементарная просьба вывела из себя, понимаешь? «Какие, на хрен из-за шерстяного свитера могут быть споры?!», начинает орать. Я ему говорю: «да такие, из-за которых появляется плесень!». Он же его, как надел, так ни разу и не стирал!

В другой раз прошу его, как человека: «ради бога, не грызи сухари за клавишами, мышам уже от них тошно!». В среду, как сейчас помню, было дело. В четверг смотрю на клавиатуре – от ми до ля бемоль шелуха от семечек. Замучился клавиши пылесосить!

В субботу играем на танцах, прошу его утром: «только не изображай из себя, ради Бога Литл Ричарда, как в прошлый раз!», вечером этот олух снова задирает в экстазе ногу, чтобы якобы играть пяткой, – это на японский -то синтезатор! – и ломает мне ручку высоты тона и модуляции. Пришлось отдать пятьдесят рублей за починку. А тут ещё обозвал нашу вахтёршу, преподавательницу Марксизма-Ленинизма на пенсии, «большевистской хунтой». Она уволилась. А перед этим написала ещё заявление в милицию: мол, оскорбили при исполнении. Еле уговорил её забрать бумагу, замучился извиняться, все связи подключил! Недавно тот же Дрон при Шагине, это наш скрипач приходящий, взял и назвал его девушку «излизанной мармеладкой». Ну, ты Шагина знаешь, еле растащили…У меня от него уже голова болит! Делаешь этому Дрону замечание – огрызается. Начинаешь хвалить – дерзит. Мне кажется, у него тяжёлая форма нарциссизма. Беня, ты же доктор, не знаешь, это вообще лечится»?

– Конечно, лечится, – обрадовался Беня. – Сейчас всё лечится, милый! Приводи обязательно, поговорю с ним…

И вот теперь, с этим -то замечательным, вылеченным наверно уже Лойко Дроном мне предстояло сыграть не что –нибудь, а «Дым над водой», легендарнейшую из композиций группы «Дип Пёпл»! Там, конечно, был особый басовый рисунок, который я, разумеется, знал, но который казался мне слишком простым. Поэтому я слегка его усовершенствовал. Отдельные куски я играл примерно так же, как соло –гитарист. Вообще-то, это было не совсем правильно, но зато я спел без ошибок и ни одного слова из выученного не забыл. Это меня настолько окрылило, что я показался себе великим. Настолько, что, не знаю, какая муха меня укусила, кольнул Дрона после того, как мы закончили: