Три огурца на красном заднике

Зоя и Наташа казались мне очень компанейскими – но и только. Зато возле Цили я робел, как древний грек возле статуи Венеры. Её красота угнетала и завораживала меня, как образ Пресвятой Девы Марии, соткавшийся из тумана перед глазами детей из португальской деревни Фатимы.

Её улыбка казалась восхитительной, походка невероятной, фигура божественной…Да что там! Она была богиня. Волосы у неё блестели, как у актрис в индийских фильмах, а одежда… Мне в семнадцать лет вообще казалось невозможным снять с женщины импортные джинсы, не изменив при этом родине!

Циля была для меня чем –то вроде музейной ценности, Катцетокоатлем женского рода, божеством, идолом из драгоценного металла, кумиром, к которому меня не подпускали мои персональные, жившие исключительно в моей душе дикари.

Цвет её кожи напоминал мне умеренный юг, глаза Ближний восток, руки богатую Америку. Она держала на дистанции и притягивала одновременно. В её присутствии хотелось кричать от радости и наложить на себя епитимью одновременно. Даже если Циля просто стояла и молчала, это всё равно было восхитительно. В её немоте было что–то от леденящей красоты севера, а безмолвный взгляд напоминал морские сокровища, которые мерещатся иногда глазеющим на волны пиратам, чей корабль медленно погружается на дно. Словом, она была лучшей из троицы, и если бы кто–то захотел меня в этом разубедить, я пожелал бы наглецу не проснуться утром после Варфоломевской ночи!

Родом Циля была из Торжка, города на Валдайской возвышенности. Её полное имя, как я говорил, было Сесилия. Так назвали её родители, которые погибли в автокатастрофе. Из всех родственников у неё осталась только бабушка, которая, по словам Цили, её обожала.

С Зоей и Наташей Цилю свёл вместе велокросс по Золотому Кольцу, на котором Циля заняла одно из призовых мест. После того, как её перевели в сборную, которую тренировал известный на всю страну тренер Бурцев, она познакомилась там с Зоей и Наташей. Они подружились, и были «не разлей вода». Свои привычки из спорта они перенесли в жизнь. Девушки то и дело швырялись фразочками, типа: «поедем сменами», «будем дёргать» или «устроим вертушку?». При этом Зоя, округлив рот, как правило, сгибались пополам от смеха, а Наташа обводила всех удивлёнными глазами, словно не веря, что такая тактика может привести к успеху.

Наташу тоже можно б было назвать красивой. Если бы Зоя не смеялась, будто держит при этом во рту гриб, её бы тоже можно было отнести к красавицам. Зою, помимо всего прочего, отличали рыжая копна волос, прямая осанка и ослепительно белая кожа. У Наташи были аппетитные бёдра, красивые полные руки, длинная шея, классический вылет линий плеч, большая упругая грудь и великолепной формы выпуклый зад, который приковывал внимание всех мужчин, где бы она ни появлялась. По профессии Наташа была медиком. Зоя училась на биолога. Фамилия её была Вогель. Со своей ладной фигуркой и голубыми глазами, она словно бы сошла с пропагандистского немецкого плаката времён Третьего Рейха, где похожих девушек изображали в качестве образца чистокровной арийки.

Надо упомянуть, что все трое отлично одевались. Финские батники на клёпках, юбки «Райфл», джинсы "Ливайс", кроссовки «Пума»… В нашей стране, где капиталистов называли "акулами", так хищно могли выглядеть лишь золотые рыбки советского аквариума. Позже я узнал, что мать Зои работала товароведом на базе, а отец Наташи заведовал Профкомом, который выдавал путёвки на зоны отдыха, вроде этой.

Единственным невыясненным моментом лично для меня долгое время оставалось прошлое Цили. Например, было не вполне ясно, кто является источником её финансирования. Бабушка? Это вряд ли. Как бы там ни было, с аккредитивом всё было в порядке и там. Циля каждый день меняла наряды, удивляя всех роскошными импортными шмотками. Зоя и Наташа тоже от неё не отставали. Но если Зоя старалась одеваться в рок –стиле, в майки, юбки и разноцветные кожаные куртки, одежду Наташи отличала какая -то первобытная дикость. От её разноцветных шорт, из под которых выглядывали края сладких аппетитных булочек, и футболок с сильно выпирающими наружу пальмами, по меткому замечанию Паши, у него возникало свирепое желание пойти и зарыться в «чьи –нибудь волосатые джунгли»!

При этом любую пошлость или не дай бог сальные намёки Наташа отметала сразу, причём довольно хлёстко. Могла сказать: «слюни подбери, мальчик!». Или: «малыш, завяжи узлом, я не твоего размера!». Толик дал ей за это прозвище «наша аскорбинка через «о». Наташа в самом деле могла единственной из этой троицы отшить быстро и резко, но в целом, по словам того же Толика, она была «то, что доктор прописал». Если подруги появлялась на танцверанде вместе, то впереди как обычно шла Наташа в коротком топике и с сильно выпирающей грудью, а за ней скромно следовали её подруги Зоя и Циля. Как только вся троица появлялись на веранде, мы тут же переставали хмуриться и начинали улыбаться.

Естественно, среди нас моментально началась конкуренция за право привлечь к себе внимание девушек. Каждый норовил сказать шутку посмешней. В конце концов, мы так раскрутили маховик остроумия, что из него посыпались шарики глупости. Однажды, мы с Войковым даже сцепились на улице из –за того, что он обозвал меня «нахальным прилипалой». Выйдя из бильярдной и углубившись в лес, мы крепко потузили друг друга.

Вернее, он меня потузил, потому что тогда я ещё драться не умел. Короче, пока Паша держал мою голову у себя подмышкой, я сучил кулаками и ладонями в районе его таза, будто решил выбить от пыли его брюки и рубаху.

Обидевшись на Пашу, я пошёл после этого, куда глаза глядят, долго ходил по ночному лесу, и, не найдя в темноте дороги к нашей зоне отдыха, заночевал в каком-то стогу на краю деревни. Проснувшись утром, весь в синяках и царапинах, я с трудом отыскал дорогу, ведущую к зоне Отдыха. Всю дорогу я думал, почему родился таким несчастным. В конце концов, я пришёл к выводу, что ни одна девушка не захочет иметь со мной дела, потому что я моральный урод, и к тому же не умею драться. При этом я представлял себе лицо Сесилии, такое красивое и неприступное и вздыхал, чувствуя невыносимую тяжесть в груди. Состояния, одно ужасней другого наваливались на меня. Я почти уже решил оборвать свою жизнь, сходив за верёвкой, как вдруг, проходя мимо какой-то опушки, остолбенел, увидев Цилю, которая вышла сделать на полянку перед домом зарядку.

– Я думала, что одна поднимаюсь в такую рань, – сказала она, увидев меня. Удивлённая до крайности тем, что я застыл на месте и молчу, она направилась ко мне. Подойдя ближе, она поинтересовалась:

– Что это у тебя с лицом, чудик?

Протянув руку, она коснулась моей щеки, оставив в воздухе шлейф знакомых духов.

«Фиалки», догадался я.

– Где ты весь так оцарапался? – Повторила она вопрос.

– У меня имя есть, между прочим, – буркнул я, трогая пальцами свои царапины и морщась.

– И как же нас зовут? – Улыбнулась она.

– Лео…Лео.

– Лео -Лео? Что это за имя! – Улыбнулась она теперь одними глазами, оглядев меня сверху донизу.

От этого ее взгляда сердце моё подпрыгнуло и упало куда –то под аппендикс.

– Не Лео-Лео, а просто Лео! – Пробормотал я.

– Лео, это наверно прозвище, – улыбнулась она. – А как тебя по –настоящему зовут – Лев?

– Почему Лев? Нет. Леонид.

– О-о, как царя спартанцев! – Засмеялась она.

От этих слов я покраснел от макушки до шеи, а сердце вернулось сразу на место, перестав на время биться. Циля, покопавшись в кармане олимпийки, вдруг вытащила из неё платок и, послюнявив его, приложила к царапинам на моей шее и на лбу:

– Щиплет? – Спросила она.

– Да, – поморщился я

– Так с кем –то подрался, царь спартанцев? – Хмыкнув, спросила она. – С персами?

– Причём тут персы? Нет. Просто шёл ночью, а меня ветки в лесу поцарапали.

– Кто же ходит ночью да ещё по лесу? Ты лунатик? – Опять улыбнулась она.

– Почему лунатик? Нет. – Заело у меня пластинку. – Я не лунатик. Просто так вышло.

– Ладно. Пошли в дом, помажу тебе царапины. – Сказала Циля, как о решённом деле.

Отвернувшись от меня, она пошла к дому своей умопомрачительной походкой.

– А не больно будет? – Спросил я вдогонку.

– Детский сад, ей богу! – Засмеялась она, поворочиваясь ко мне вполоборота и показывая ряд ровных белых зубов.

Я пошёл за ней. Её домик, где она жила с подругами, стоял под сосной, заботливо прикрытый сверху её лапами, из-за которых вся крыша была усеяна иголками. Сквозь щель между крышей и водосточной трубой блестела мохнатая от росы паутина, освещённая первыми лучами солнца.

Циля шла впереди, сексуально покачивая бёдрами, отчего в животе у меня стал нарастать камень, а перед глазами забегали чёрные мошки. На крыльце домика из трёх ступенек лежал мягкий коврик. Окрашенная светло–зелёной краской дверь легко поддалась, задев литой колокольчик с поразительно звонким голосом.

В коридоре домика стояли три пары резиновых ботиков и кроссовки. Под жестяным абажуром нервно мигала лампочка. Её синкопическое горение по ритму напоминало гудмановский джаз. В комнате, куда она меня привела, пахло теми же духами, что и от Цили на улице. На столике у зеркала я увидел флакончик фиолетового цвета, но прочитать их названием я не успел. Подведя меня к стулу возле кровати, Циля легонько толкнув на него, усадила. Затем достала из тумбочки одеколон с ватным диском и начала протирать царапины и синяки у меня на лице. Перед тем, как начать мазать, она сказала: "держись!" и принялась за дело. Когда её запястье нечаянно коснулось моего носа, моё сердце снова так ухнуло вниз, что я инстинктивно ухватился за её бёдра.

Перестав сразу мазать, она поинтересовалась:

– Что ты сейчас делаешь?

– Это вместо наркоза, – сказал я.

– Не надо.

Я убрал руки.

Судя по смешку, который издала затем Циля, шутка ей понравилась. Всё также неторопливо она продолжала своё дело. Но когда её ватка однажды, пройдясь по царапине, сделала мне по-настоящему больно, я опять без задней мысли вцепился за её бёдра, но теперь уже за мягкую их часть.

На этот раз Циля ничего не сказала, а лишь двинула повелительно бёдрами, показывая, что руки надо убрать. Я убрал. Но я тут же вернул их обратно, но просто опустил их ниже.

– Можно? – Запоздало спросил я.

– Нет. – Сказала она.

– Почему?

– Я занята! – Сказала Циля.

– А мне всё равно! – Вдруг обнаглел я, обнимая её за бёдра и прижимая к себе ещё сильней. То ли адски щиплющая кожа, то ли близость её тела сделали меня вдруг бесстрашным. Ни с того ни с сего я освободился от скованности, которая постоянно давила на меня все эти дни. Мне захотелось рассказать Циле всё, о том, что я чувствовал, всё, что переживал из –за неё, вот прямо сейчас, здесь! Другого случая, я думал, мне уже не представится.

– Ты…лучшая из всех, кого я когда –либо видел! – На одном выдохе стал бормотать я ей. – Сесилия, ты богиня!

– Да ладно, – смутилась она, – я обычная девушка, как все, не лучше, не хуже…

–Что ты! – Едва не захлебнулся я от охватившего меня возмущения. – Ты просто себе цены не знаешь! Ты–королева, понимаешь? Ты лучшая! Таких, как ты прост нет! Я бы с тобой, знаешь…на всю жизнь, вот! Давай поженимся, а?

Сказав, я прикусил губу, ошалев от собственной наглости и теперь ждал, когда Циля выставит меня задверь. Но она, улыбнувшись, лишь сказала:

– Куда тебе жениться? Ты же вчера только школу кончил.

– Ну, и что? Ты согласна? – Повторил я вопрос.

– Да я, может, и согласна, лишь бы ты не пожалел потом… – заметила она, заканчивая свою работу и выбрасывая ватку. Закрутив пузырёк с одеколоном и, добавив к нему пару чистых дисков, она протянула его мне со словами:

– На вот, возьми, потом отдашь. Вечером не забудь ещё раз протереть свои царапины перед сном.

– А можно я к тебе, когда стемнеет приду, чтобы одеколон отдать? – Спросил я.

– Да вот ещё! – Возмутилась Циля.

– Когда же тогда? – Не понял я.

– Пораньше как -нибудь.

– На заре можно? Часика в четыре.

– Лучше, когда рак на горе свистнет.

– А в каком часу ему лучше тебе свистнуть?

– Не знаю.

– А в полночь можно?

– Прыткий чересчур. – Посмотрела на меня Сесилия.

Сказав, она развернула меня лицом к двери, положила руки мне на плечи и начала коленом подтолкивать к выходу:

– Давай, иди домой.

– А послезавтра? – Начал я упираться, как онагр, не желая уходить.

– Видно будет. Иди домой, бай-бай.

– А, можно я прилягу прямо здесь, на твоей кровати? – Повернув к ней голову, спросил я.

– В нокауте, – разрешила она.

– А спокойной ночи можно будет к тебе вечером зайти пожелать?

Она на мгновение задумалась, потом сказала:

– Пришли мне лучше телеграмму. Это даже забавно будет.

Говоря всё это, она не забывала подталкивать меня руками и коленями к выходу, пока я полностью не оказался за дверью. Оказавшись в коридоре и увидев там всё ещё мигаюшую бешеным темпом лампочку, я поднял руки и слегка вкрутил её. Лампа тут же загорелась обычным, ровным светом:

– Раз – и нет конца света. Что б вы без мужиков делали…– пробормотал я.

Днём я поехал на станцию, где была почта, и отправил Циле телеграмму: «Предлагаю руку и сердце. Буду любить вечно. Лео».

И отправил ей.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

ЭКЗАМЕНЫ

Проснувшись после бессонной ночи днём у себя в домике, первое, что я увидел за окном, это ветки сосен с коричневевшими среди них бугровинами. Еловый пейзаж, как ни странно, успокоил меня, заставив вспомнить: ничто вечнозелёное не обходится без шишек!

В этот момент я вспомнил, что мне нужно вернуть пузырёк с розовой водой Циле и настолько обрадовался этому, что сразу забыл о ночном инциденте, а также своих царапинах, и решил в очередной раз проштудировать экономико –географические зоны СССР, как этого требовала методичка абитуриента.

Послезавтра у меня начинались вступительные экзамены в институт. Роль моей бас –гитары на это время была возложена на Толин «Корг». Стол в коттедже, заваленный с начала лета конспектами и учебниками, наконец-то, опустеет. В случае поступления, по маминой задумке, меня ждала должность оператора в отделении Сбербанке СССР.

Жирная единица на первой странице моей тетради, обведённая в кружок, говорила о том, что в жизни я претендую не меньше, чем на первое место. Цифры и латинские буквы, выписанные мной в черновик, должны были разбудить моё логическое мышление. Но, честно говоря, из всех показателей меня сейчас интересовали лишь те, которые я видел у Цили под олимпийкой.

«Интересно, какой у неё размер груди?», думал я и тут же мысленно бил себя по щекам: «такие похабные мысли могут прийти в голову только непорядочному человеку!». Но я бы, конечно, намного спокойней бы себя чувствовал, если бы возле домика девушек не вертелся Паша.

Как –то встретив Зою, я спросил её к кому из них Войков ходит. Она засмеялась и сказала, что есть мужики, которые таскаются за всеми женщинами, не зависимо от того, дают им повод для ухаживаний или нет. Правду сказать, Зоя в то утро выглядела необычайно эффектно. В джинсах и импортном батнике с поднятым воротником, варёной джинсовой куртке отлично причёсанная, она стояла возле берёзы, а на ослепительно белой её коже сиял в лучах утреннего солнца золотой крестик. Если бы мне так не нравилась Циля, я бы начал ухаживать за ней. "А вдруг я тоже отношусь к этому типу мужчин, что и Паша?", подумал я. Чтобы проверить эту гипотезу, я упёр тогда руку в берёзу, вытянув её перед Зоей на манер шлагбаума и не давая ей пройти. «Мальчик, а ты не разочаруешься?» с похожей на Цилину интонацией вдруг спросила она, проскользнув у меня под рукой. Скажу честно, меня эта их похожесть тогда слегка шокировала. Я ещё подумал, может они вместе на одни курсы обольщения ходят?

Пока я стоял и думал, что это может всё значить, она обернулась и помахала мне рукой. Глядя ей вслед, я подумал, что Зою, пожалуй, тоже можно назвать красивой. У неё были крепкие мальчишичьи бёдра, узкая талия, стройные, хотя и не длинные ноги, рыжая копна волос и белая нежная кожа, такая на вид чистая, что от неё нельзя было отвести взгляд. Повторю, она была очень, очень милой, хотя красота её не бросалась так в глаза, как Цилина. Зоину красоту требовалось разглядеть. Всё-таки хорошо, думал я, что этого сразу не видишь! А то бы не пойми, что вышло. Интересное время молодость! Любишь всех и, главное, искренне!

Вздохнув, я пошёл к своему домику, чтобы начать собираться в дорогу. Пока я собирался и потом, когда я уже ехал, меня не отпускала мысль: вот, если я стану банковским служащим, как хочет того моя мама, то буду потом успешным, обеспеченным человеком, с машиной, дачей и собственным домом. Тогда мне будет нужна жена. Обязательно красивая, как Циля. Потому что при таком богатстве жена должна быть красивой. Я поставил на место жены Зою, потом Наташу. Потом Цилю. В принципе, и Зоя, И Наташа тоже подходили. Но Циля больше всех. Да, решено, Циля будет моей женой! После такого принципиального решения, которое давало моему неоформленному прежде будущему вид конкретной мечты, сдать экзамены в институт было просто делом техники.

И действительно, сдачу экзаменов я бы назвал чудом. Возможно, меня спасла необыкновенная и, я бы сказал, идейная убеждённость в том, что я экзамен обязательно сдам. Просто обязан. Ведь без этого я не получу Цилю.

Там, где другие брали билет, водя рукой над столом и пытаясь, как экстрасенсы определить, какой из них они знают, я подходил с наглым видом и брал первый попавшийся. Потом я садился, клал билет перед собой и смотрел в окно, будто рассчитывая целый час любоваться пейзажем. На самом деле я ждал вдохновения. И через некоторое время оно действительно приходило.

Потом я говорил себе: «Циля, ради тебя я всё решу»! Будто бы от скуки я разворачивал бидет к себе. И –о, чудо! Одного взгляда на него мне хватило, чтобы я узнал вид неравенств, которые много раз решал дома. Конкретно в этом случае мне предлагалось извлечь корень из четырёх, а затем сложить его с целым числом и дробью в левой части. В правой части нужно было вычислить логарифм из девяти по основанию три, минус дробь да плюс ещё одно целое число. От нечего делать я начал решать. Корень из четырёх это просто два. А логарифм девяти по основанию три, та же двойка! В нашей математической школе эту задачу решил бы даже двоечник Ва.

Всё ещё не веря в такую удачу, я трижды перечитал вопросы к заданию и написал ответ. Передав его симпатичной ассистентке, я не забыл ей улыбнуться и сказать свою настоящую фамилию – «Адье», в смысле пока. Всю обратную дорогу я улыбался, вспоминая берёзки, и напевал про себя детскую песенку: «дважды два четыре…».

Проснувшись ещё через два дня, я теперь уже в абсолютном траурном настроении поехал писать сочинение. Тут даже никакие заклинания, что я это делаю ради Цили, мне не помогли. Я почти на сто процентов был уверен, что на этот раз мне уж точно не светит.

Тут надо пояснить. В школе с литературной классикой я был не в ладу. Роман «Обломов» усыпил меня на девятой странице, «Отцы и дети» на четвёртой, «Новь» Тургенева на второй. Самой жестокой пыткой для меня, оказалось, читать Достоевского. У этого классика было довольно странное чувство юмора. Он наделял героев такими характерами и привычками, что смеяться ты начинал оттого, что тебе, слава господи, удалось дочитать главу до конца! А внезапные приступы безумия его героев? А Раскольников, убивший старушку топором? Нет, было в этом во всём что –то от крестного знамения путника, который укрылся под листья дерева за мгновение до удара молнии. Я уворачивался, как мог, пропуская целые абзацы и страницы. Но всё равно, прочитав главу, я чувствовал себя обессиленным.

Однажды, раскрыв «Бесов» и прочитав десять страниц, весь оставшийся день я пролежал без движения в кровати, пытаясь набраться сил от телевизора. Прочитанное мною под давлением взрослых «Преступление и наказание» окончательно подорвало моё читательское здоровье. Убив старушку, Раскольников словно бы задел обухом мою несовершеннолетнюю душу. Теперь я обходил книжный шкаф стороной, как интеллигент, укушенный электрическим счётчиком.

Лечение Одоевским и Пушкиным не дало ремиссии. Гоголь, как мне казалось, манипулирует трупами. Лермонтов… что тут говорить? Его Печорин и был настоящий демон. Чацкому было горе не от ума, а от его недостатка. Короче, дореволюционной классике я предпочитал советскую. Вот, например, роман «Молодая гвардия". Всё понятно. Юноши и девушки борются с фашизмом. Они так юны и чисты, что врагам не удаётся запятнать их, даже сбросив в угольную шахту. Непрошенная ирония лезла в мои школьные сочинения, портя картину моей успеваемости. Базарова я там называл выскочкой, капитанскую дочку треской в мармеладе, Дубровский напоминал мне осатанелого налоговика…

Удивительней всего, что преподаватель литературы читала мои сочинения всему классу, интонируя в нужных местах так, чтобы класс смеялся до слёз. Возвращая мне сочинение, учительница литературы, картинно вздыхая, говорила: «хорошая голова олуху досталась»! Плохо, что выставляя меня этаким зубоскалом, она не требовала от меня взыскательного отношения к литературе, думая, наверно, что меня это лишь испортит. Пожалуй, я был единственным в классе, кто писал школьные сочинения, ориентируясь исключительно на методичку. Но зато там было всё было железно, а содержание романа излагалось предельно схематично. Например: «Анна Каренина –символ духовной опустошённости» или «Толстой – зеркало русской революции», «Пугачёв –отзыв на чаяния русского народа». Лаконизм, так сказать, в его обезжиренном виде. Но зато и отягчающих работу мозга компонентов тут не было…

И вот час расплаты настал. Экзамен в институт требовал не только грамотного изложения текста, понимания фабулы, но и знание характера персонажей. Институтский преподаватель записывал на доске одну тему за другой, вызывая у меня приступы тошноты один сильней другого. «Базаров и Грушницкий», «Хлестаков и хлестаковщина», «Образ народа в «Войне и мире» Льва Толстого», «Чацкий и фамусовская Москва»…Я уже хотел поднять руку, чтобы попроситься выйти, как вдруг институтский методист записала на доске: «Подвиг советского человека в произведении Леонида Ильича Брежнева «Малая Земля». Слабая искра надежды блеснула в глубине моего сознания, осветив на миг скудную библиотеку души.

Читал ли я «Малую землю» Брежнева? Нет, конечно! Хотя книгу с таким названием я встречал. Правда, автором там был не генеральный секретарь нашей компартии, а некий рядовой морпех Соколов. Она мне действительно понравилась. Этот Соколов с непередаваемым чувством юмора рассказал в своей книге о небольшом отряде морских десантников, которые, высадившись на крошечном участке земли под Новороссийском, стали непреодолимой преградой для фашистских захватчиков. Поскольку книгу Брежнева, как я уже говорил, не читал, то просто пересказал книгу Соколова, опустив некоторые личные детали и приписав её авторство Брежневу. Возможно, именно за отсутствие деталей мне и снизили оценку до четырёх с минусом. Но "четыре", друзья мои, на вступительных экзаменах в институт была хорошей оценкой!

Последним был экзамен по английскому. И вот тут вопрос о Past indefinite, выражающий законченное действие в прошлом, меня действительно ввёл в ступор. Не то, чтобы я не мог отличить Past indefinite от Past continuous, нет. Просто из –за волнения я забыл, что это может означать в принципе. Весь экзамен в голове отчего -то крутилась назойливая фраза из песни Битлов: «Yesterday all my troubles seemed so far away». Так я и сидел, напевая про себя мелодию, и думая: «Вот и конец тебе, шизик. Сик транзит глория мунди! Хотела божья коровка взлететь, да вымя её не пустило…». Но тут меня осенила догадка: ведь эта песня могла быть ответом к заданию! И действительно, заглянув в билет, я увидел глаголы с окончаниями «ed» и другие в прошедшем времени. «Ну, не могут же легендарные «Битлз» меня подставить!», подумал я. И, выписав фразы с такими окончаниями, я сдал работу. Все ответы оказались верными!

Я почти был уверен, что поступил в институт. И всё –таки день, когда были вывешены списки первокурсников, мне не забыть никогда. Листки списков шевелились на стене, как оперение крачек на скале посреди бушующего моря. Казалось бы, сделай шаг и проверь – в списках ли ты! Но студенты жались группками, как тюлени на скалах, боясь подойти к воде и думая, как бы так осторожно приблизиться к краю, чтобы косатка с не проходным баллом не утащила тебя на глубину. Некоторые смельчаки, нерешительно потоптавшись всё –же отделялись от групп, подходили к стенду и изучив списки –о, счастье! – начинали радостно улыбаться.

Другие долго перечитывали фамилии поступивших, а затем отруливали с понурым видом. Помню, выйдя из автобуса, и увидев толпу, я презрительно усмехнулся: чего бояться –то? Но в двух шагах от списков я, как и все, вдруг остановился. К спискам меня не пускал мощный психоэмоциональный прибой, вызванный абитуриентами.