Три огурца на красном заднике

– Понимаешь, мне нужно хотя бы одну пятёрку иметь, – услышал я слева от себя дрожащий голос какой- то девушки, которая общалась со своей подругой:

– Чтобы пройти по баллам. Но у меня –то её не было, я точно знаю.

– А, ясно, – сказала её собеседница. – Но ты уже посмотрела списки?

– Да нет, боюсь чего –то подойти, блин!

«Ну, а я не буду девушкой!», подумал я и стал протискиваться к доске, на которую были прикреплены списки. Вот они, листки. Фамилии вдруг запрыгали у меня перед глазами, как рельсы «Американских горок» во время набора скорости. Но потом я увидел что –то знакомое: «Ар..». Арье! Это же моя фамилия! Я повернулся ко всем с улыбкой. «Поступил?», спросил меня кто –то. Я молча кивнул, слов не было. Вот мама обрадуется! «Он поступил!», слышал я сзади, «везёт же людям!»…

Мобильных телефонов в то время не было. Позвонить и поделиться своей радостью с друзьями или мамой я не мог. Чтобы донести радостную весть, мне вначале нужно было вместе с ней куда -то приехать.

Некоторое время, сидя в автобусе, я размышлял над тем, как всё это ей преподнесу, но потом, по мере того, как автобус подъезжал к дому, я вдруг поймал себя на мысли, что абсолютно не хочу учиться на банковского клерка. Это было не моё. Я ведь любил музыку. К тому же, раз я так легко поступил в институт, то есть, почти не готовясь, то я куда угодно могу точно также пробиться! Разве нет? Вот такие были у меня тогда глупые мысли.

И всё же факт оставался фактом: я поступил, и осенью мне ждала первая институтская пара. Однако как я ни старался представить себя в рубашке и с галстуком, а потом чинно выдающим ещё старикам пенсию, обрабатывающим квиточки с квартплатой, мне это не удавалось. Тихая жизнь заурядного клерка меня пугала. Неужели разом придётся забыть всё, что ты любишь – и рок музыку, и громкий смех, и крики: "эй, чувак!", думал я. Нет, это невозможно. И что же я получу взамен? Стабильную зарплату и два выходных? Нет, СССР не та страна, где следует похоронить себя заживо!

Но Сесилия, вдруг вспомнил я. Ты забыл, что делал это ради неё? Как быть с Цилей? Может быть, она тоже не из тех людей, для которых в жизни важнее всего деньги? Решив, что в любом случае, об этом надо спросить у неё, я, оставив матери дома на столе записку: «поступил в институт, ура!». А потом собрал вещи и поехал в "Сказочный лес" – работать.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ПРОБОР

Первой, кого я встретил на зоне отдыха, была Наташа. В ожидании неизвестно чего, она сидела на лавочке и курила. Поздоровавшись с ней, я спросил: «а где Зоя и Циля?», специально поставив Зою в вопросе первой, чтобы она не думала, что я зациклен на Циле. И услышал в ответ:

– Да я их только что в электричку проводила. Они в город поехали. У них билеты в цирк.

– А почему ты осталась? – Удивился я.

– Да мне этот цирк даром не нужен. – Поморщилась Наташа. – Я от этой вони цирковой сознание теряю! И потом, на что там смотреть – на лошадок и тигров? Я уже не в том возрасте. И клоуны эти в цирке какие –то фальшивые. Мне больше кино нравится, – улыбнулась она. – На интересный фильм бы я сходила.

Её слова мне показались мне искренними. Мне тоже больше нравились фильмы. Я решил к ней присмотреться. Одета была Наташа сейчас не в кричащую футболку с шортами, что, признаюсь, заставляло даже меня иногда думать о ней, как о девушке легкомысленной и не серьёзной, а в олимпийку с вытесненными на груди большими красными буквали СССР, что лично для меня делало её куда более строгой и загадочной. Волосы у неё были гладко причесаны и при этом разделены на прямой пробор, как у тех девушек, которые обычно стремятся к знаниям. Из таких, каждому у нас ясно, получаются если не учёные, то люди с упорным характером. Значит, мы с ней похожи, думал я. Ещё немного посидев и поговорив, мы пошли вместе домой.

Всю дорогу я рассказывал Наташе, как поступал в институт. В некоторых местах она смеялась до слёз. «Так ты поступил или нет?», наконец, спросила она, когда мы пришли. «Конечно, поступил!», поразился я её невнимательности. Ведь я несколько раз до этого уже сказал, что поступил. Но я за это на неё не обиделся, мало ли, что у человека в голове! Договорившись, что увидимся вечером, мы разошлись.

Вечером я действительно встретил Наташу. Она стояла у деревянной балюстрады, опоясывающей террасу перед входом в бильярдную. Был уже темно. Светилось мириадами искр ночное небо. Чёрный капюшон космоса, наброшенный на голову ночного купола, делал свечение звёзд предельно контрастным и до ужаса романтичным.

Мои коллеги музыканты, отыграв, как обычно, после танцев разбрелись по своим домикам отдыхать.

– Закурим? – Доставая из кармана пачку, спросил я, подойдя к Наташе.

– Давай. – Кивнула она, взяв у меня сигарету.

– Давно балуешься? – Спросил я, давая ей прикурить.

– Не так чтобы, просто иногда хочется. – Сказала она.

Мы молча стали курить. Наташа, выпустив несколько раз изо рта дым, вдруг лихо отфутболила окурок средним пальцем в темноту. Красный уголёк, перекувыркнувшись несколько раз в воздухе, упал неподалёку в траву, продолжая гореть там мерцающим огоньком.

– Молодец, что поступил, – сказала она вдруг. – Уважаю тех, кто ставит себе цель и её достигает.

– А ты?

– Что я? – Спросила Наташа.

– Ты если ставишь цель, разве её не добиваешься?

– Я? – Удивлённо посмотрела она на меня. – Я тоже. Но у меня всё проще: мама врач и я по её стопам. Знакомства, связи, контакты, ничего особенного, всё, как всегда…

Она наклонилась слегка вперёд, поставив локти на перила, и стала смотреть на лес, в просвете между деревьями которого не было видно ни зги. Горел чуть в стороне над нами прикреплённый к фасаду дежурный фонарь, тускло освещая траву перед домом, растущую там мелкими взрывами.

Я стоял рядом, порой косясь на неё, вдыхая запах её духов, рассматривая её крепкий затылок, плечи под спортивной курткой, скрещенные ноги в парусиновых брюках и упругий красивый зад, который она будто бы специально выпятила, чтобы я его изучил. От неё исходили настолько мощные сексуальные флюиды, что я едва сдерживал желание намедленно начать ухаживать за ней.

– Такая ночь, что прямо не хочется домой идти. – Сказала она. – Так бы в лесу где-нибудь и легла.

Вроде бы ничего особенного не сказала, но у меня почему-то от этих её слов, заныло внизу живота, и стала нарастать тяжесть в паху.

Не зная, что можно на это ответить, я промолчал, снова начав рассматривать её. Её чеканный профиль, освещённый искусственным светом, прямо-таки завораживал. В Наташе чувствовалась сила. Она была из породы, так называемых, «некрасовских» женщин, которая, знаете: «и коня на скаку остановит и в горящую избу войдёт!». В СССР их любили изображать на плакатах, типа: «Соберём урожай без потерь»! Я вдруг подумал, что если бы сейчас шла война, Наташа не задумываясь, пошла бы на фронт медсестрой и стала вытаскивать с поля боя раненых. Ей бы очень пошли гимнастёрка, сапоги и пилотка. В её фигуре, вообще в её профиле было много именно солдатского, даже героического. Но если бы её попросили надеть платье, дали ей в руки серп и попросили позировать для скульптуры Мухиной «Рабочий и колхозница», она бы справилась с этим тоже легко.

По-моему, что я не подходил Наташе так же, как обученный езде на дрессированном пони подросток Владимирскому тяжеловозу. Но, как ни странно, именно это и притягивало меня к ней. Наташа казалась мне пропуском во взрослую жизнь. Экзаменом на мужскую зрелость. Вызовом, брошенным судьбой. Самой солью русской жизни, бредущей ко мне навстречу по колосящемуся полю в косынке, цветастом сарафанчике, и лаская попутно зрелую рожь рукой. Она казалась мне грубо выкованым ключом к стране, которую я, как будущий журналист, хотел досконально изучить. Я не представлял себе, каково быть в интимной связи с такой женщиной, как она! Наверно она великолепна, думал я. Она наверняка просто бесподобна в постели с этими её формами! В этом своём бесстыдном воображении я видел себя почему-то повелителем, захватившим её, дочь варваров, в плен. Одетый в серый узкий халат, с тюрбаном на голове, я раздевал её и бессовестно рассматривал. После этого я с разбегу прыгал в ласковый океан её прелестей и наслаждался тёплыми волнами. В мыслях я был королём над ней. Или халифом, неважно. Мне виделся город в форме бюста на горе, сверкающий в лучах солнца, белые плиты её ляжек, фейерверки сосков, акробатические трюки её пальцев, и пламя страсти, вылетающее из её глаз, как пламя у факиров изо рта. Вокруг нас с Наташей наматывали круги ангелы с опахалами, нас прикрывали разлапистые пальмы в каменных кадках, тёплое море слов, отжурчав нам в уши, уносило потом свои воды куда-то далеко за горизонт. А наверху, под голубым райским небом, нас на всё это благословляли белые облака, щебечущие птицы и сады Семирамиды. Погружённый в эти странные мечты, я завис в них, как Юрий Гагарин над земной атмосферой, совершенно забыв о Циле.

– Ты что –то сказал? – Спросила меня вдруг Наташа, вернув меня на Землю.

– Нет. – Испугался я, отрицательно покачав головой, думая, что она подслушала мои мысли: – Я просто… стою и всё.

Наташа отвернулась и выпрямилась, начав снова глядеть в темноту и, поставив теперь ладони на перила. Пели цикады, глухо щёлкали шары в бильярдной за стеной, вокруг жёлтой лампочки крутила хоровод мошка и землистого цвета бабочки.

Городок Сказочного леса не спал, фестиваля в темноте вспыхивающими сигаретками, и то и дело освещая небо над лесом вспышками искр от костров. Шуршал мглистой парчой лес, стучали где –то вдалеке топорики, мужские голоса где –то вдалеке перекликались с женскими и всю эту череду звуков гонял туда -сюда ветер, подкрадываясь, шелестя и охая, словно изнывая от любви. Тёмные сосны на фоне мглистого неба маячили верхушками на ветру, заставляя тебя ёжиться, будто от холода.

Постояв немного вместе с ней, я тоже перевесился через перила и стал смотреть в темноту. Внизу, в свете лампы, слегка поблёскивала трава. Чуть отливали золотом жёлтые цветы ползучего лютика, кое –где качалась на ветру дымянка, торчала, устремив вверх свои безрадостные, как наросты цветы обыкновенная лапчатка, вся лужайка от бильярдной до самого леса, заросла манжеткой вперемежку с жабрицей, омежником и травой, а по периметру здания ещё густо разрослась двудомной крапивой.

Где -то рядом, шагах в тридцати, там, откуда свозь листву пробивались огни костров вдруг засмеялась девушка, а потом взорвалась смехом целая компания.

– Гуляют, – тихо сказала Наташа, и в её голосе я услышал нотки ревности.

– Конечно, подруг твоих нет, ты тут одна и время летит, а лето быстро подходит к концу, – сказал я, не понимая, зачем подыгрываю ей.

Наташа повернулась ко мне, посмотрела внимательно, и ничего, видимо, предосудительного не увидев, отвернулась, опять начав смотреть в темноту, будто желая различить в ней абрисы знакомых предметов или лиц.

Вдруг за нашими спинами кто-то на минутку вышел из бильярдной и зажёг на веранде лампу. Хлынувший сверху свет осветил её профиль и локон выбившихся из-под заколки тёмно-каштановых волос, который в этом ракурсе и на контрасте с загорелой шеей, выглядел едва ли не антично. Я почему –то не мог отвести взгляда от её пробора, как я его про себя называл «академическим», идущего сухопутной дорожкой посреди этого моря волос. В свете электрической лампы он искрился и блестел, как бриллиантовый путь посреди чащи. Не понимая, зачем это делаю, я осторожно протянул руку и коснулся костяшкой пальца её щеки.

Наташа, будто только этого и ожидая, вдруг склонила в сторону моего пальца голову, прижав его между щекой и плечом, желая, как видно, хоть на время удержать его. Это нечаянное проявление нежности с её стороны, не скрою, удивило и шокировало меня. Неужели она хочет со мной, подумал я. Нет, этого не может быть! Сам не зная, зачем это делаю, я протянул руку и обнял её. Она подняла голову, посмотрев мне в глаза, и будто сразу пронзив меня стрелой откровенного желания.

Лишь тут я заметил, как часто опускается и поднимается у неё грудь. Скажу честно, мне польстило, что девушка с таким академическим пробором, как у Наташи, открывает мне, самодеятельному лабуху, свои объятья. Не соображая, что творю, я обнял Наташу крепче и прижал к себе. В этот момент себя я оправдывал себя так: не могу же я просто взять и оттолкнуть девушку с такими героическими пропорциями! По крайней мере, не в такую ночь!

Подул внезапно ветер, прохладный, и это ещё ближе прижало нас друг к другу. Мы поцеловались.

– Проводишь меня? – Спросила она.

Я думал, что провожу её до домика, а потом скажу ей, что близость между нами была бы ошибкой, и уйду. Но мне кажется, я уже тогда обманывал себя. Нечто большое, могучее и очень сильное заставляло в тот момент моё сердце гулко биться, затопив всё моё существо с головы до ног и крича мне в уши: нет – всё будет так, как того хочет природа, а не так, как ты себе придумал!

Мы пошли вместе по тропинке к их дому. Возле крыльца Наташа, которая шла чуть впереди, вдруг обернулась и ещё раз вопросительно посмотрела на меня, будто спрашивая так: ты сделаешь то, что задумал? Пойдёшь до конца? Не свернёшь в нужный момент? Наверно это только в советских фильмах, юноша говорит в таких случаях: нет, извини, не стоит, ведь я люблю другую! Давай просто останемся друзьями, хорошо?

В действительности я пошёл за ней, как баран на бойню, потому если перед тобой симпатичная женщина с грудью четвёртого номера, которая намекает, что не против, и на дворе при этом ночь, то любопытство берёт верх и все голоса здравого смысла умолкают.

Мы пришли в Наташину комнату, которая была напротив Цилиной, и закрылись в ней. Наташа выключила свет, быстро сняла олимпийку, брюки и лифчик, оставшись в одних трусиках и присев на кровать, стала ждать.

Я тоже разделся и шагнул к ней. Грудь её оказалась даже больше, чем я предполагал. Я ласкал её, лизал, мял и тискал, как может это делать лишь ребёнок, которому сунули в руки дыню. Потом мы сделали то, что обычно делают взрослые.

И вдруг после того, как всё произошло, я почувствовал себя таким опустошённым, будто из меня вынули душу. При этом меня захлестнуло такое разочарование, какого я раньше не испытывал и какое бывает лишь у человека, которого обвели вокруг пальца мошенники. Я не понимал, откуда это взялось! Ведь вот же передо мной женщина, раскрытая и готовая для всего – любви и ласки, думал я. Она ничем меня не обманула, приведя к себе. И всё же у меня было ощущение, что меня использовали!

Мы сделали попытку повторить всё ещё раз, но тут я уже вообще не понимаю, что случилось, потому что, едва не задремав на ней от скуки, я вылез из-под простыни и сел на стул. Стыд заливал моё лицо. Я не знал, куда себя деть. Натянув штаны, я принялся рассматривать её комнату, где кроме кровати, чемодана в углу, шкафа и вазы с сухоцветами на столе, ничего не было. Попутно я пытался придумать, как намекнуть ей, что мавр сделал своё дело и ему лучше бы уйти. Наташа, продолжая лежать, вдруг принялась рассказывать мне про свою учёбу, но я слушал в полуха, думая, как бы аккуратно прервать её монолог и дать понять, что моё пребывание и так затянулось, и если внезапно вернутся из города её подруги, то нам обоим будет перед ними неудобно.

Догадавшись, что я иссяк, Наташа села на кровати, опершись спиной о спинку и прикрывшись простыней.

– Что теперь? – Спросила она.

– Не знаю, – пожал я плечами. – Завтра репетиция утром. Мне надо идти.

– А-а, – протянула она. – Ну, ладно, хорошо, иди. Завтра ещё увидимся.

– Да. – Кивнул я, накидывая рубаху и принимаясь обуваться.

«Завтра», думал я, уходя из домика девушек. Нет, завтра этого я точно не хотел. Домой я шёл, как пьяный, опираясь на деревья и думая о том, что натворил. Ведь внутренний голос говорил мне, когда я сюда шёл: не надо! Или не говорил? Нет, говорил! Почему же я не послушался его? А кто его знает – почему! Кто знает?

Утром за завтраком мы с Наташей встретились. В то утро на завтрак давали макароны с вареной колбасой, мою любимую еду. Но еда не лезла мне в горло. Вид прежде аппетитных розовых кружочков, вызывал отвращение. Увидев, что Наташа смотрит на меня, стоя у раздачи, я стал нарочито бодро ковыряться в тарелке.

Пришли Вилли с Толиком. Паша и Авангард ещё спали. Увидев Наташу, Вилли весело поздоровался с ней. Она ответила ему приветствием в той милой манере, которая нам всем очень нравилась. Я даже подумал на миг: посмотри, какая она хорошенькая, чего ты взъелся на неё? Но, когда я вспомнил вчерашний вечер, это ощущение прошло.

Взяв пустые подносы, Наташа, Толик и Вилли вдвоём двинулись вдоль раздачи. Некоторое время они стояли спинами ко мне, о чём-то между собой переговариваясь. Когда Наташа, выбрав еду, снова обернулась ко мне, я, предвидя, что она захочет подсесть, но, зная, что она не сделает этого без моего разрешения, опустил голову ниже, сделав вид, что не замечаю её взгляда.

Когда же через некоторое время я снова поднял глаза, то увидел, что она села за стол вместе с ней Вилли и Толиком. «Ну, и отлично», облегченно выдохнул я.

Позавтракав, Наташа с Вилли встали и пошли вместе к выходу. Когда она проходила мимо меня, я отвернулся, сделав вид, что рассматривая герань в горшке и в кашпо на стене. Мне казалось, что я довольно долго так просидел, поэтому очень удивился, когда повернув голову, увидел перед собой Наташу, которая, улыбаясь, сказала:

– Приятно аппетита!

– А, спасибо! – Каркнул я неожиданно от долгого молчания.

Она засмеялась, сказав:

– Не подавись.

И, похлопав меня по спине, пошла к выходу.

Доев макароны, я отнёс на мойку тарелку и тоже пошёл к дверям.

– Куда ты сейчас? – Услышал я Наташин голос позади себя, когда вышел на веранду. Обернувшись, я замер. Мне до ужаса не хотелось с ней общаться. Она, кажется, это почувствовала. Стоя всё в той же наклонной позе, как вчера, опираясь локтями на перила, и склонив немного голову набок, она с хитрой улыбкой спросила:

– Что-то было не так вчера, Лео?

– Всё так. – Сказал я, отводя глаза и думая: если ты не чувствуешь, как это было, то какой смысл продолжать?

Наташа вдруг выпрямилась и посмотрела на меня. Вчерашняя сцена повторялась. Но сейчас её поза показалась мне едва ли не враждебной.

– Просто что –то с горлом сегодня, – стал я врать, трогая шею. – Наверно простудился вчера. Неважно себя чувствую.

– А-а, понятно…– Качнула головой Наташа. – И куда ты хочешь направиться?

– На репетицию. – Пожал я плечами.

– Вилли сказал, у вас сегодня нет репетиции, – отвела она глаза. – Авангард ещё вчера вечером всех предупредил, что хочет уехать в город, и поэтому её отменил.

– Ну-у…Мне там всё равно надо повторить отдельные рифы, подучить кое-что, а то у меня не получается. – Стал бормотать я.

– Понятно, – Наташа опустила голову.

– А ты куда? – Спросил я её. Просто так спросил.

– Хотим поехать с Вилли тоже в город, мы уже договорились, а то у нас обоих сигареты кончились, – сказала Наташа.

Вышел из столовой Вилли, который задержался в туалете, чтобы помыть руки. Зоя, посмотрев на часы, сказала ему:

– Побежим? А то не успеем. До электрички полчаса осталось.

Вилли кивнул ей, подмигнул мне, и они побежали на станцию, до которой было добрых два километра.

– Счастливого пути, – с явным облегчением крикнул я им вслед, почувствовав , как неискренне прозвучали мои слова.

Наташа, обернувшись вдруг на мой крик, выхватила из петлицы джинсовой куртки вставленную туда по пути в столовую ромашку, демонстративно оторвала ей головку, и, бросив разорванные части цветка в разные стороны, побежала за Вилли.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ОПЬЯНЕНИЕ

Вечером того же дня приехали Зоя с Цилей. Правда, их приезда я не застал. Но я это понял по разговору между Пашей и Толей и ещё по тому, что Паша после репетиции направился не к своему домику, а к домику, где жили девушки. По понятным причинам я не мог идти той же тропинкой, что и Войков, так как она шла мимо домика девушек, где жили не только Зоя с Цилей, но и Наташа, а пошёл другой, обходной, которая приводила к моему домику с противоположной стороны.

Идя в обход по лесу, я впервые увидел жёлтые листья на деревьях. Значит, скоро осень, с грустью подумал я. В наших широтах осень порой начинается в разгар лета и для многих это явление подобно ушату холодной воды: как? И это всё?! Вот те пару месяцев, что грело солнышко – и было летом? Да, приятель, это так, вспоминай, куда ты положил резиновые сапоги и тёплые валенки! Скоро всё начнётся!

Ещё не веря в то, что вижу, будто оценивая масштаб коварства природы, я обошёл кругом дерево, кажется, это был клён, и снова уставился на пяток листьев, которые начали уже желтеть по краям и в центре. Видно и впрямь начиналось другое время года. Мне стало окончательно невесело.

Осень я не любил. Это время года всегда напоминало мне о революции, которая когда –то произошла в России. Давным-давно бабушка рассказывала мне, в Тверской губернии у нас были имение и хутор. Во время революции, устроенной большевиками, мы потеряли всё – и дом, и земли, и доходное предприятие. Теперь у нас ничего не было. Конечно, наверно им, моим предкам, гораздо труднее наверно было пережить весь этот ужас. Ведь сначала у них всё было, а потом, к середине жизни, всё это у них отобрали. У меня же с самого начала ничего не было. Так что же мне было горевать?

Но осень я всё равно не любил. Может потому, что сам характер этого времени года напоминал бунт. Листья валятся сверху будто прокламации, по –революционному ухают ели, воздух, словно объевшийся буржуй, отяжелев, ложится на деревья и начинает там беспокойно ворочаться. Идут по небу отряды грозовых туч. Комары, чувствуя свой скорый конец, принимаются кусаться больней. Стук дятла больше напоминает донос, чем оповещение.

Солнце вроде бы пока ещё греет, но пущенные им копья уже не долетают до цели, застревая в листве и не успевая никого поразить теплом. Дует, казалось бы, всё ещё тёплый ветер, но тебя вдруг ни с того ни с сего возьмёт да и проберёт озноб. Деревья пока одеты, но ты уже знаешь, что ещё немного и вся их листва будет сброшена. Задует норд. А дальше –откроет свои чавкающие уста земля и оросятся вновь жирноватой водой окна, заставив тебя уставиться в них и наморщить лоб. Полезут в голову мысли: «кто я? Зачем живу?». И, приставив палец к виску, застрелится возле мусоропровода сосед, услышав, как хлопнула от сквозняка, закрывшись на замок, его входная дверь.

Дальше к рёбрам батарей нарастут мясо курток и кожа пиджаков, расколются дрова, затопчут доброе имя на стельках промокшие в ботинках ноги, соседи, не подумав, заложат голду, к человеку на улице подойдут двое, чтобы убить его вопросом, в целости ли у него нижние зубы, чтобы помочь им открыть бутылку портвейна…

Изменив родине, ринутся за кордон пернатые. А дальше жахнет по-настоящему Аврора зимнего утра и в душе начнётся такой голодомор, что наполнить её не смогут даже набитые под завязку эшелоны людского мяса, если только в одном из вагонов не будет ехать к тебе она, твоя единственная на свете любовь!

Проходя по обходной тропинке и видя из –за листвы домик с еловой бахромой на крыше, где жили девушки, я вздохнул и подумал, как хорошо бы сейчас увидеть Цилю. Но после случившегося ночью, это было невозможно. Поняв это, я чуть не прокусил себе губу от отчаяния. Надо же было так вляпаться!

Мне отчаянно вдруг захотелось ринуться сквозь чащу к домику Цили, найти её, упасть перед ней на колени и сказать: Циля, я ошибся! Ради бога прости меня! Такого никогда больше не случится! Я буду верен тебе до конца жизни! Я буду любить тебя до последнего вздоха!

Но вместо этого, ещё раз тяжело вздохнув, я повернулся и отправился к реке. Напоённый солнцем звенел луг. Воздух был чист и светел. Аплодировал моему детскому легкомыслию вяз, хлопая жгучими, как зелёнка, перезрелыми листьями.

Стоя у воды, я думал: зачем я отрезал к своей любви все пути? Вот так глупо, по собственной воле? Какой бес меня дёрнул пойти тогда с Наташей? И как я должен теперь вести себя при встрече с Цилей? Ведь рано или поздно мы обязательно встретимся! Может пойти сейчас и сказать ей: кто бы не говорил тебе что -то обо мне, не верь этому! Нет, не так… А, может, при встрече просто равнодушно кивнуть ей и пойти дальше? Такой вроде бы нечаянный жест убивает порой больше, чем обойма слов.

Да, лучше будет пройти мимо с гордой поднятой головой, будто мы никогда не были знакомы! А потом, убежав подальше в лес, молча упасть где –нибудь в зарослях, чтобы вой твоего отчания услышала лишь земля, и кусты шептали бы над тобой: поделом тебе, дурачина, поделом!

У причала водохранилища служащие уже паковали водные лыжи и укладывали в ящики дорогой аквалыжный инвентарь. Со второго августа, по старой традиции уже редко кто осмелится зайти в воду. До самых холодов круги на воде будут выписывать теперь лишь водомерки. Из леса, будто из супермаркета отдыхающие тащили целые пакеты с грибами. Орал у кого –то из магнитофона Высоцкий, предлагая распить на троих Бермудский треугольник. Некий мужчина, встав у костра на колени, дул на угли. А его жена, достав из ведра всё ещё живого окуня, глазами искала, обо что бы шмякнуть этого сопляка, чтобы он не дёргался!