Три огурца на красном заднике

– Можно? – Я поднял руку, как в школе, сделав культурное лицо. Мишка убрал звук:

– Ну?

– Под этих твоих ланей легла бы тёлка, да?

Я показал пальцем на коврик на стене. Хомяков, посмотрев на меня с притворной ненавистью, начал вдруг тяжело дышать и раздувать ноздри, словно бык, которому показали резиновую муфту.

– Глумишься над моими чувствами? – Театрально наполняясь гневом, спросил он.

– Ни в жисть! – Сделав испуганное лицо, побожился я.

– Издеваешься? Ладно…А я возьму не скажу тебе, когда у нас свадьба.

– Хомяков – нет!! – Соскользнув с кресла, я упал на колени и пополз к нему, протянув к нему руки.

Мишка встал и сделал вид, что уходит. Тут, догнав его, я начал хватать Микки за штаны и рукава, чтобы его остановить. При этом я ещё не забывал театрально рыдать, кусая губы и трогая руками горла, будто желая удержать крик, рвущийся из глубины души. Ещё бы! Не пойти на Мишкину свадьбу означало лишить себя деликатесных салатов, заливного из осетрины и, страшно подумать, чёрной икры, которую мишкиной маме благодарные её пациенты непеременно бы для свадьбы достали!

– Пощади, Ми-ша! – Драматично рыдал я, будто бы душа себя обеими руками.

– Бог простит…– Надменно произнёс на это Микки, осеняя меня крестным знамением. Он уже хотел было предать меня анафеме, стукнув по голове думкой с кровати, за которой даже потянулся, но вдруг схватился за живот и, пробормотав: «нарезка что -ли несвежая?», выскользнул за дверь. Я повернулся к столику, где на тарелке из всей нарезки оставалось лишь несколько колбасных кружочков, и, понюхав один из них, положил себе в рот, со словами:

– Да нет, вроде, свежее всё!

ГЛАВА ВТОРАЯ

Экскурс.

Меня зовут Леонид. А фамилия Арье. Это по паспорту. Вообще-то настоящая моя фамилия Адье, просто паспортистка, дура, написала букву не в ту сторону. Так я стал евреем.

Друзья называют меня коротко Лео. Как и остальные, я живу в одном закрытом городе, названия которого я бы не хотел пока упоминать. Город у нас современный, красивый, молодёжный. Здесь есть два кинотеатра, дворец культуры, три водоёма, где запрещено, но, в принципе, можно купаться, а также лодочная станция и танцверанда.

События, о которых я хочу рассказать, начались давно, весной 1984 -года. Тогда мне было семнадцать. Но сначала я хочу вам показать некоторые достопримечательности.

Смотрите, это наша городская танцплощадка. Она расположена в живописном месте, недалеко от городского водоёма «Ангстрем». Ангстрем, вообще – это такая устаревшая внесистемная единица длины, названная в честь шведского физика Андерса Ангстрема. Я думаю, вся беда нашей электронной промышленности в том, что в ней всё устаревшее от названий до самой техники. Но всё равно всё тут у нас связано с физикой и математикой, поэтому встретить такие названия, как «элион», «микрон» или «дейтон» среди наших ведущих предприятий, это нормальное дело. Но надо сказать честно, нам с друзьями физика по барабану. Мы ей не увлекаемся. Мы увлекаемся музыкой, причём классической.

Наверно вы думаете, что классическая музыка, это Бах, Григ, Шопен, Бетховен и так далее. Нет, для нас классика это «Дип Пёпл», «Куин», «Лед Зеппелин», «Скорпионз» и «Суит». А, например, «Секс пистолз», «Сид Вишес» или не дай бог «Зе клэш» это уже модерн, то есть, совсем не классика.

Что до меня, то я не расстаюсь с любимым «Дип Пёплом» даже на улице. Вот и идя на танцы, я прихватил с собой плёнку «Мэйд ин Джапан». Мне 16-ть, и жизнь кажется удивительной и прекрасной. Площадку танцвернады, как в пьесе Шекспира, окружает лес, навроде Бирманского. Просто там наступает он, а здесь наступаешь ты. Туалетов рядом с танцверандой нет. Народу на танцплощадке – яблоку упасть негде. Вот все и ходят в лес. Шумят наверху, будто аплодируя нашей находчивости, деревья.

Отлив в лесу, мы покупаем билеты и, показав их контролёру, осторожно заходим внутрь. Осторожно, потому что среди танцующих встречаются очень опасные типы. Например, братья Люгеры – Боря и Дима. Они спортсмены, занимаются боксом и их лучше обойти стороной. Стоит нечаянно задеть одного из них, – и ты вместо танцев уже сползаешь по стене, теряя сознание. Хук у обоих братьев, что и говорить, сумасшедший!

«Хэндз ап, бэби, хэндз ап!», звучит из колонок и, подчиняясь команде, вся танцверанда начинает вскидывать руки. Вообще –то, репертуар здесь утверждён городским комитетом комсомола и вносить сюда что –то новое не разрешается. Но мы часто приносим из дома плёнки с записями, и вот уже диск-жокей, коротко стриженый увалень, поддавшись на наши уговоры ставит на магнитофон «Смок он зэ вота» группы Дип Пёпл. Одна из дорожек запорота, в колонке хрип, диск–жокей, ругаясь, уводит запись в моно, а мы всё равно кайфуем, потому что танцевать в СССР под Дип Пёпл всё равно что православному, сидя в басурманском плену наслаждаться евангельским пением.

После танцев мы вместе с друзьями идём домой. Мои друзья в то время – это белокурый здоровяк Витя Эгер, Тарас Зимкин и Серёга Кротов, по прозвищу Сюзи Кротофф. В городском паре на веранде играет инструментальная группа, которой руководит отец Тараса.

Подойдя к отцу, так чтобы он его видел, Тарас поднимает руку в радостном приветствии. Отец благодушо кивает сыну в ответ. Папа у Тараса, Авангард Эфраимович Зимкин, музыкант, но не простой, а руководитель единственного у нас в городе профессионального инструментального коллектива. Мы очень гордимся тем, что у Тараса такой маститый отец. Тарас и сам неплохо играет на разных инструментах. Вечерами мы собираемся у него дома, чтобы в три гитары снять новую песенку, что -нибудь типа «Because your mama don’t like me» Сюзи Кватро. Наигравшись, мы садимся и начинаем мечтать.

– Вот бы найти хорошую аппаратуру! – Говорит Эгер.

– И зал, – подхватывает Тарас. – Небольшой зальчик, мест на триста.

– Ещё студию, – киваю я.

– Слушайте, а давай так запишемся! – Предлагает Витя.

– Как это «так»? – Не понимаю я.

– Да просто на магнитофон!

А, ведь, правда! Мы живём в городе, где производится чуть ли не единственный в стране портативный магнитофон. Ну, конечно, ещё портативный магнитофон производят в Воронеже, но мы делаем вид, что наш лучше, хотя название одинаковое – «Электроника».

За тарасиковский кассетник мы не боимся. Ведь мы живём в городе электронщиков. Все наши друзья имеют у себя в доме запас транзисторов, резисторов, конденсаторов и иного технического барахла, которое они притащили в качестве сувениров с завода. Даже если у нас не будет чего -то для записи, мы попросим и нам сделают! По дружбе. Или из любви к искусству.

На следующий день мы с энтузиазмом принимаемся записывать наш новый хит, превратив на время комнату Тараса в студию. Аппаратура – магнитофон и микрофон, установлены в коробке из под телевизора для акустики. Нужные провода мы скрутили руками – даже паять ничего не пришлось! На наших акустических гитарах установлены звукосниматели. Настроены они так, что у Вити его акустическая гитара будто с фусом, у Тараса она просто громко играет, а вот мой бас получился ни то, ни сё, а что –то посередине, потому что низов не хватает. Играем мы рок–н-ролл. В ми мажор. Я визжу так, что стрелки индикатора на магнитофоне зашкаливают.

– Класс! – Восхищённо говорит Эгер, когда мы откручиваем плёнку и прослушиваем запись.

И действительно, по странной иронии либо из-за случайности наша детская затея вдруг становится похожей на четвёртую перезапись с альбома какой -то западной рок -группы. Эту запись, как и предыдущую мы отдаём Коле Мыхину для рекламы. На следующий день я вижу следующую картину: Коля Мыхин вместе с Пруней ходят по городской площади возле фонтана – чаши, где собираются девушки, с магнитофоном и дают всем желающим послушать мой визг. Одни девушки, услышав его, удивлённо приподнимают брови, другие ухмыляются, третьи весело чешут лоб. Коля на это смеётся, как безумный профессор, внезапное открытие которого признало мировое сообщество. Найдя меня, он говорит: «старик, я бы хотел с тобой играть! Ты – гений. Вы меня попробуйте. Я кроме баса, ещё умею на клавишах, но только, правда, аккордеонных». Вот думаю, только аккордеона нам не хватало!

Но на деле я лишь великодушно киваю, не понимая, куда этого Мыхина можно у нас всунуть. Если только в колонку вместо сабвуфера, у него нос громко дышит. В Коле добрый центнер весу. Странно, но после Колиной рекламы, все на площади со мной здороваются и кивают, даже задавака Гоша Рублёв, солист группы «Дельфины» и исполнитель сумасшедшего хита: «Не боль, не радость, топкий омут, ты предоставишь свою душу в ад!…». Гоше не надо визжать, чтобы его заметили. Он обладатель оригинального вокала, от которого девушки готовы визжать без рекламы. Хотя, например, Коля Мыхин считает, что Гриша отстой. А я вот – чудо. Что тут скажешь? Каждый выбирает себе кумиров по душе.

Я, например, считаю своими кумирами Иэна Гиллана, Роджера Гловера и Дэвида Ковердэйла. Но я же не сую их всем в ухо – нате послушайте! В этот момент я снова слышу где – то невдалеке запись моего визга под музыку и дружный хохот после этого. Меня, если честно, такая слава не радует. Ору я на записи действительно так, будто меня в зад укусила пчела. Если говорить по совести, мне вообще -то не слишком нравится, что на записи я так громко визжу. Лучше бы это выбросить и забыть. Но ни Эгеру, ни Тарасу, ни Кротоффу, ни тем более Коле Мыхину ничего доказать нельзя, ведь не зря же у последнего прозвище – трактор!

– Дурак, счастья своего не понимаешь! – Видя, что я расстроен такой рекламой, бормочет мне на ухо Витя Эгер. – Дай мне полчаса и все бабы на площади наши, увидишь!

Здесь мне ответить нечего, и я молчу. Потому что склеить в нашем городе девушку, тем более школьнику, вроде меня, это не просто. Раньше, чтобы привлечь к себе внимание слабого пола, мне приходилось представляться им то врачом, то строителем, а то инженером или киномехаником. Врать в то время я умел так же искусно, как петь. Я врал так вдохновенно, что порой и сам начинал в это верить! Это был поток слов, настолько искренний, что подобно струи из брандспойта он сметал на своём пути любые сомнения. Наградой за это были страстные поцелуи где –нибудь на лестничной клетке или даже – о, невероятно! – милостивое разрешение потрогать под кофтой, облачённую в лиф тугую девичью грудь.

Всё – таки мы жили в удивительное время – наши родители, дети крестьян и рабочих, понятия не имели, что значит по-настоящему учиться. Это неуважительное отношение к учёбе видимо передалось и нам. По крайней мере, если кто –то начинал тебя учить, ты, подражая родителям, ему тут же отвечал: «не учи учёного!», или «бабушку свою поучи!», или: «меня учить, только портить!». И это при том, что в школе нас каждый день предупреждали: "жизнь нужно прожить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…". Но слова эти, между прочим, принадлежали не кому –то, а Павке Корчагину, который в конце жизни ослеп, угробив своё здоровье на строительстве железной дороги.

Словом, я не подходил на роль революционного героя никак. Глядя на себя в зеркало и видя там смуглого, кареглазого с ровной белозубой улыбкой, точь в точь, как киношного Ихтиандра, я думал, что лучше всего мне подходит роль ловца жемчуга. Но не того, за которым надо нырять на дно моря, а литературных перлов, к которым у меня всегда почему-то была необъяснимая тяга.

Полагаю, что это несоответствие тому, чего от меня хотело общество и того, что я из себя реально представлял, продиктовало мою жизненную линию – я совершенно не желал обожать родину, которая вроде бы всё для меня делала – нянчила, учила, выковывала характер! Нет, не то чтобы я был ей совсем неблагодарным. Иногда я думал о стране с теплотой – фашистов победили, в космосе первыми были… Но чаще мне категорически здесь всё не нравилось: прямоугольные дома, угловатые люди, названия улиц, дождливая осень и бесконечная зима.

Удивительно, что при этом мать моя, у которой, как у меня, тоже были тёмные вьющиеся волосы, весёлые глаза и белозубая улыбка, отлично сюда вписывалась. У неё появлялись воздыхатели всюду, где бы она ни работала, и всё это сопровождалось карьерным ростом и стабильным заработком.

Я же, наоборот, очень часто чувствовал себя изгоем, хотя никто, в принципе, меня не гнал. Это ощущение, что я всегда не к месту, дополнительно портило мой характер. Мне казалось, что ещё немного и меня раскусят, а затем глядишь и побьют. Гораздо позднее я узнал, что так чувствуют себя те, кого в детстве бросил отец. Но, впрочем, не ручаюсь, может, это и не так. Даже не знаю почему, но я всегда был готов получить оплеуху. И что здесь скрывать, я всегда словно бы нарывался, чтобы мне её дали!

Взять, допустим, нашу школьную группу «Бином», игравшую в школе до нас. Там играли музыку взрослые, серьёзные ребята. Как –то, классе в шестом, я встретил в коридоре школы десятиклассника Витю Огурькова, который весь обмотанный проводами и с электрогитарой на шее, шёл на репетицию. Догнав этого гиганта, я спросил: «как мне попасть к вам в группу»? Витя, посмотрев на меня с высоты своих двух метров, бросил вдруг на пол моток проволоки, который нёс и, наклонившись ко мне, сыграл на одной струне: «в траве сидел кузнечик». А потом заржал, как сказочный конь во всю силу своих лёгких.

Много лет спустя я встретил Витю на улице. К тому времени он закончил ПТУ на монтажника и побывал в армии. Всё с тем же мотком проводов и с кислой миной Витя стоял у электрического столба, ассистируя пожилому рабочему, который, стоя в специальной люльке, менял лампу в уличном фонаре. Я поздоровался с ним. Он машинально ответил. Затем посмотрел на меня и тут, как видно, вспомнив, отвернулся. Я пошёл дальше, думая: ага, будешь, знать, как маленьких обижать!

К тому времени я уже играл на бас-гитаре в нашей школьной группе «Сезон».

До сих пор помню этот чудный сон наяву, в котором директор школы, мамаша Зимкина, буднично звякая ключами, открывает кладовку и выдаёт нам бесплатно несметные сокровища. А именно: ритм и бас-гитару, усилители "ВЭФ" и "Уэм", две колонки "тридцать пять аэс", органолу "Йоника" и барабанную установку, где есть малый и бас-барабаны, хайхет и даже крэш-тарелка! С серьёзным лицом, каким мы его никогда не видели, осматриваем я и Микки усилители и колонки, благоговейно гладя их по кожухам и смахивая пыль, где она есть.

Мы радуемся, беря в руки инструменты, будто они волшебные и киваем, заранее соглашаясь на все условия директора. А условия жёсткие: «западную музыку на школьных вечерах не играть! Никакого рока! Никакого рок-н-ролла! Только песни советских композиторов! Вы их знаете?» «Конечно», подобострастно начинает вдруг кивать Тарас Зимкин и тут же начинает петь маме, будто в подтверждение этого: «Соловьи поют, заливаются, но не все приметы сбываются…». «Ха-ха, вот и отлично», кивает директор. «Значит, договорились. Как будет называться ваш ансамбль»? «Сезон», выдаёт Зимкин, не понимая, что этим названием пророчит судьбу группе.

Лишь несколько часов спустя до нас доходит, на каких условиях нам согласились всё это выдать. Играть музыку советских композиторов? Да заносить коровам хвосты и то было бы интересней! Ночью я просыпаюсь от кошмара: в моей тарелке с макаронами прячутся советские композиторы. Они имеют вид каких –то неприятных тварей, вроде слизней или опарышей. Присмотревшись, я понимаю, что это вовсе не гусеницы, а куколки ос во фраках! Они машут едва отросшими будущими лапками и дирижируют. Ими буквально напичканы макароны. Они ими кишат! При этом я очень хочу есть. Поэтому, схватив вилку, я начинаю ожесточённо тыкать в макароны, чтобы уничтожить всех этих тварей. Однако они такие маленькие, что в них нельзя попасть вилкой! При этом звучит фоном музыка: «Ленин всегда живой, Ленин всегда с тобой, в горе, в надежде и радости. Ленин в твоей весне, в каждом счастливом дне, Ленин – в тебе и во мне!…»!

Во сне я почему –то начинаю отчаянно креститься, вверх, вниз, вправо, влево и вдруг просыпаюсь. На деле всё, кстати, оказалось не таким уж и мрачным. Тарас поговорил с мамой, постепенно уговорил её разбавить совесткий репертуар западным. Она пошла навстречу, разрешив играть на танцах одну-две песни. Но где одна и две, там и много, это же ясно. А чем всё это закончилось, вы знаете.

Наш город считался, пусть и отдалённым, но районом Москвы, а рядом находилась область. Там жили другие люди, не разделявшиеся наших интересов, культурных предпочтений и других приоритетов, тяжело и много трудившиеся, мало получающих и ненавидевших нас за это.

Иногда дети этих тружеников проникали в наши школы, на наши праздники, чтобы побить кого –то из наших и хоть так поквитаться. Может и хорошо, что наши выступления прекратились, а то неизвестно, чем бы всё это закончилось. После того, как Тарас поступил в институт и переехал жить в другой район, Эгер женился, а Микки со Сюзи Кротоффым забрали в армию.

Так я остался совершенно один и пустился в одинокое плавание по совершенно неизвестным музыкальным заводям нашего города.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ТРИ ФИАЛКИ «СКАЗОЧНОГО ЛЕСА»

Было начало 80- х. Кое –кто ещё носил клёш, но у большинства раструб брюк внизу заметно сузился да и сами штаны сделались уже. Этот принцип тесноты, кажется, захватил всё вокруг. 80 –е не зря называют застоем. Такого количества несвежих лиц в автобусе и такого жуткого запаха изо рта и людских подмышек я не ощущал ни в прежние времена, ни после.

Личного автотранспорта у людей не было, даже у тех, кто имел большие заработки. За машиной надо было постоять в очереди. Поездки за границу считались происшествием чрезвычайным, отдыхал народ в основном на местных зонах отдыха, где по меркам советского времени было, в общем, неплохо: щитовые домики, лодочная станция, несколько катеров для катания на водных лыжах, рыбалка, место для костра, где можно приготовить уху, бильярдная и танцверанда, где играли живую музыку. Вот на одну из таких танцевальных веранд и подписали работать на всё лето инструментальную группу Зимкина – старшего Авангарда Эфраимовича.

Не знаю, как описать те чувства, которые рождают в тебе сосновые деревья и хвоя, устилающие землю золотистым мягким ковром, блестящая рябь воды с играющей на поверхности серебристой рыбой, тёплое солнце, пробивающееся сквозь малооблачную дымку нежным пристальным светом. Причалы с катерами, рядом с которыми суетятся бородатые люди, одетые в обтягивающие, прорезиненные костюмы, чтобы в следующий момент соскочить на воду и помчаться за катером на водных лыжах.

Хотя, думаю, слово Романтика здесь подходит. Прибавьте к этому пологие откосы холмов, на которых раскинулись домики, многочисленные костры и сидящие вокруг них на брёвнах туристы, чей обед кипит в котелке, подвешенный на слеге. Всё это, плюс голубое небо, редкие облака и запах жарящегося на рожнах шашлыка или грибов, отзывались в моей душе необъяснимым чувством радости от причастности ко всей этой лесной феерии.

Наша инструментальная группа играла на дощатой эстраде, прикрытой сверху лишь настилом от дождя. Зрители обычно сидели под открытым небом. Если начинало накрапываль, туристы, немного послушав под зонтиками, уходили. Но были три девушки, которые оставались даже тогда, когда начинался дождь. Смеясь, они забегали к нам под навес эстрады, пока мы играли и, пританцовывая, ждали, пока дождь не кончится.

Девушек звали Зоя, Наташа и Сесилия. По их словам они просто обожали игру нашей инструментальной группы. Не знаю почему, но Зимкин – старший прозвал их «наши городские фиалки». Возможно, из –за сладкого запаха духов, которым пользовалась одна из девушек, кажется, Наташа. В них троих действительно было что –то от фиалок! Вы хоть раз останавливались возле городских клумб, чтобы полюбоваться ими? Я, например, очень часто подолгу замирал возле каменных городских чаш, разглядывая невероятной красоты, будто сотканные из глянцевого ситца фиолетовые лепестки, завораживающие рисунки на их трепетных соцветиях, бахрому тычинок и золотистый месяц каймы. Эти цветы гипнотизировали меня, вызывая в моей душе почти сакральный трепет, поэтому сорвать хоть одну из них –ни, ни! – что вы, на это у меня никогда бы не хватило наглости!

Когда шёл дождь, девушки стояли рядом, притоптывая в такт, и их можно было принять за группу нашего бэк-вокала. Стоило дождю закончиться, они уходили со сцены, помахав нам ручками, но спустившись вниз, всё же не уходили, а рассевшись на первом ряду веранды, продолжали слушать. Если мы начинали играть что –то весёлое, то они подскакивали и начинали танцевать. Или, если не танцевали, то просто сидели и улыбались, хлопая в такт. Они были нашиими искренним поклонницами и, конечно, каждый из нас принимал это на свой счёт. Не знаю, как у остальных, но у меня от улыбки одной из них – Сесилии, или как называли её подруги – Цили, просто замирало сердце!

Надо сказать мужчины в нашей банде, называвшейся «Последние могикане» собрались не то, что с опытом, а прямо-таки тороватые. Руководителю группы Авангарду Зимкину было под шестьдесят, гитаристу Паше Войкову тридцать с хвостиком, барабанщику Толе Алаутдинову и клавишнику Вилли Герасимову в сумме было сорок пять, мне единственному семнадцать.

В коллектив я попал, как вы уже поняли, случайно. Ну, а предыстория была таковой: перед самым отъездом на зону отдыха Авангарда позвали к телефону и сказали, что его шестидесятитрёхлетнего друга и товарища бас – гитариста увезли с инфарктом в больницу. Взявшись за голову, Авангард начал причитать, бегая по квартире. А всё потому, что заменить музыканта, утверждённого Москонцертом, было делом непростым. Ставка гитариста в те года была мизерной. Хороший музыкант на неё бы не пошёл. Чтобы повысить ставку требовались согласования, которые бы заняли недели, в то время, как выступления начинались уже завтра. Тут Тарасик и предложил отцу взять меня. «А он ноты разве читать умеет?», спросил сына Авангард. «Ну, ля –мажор от фа –диез он отличает», пошутил Тарас, однако тут же спохватившись, добавил: «парень он вообще- то серьёзный, сам увидишь»! Авангард, конечно, вначале отмахнулся. Где это видано брать неопытного музыканта без образования в коллектив? Но потом вдруг задумался. А почему бы нет? Опять же много платить не надо. И потом, что -то ведь он умеет делать?

А я умел. Я уже говорил, что до этого мы с Тарасиком до этого много репетировали, играя у него дома рок-н-ролл и Авангард нас порой консультировал. Однажды он даже меня похвалил, сказав: из тебя выйдет толк, если, конечно, будешь настойчив!

Зимкин – старший, конечно, не догадывался, что этот толк выйдет из меня так скоро. В общем, когда Авангард Эфраимович мне позвонил и поинтересовался: как моё настроение, то я ему честно сказал, что если на меня не будут слишком давить, и покажут, как играть, то настроение будет просто отличным!

Партитуры, надо сказать, оказались довольно сложными и поначалу они мне казались египетскими письменами. Но когда Авангард додумался пометить каскады нот латинскими буквами, которые я давно освоил, дело пошло быстрее.

Поначалу речь шла о подмене всего на пару выступлений, но когда из больницы пришло известие, что бас –гитарист переехал из реанимации в морг, Авангарду ничего не оставалось, как предложить мне остаться в группе на весь сезон.

Так началась моя взрослая жизнь, которая мне, вчерашнему школьнику, была, если честно, очень даже по душе. Утром мне никто не читал нотаций, а поздно вечером никто не отправлял спать. Кроме репетиций и танцев особых дел у меня не было. Свободное время мы проводили в бильярдной. Толя и Вилли быстро стали мне друзьями. Авангарду я почти заменил племянника, так как называл его "дядя Авангард" и обращался к нему на «ты».

Единственным человеком, который постоянно меня шпынял, оставался гитарист Паша Войков. На первой же репетиции, едва я ударил по струнам, он проворчал: «до диез, а не си-бемоль! Наберут по объявлению…»! Моя игра поначалу действительно больше напоминала охоту слепого за блохой в колготке. Из-за громадного количества нот, которые мне следовало запомнить, на втором часе репетиции появлялся тремор рук и горечь во рту от нотного перца горошком. Чтобы не получить язву желудка, все начинали шутить. Паша, разумеется, тоже.

Едва ли не каждую мою оплошность теперь он сопровождал комментариями, типа: «метил в глаз, а попал в промежность» или «хотел дуплетом, а вышло ни раза!». Поначалу я в ответ на его реплики молчал. Но когда однажды, в ответ на то, что я зацепил нечаянно не ту ноту, он сказал: Тебе б говно за слоном в цирке выносить, так хорошо ты руками загребаешь», намекая, что я цепляю нечаянно не ту струну, Толя Алаутдинов шепнул мне: «Ответь ему! Чего ты боишься»? И я начал отвечать. Кстати, главные свои уроки пикировки я получил именно в этой группе. Теперь, если Паша ворчал: «снял трусы, в носках запутался!», я тут же отвечал ему: «не учи отца сношаться!», вообще даже грубей ему отвечал. Но когда появились эти девушки, мы ругаться перестали. Стеснялись.