Дигридское золото
– Ага, яичными желтками вечером мажу, а утром встаю, смываю, накручиваю кудри на кочергу и иду в патруль. Мачеха злая такая, потому что завидует моей благородной красоте, а батя понять не может, как для мужика я слишком красивый вышел, а для бабы страшный.
Братья посмеялись, поиграли фразами шутки ради, но как-то быстро успокоились. Только у Кривого все не исчезали с губ следы улыбки, но это был обман – один уголок рта у него всегда поднимался выше другого.
– Как думаешь, – вдруг спросил он, – зачем она вернулась? Ну, дочка почившего господина Ифатхи.
Сынка пожал плечами.
– Тут ее дом.
– Не думаю, что она вот просто так взяла и приехала. Она же одна пришла. Мужа не приводила, а он у нее должен был быть, я слышал. Братишку с собой не взяла.
– Ха-ха, «братишку»? – хохотнул Слизень. – Так говоришь, будто ему десять. Этот мужик на пятнадцать лет ее старше.
Если бы истертые до дыр штаны надевали еще десять лет подряд, то это была бы как раз тема госпожи-усмерки. Ее обсуждали везде: за едой, на работе, в нужнике, даже в общей бане. Барсиф хотел притвориться, что пропустил тему мимо ушел, и уткнулся в кружку, мол, пойлом занят. Товарищи поперемывали кости семье Сфета и успокаивались, когда мимо пройдет какая-нибудь симпатичная гостья заведения.
– Я лично рад, что она одна, – пробубнил Слизень. – А ведь госпожа точно не будет тратить деньги на женщин и карты.
– А что, ты расстроился, что тебя не позовут на гулянку в господское поместье? – поддел его шавка, но брат шутку не понял, и Кривой тут же поменял тему: – Барсиф, а что твой отец говорит?
Щека Сынки нервно дернулась. Об этом его допытывались даже чаще, чем о госпоже, но из уважения к Кривому он не стал ни ерничать, ни возмущаться и ответил прямо:
– Как новость прошла, что она вернулась, так он ни одного вечера еще не молчал. Где он только столько злобы берет? Ума не приложу.
– Он же тысячник. Им положено быть злыми, как казенным собакам.
– Он уже пару лет как на пенсии, – пробурчал Сынка.
– Ну, профессиональные привычки. А ты что?
– А что «я»?
– Ты же вроде к псарям хотел пойти. Что, не получилось?
Сынка пару раз моргнул и нахмурился в недоумении, в каком месте опять изменилась тема? В итоге он пожал плечами и отпил из кружки: говорить про его неудачи в карьере было все равно приятнее, чем о Радис.
– Да как-то передумал. Раздражают меня эти собаки. Убил бы некоторых. Но нет, там всех любить надо. Терпения мне не хватает, Кривой. Мачеха говорит, что это я в отца такой.
Слизень допил свое пиво и ударил пустой кружкой по столу. Он довольно охнул, как дед, заслуживший улыбку молоденькой красавицы. Кривой заказал себе добавки.
– Что-то ты разошелся. Праздник какой-то? – спросил Сынка.
Мужчина смерил его недовольным взглядом, но заказа не отменил.
– Дело твое. Я домой.
***
Через месяц все успокоилось. Господин Хаелион затих. Радис больше не посещала город, по крайней мере в открытую. Все было спокойно, пока вдруг на главной площади не появилось объявление:
«Госпожа Радис Сфета ищет учеников в усмеры».
Небольшую бумажку срывали несчетное количество раз, но она появлялась снова. И скоро весь город знал, что Радис звала всех: старых и молодых, женщин и мужчин, бедных и богатых.
Город вскипел, как банный бак, и гудел, как пчелиный рой. Сложно было понять, рады ли горожане, злы или просто поддались окружающему волнению. Казалось бы, что такого в этом объявлении? Не детей на кровавые жертвы же она ищет. Вот только люди начали ругаться исключительно для того, чтобы поругаться. Бурное обсуждение превратилось в заразительное развлечение. Сен-Сфета затрясла в буйстве словесных стычек и искусственного помешательства.
Отдельное место в безумной смеси мнений имели люди, искренне считающие усмеров злом. Они без конца подбивали остальных на бессмысленные возмущения, пугали всех вокруг байками, домыслами и слухами.
«А что, если порченых ей не хватит? А что, если их недуг заразен?»
«Она армию собирает. Начнет войну с соседом. А как с Хаелион закончит, так за Палаты возьмется! Я все сказал!»
«Она собирается порченых разводить, как собак. Нет? Тогда что за разврат? Почему их в одном доме собираются учить, а?»
Отец Барсифа был одним из таких людей, и поэтому все семейство не находило покоя. Редкий вечер не заканчивался ссорой на ровном месте. Редкое утро начиналось для Барсифа с чего-то хорошего. Он уже думал переехать в казарму, лишь бы только не чувствовать пустоту, оставшуюся вместо исчерпавшего себя раздражения. Барсифу после службы не хотелось ничего, кроме как поесть и запереться в комнате до утра.
Окруженный негодованием, недовольством и беспочвенными обидами на всех усмеров сразу, Сынка все больше вяз в необъяснимой злобе, тягучей, как болотная жижа возле Великой реки. А самым страшным было то, что сослуживцы иногда смотрели на него с опаской. Когда он спросил Слизня напрямую, тот только пожал плечами.
– Да какой-то ты не такой. Злой, что ли. Понурый. В семье проблемы?
– Ага, они совсем помешались, – отвечал парень дежурной фразой.
В один из патрулей ему не повезло попасть на пьяную массовую драку. Все по той же причине – из-за госпожи-усмерки. Барсиф и не заметил, как его самого затянуло в эту потасовку. Когда все закончилось, кровь из разбитого носа и грязь засохли коркой на лице и куртке. Сынку обсмеяли другие шавки – он получил сразу от обеих сторон драки. Мол, его отпинали, а он, размазня и неженка, даже никому не заехал в морду на сдачу и остался с целым костяшками. В мерзком настроении, едва разбирая дорогу, Барсиф добрался до дома. В бане смыл налет уходящего дня теплой водой, но он не торопился идти дальше.
«Мачеха дома. И, возможно, отец, – думал Сынка. – Мне и в хакане гадостей хватает…»
Когда прошел час или больше, он набрал в бочки воды и наконец вышел. К его несчастью, дома были сразу оба. Пожилой Уснат медленно точил ножи. От этого звука Сынка бесился так, что аж волосы на руках дыбом вставали. Стоило отцу поднять на него глаза, как парень опустил свои в пол.
– Ну и где тебя носит? Ты вернулся полтора часа назад! – сказала женщина, широкими кругами протирая окна.
– В бане был.
– И что ты так долго-то там сидел, а? Не с девкой же. Ох, поди, всю воду выплескал. Опять набирать!
Она визгливо выдохнула и, скорчив страдальческую мину, вышла из дома. Отчего-то ей не верилось, что Барсиф в состоянии что-то сделать должным образом, будто и не он занимался хозяйством за себя и за отца. Сынка налил себе супа, оторвал ломоть хлеба, за пеленой тусклого раздражения ему хотелось есть.
Вернулась мачеха. Вялой рукой вытерла испарину и уселась за стол, прямо напротив парня.
Барсиф поражался тому, насколько Радис отличалась от своей тетки. Словно чужие люди. При должной внимательности можно было отметить и общий тип фигуры, и небольшую схожесть черных глаз и профиля. Вот только от них создавалось совершенно разное впечатление – Сынке казалось, что, раз увидев и одну, и другую, он мог бы с уверенностью сказать, что эти женщины никогда не найдут общего языка.
Аппетит пропал. Парень, положив лоб на ладонь, стал помешивать похлебку. Почти в такт заточки ножа.
– Слышали, сегодня драка была. Говорят, из-за бабы какой-то, – пространно сказала мачеха.
Барсиф рассмеялся про себя – не из-за «какой-то», а из-за более чем конкретной. Уснат тоже ничего не ответил, продолжил возиться с точильным камнем. Глаза женщины недобро сверкнули, губы сжались в линию. Барсиф отлично знал, что будет дальше – она начнет беситься. Найдет любой повод, только бы вывести из себя отца или его. Отчего-то ей подобное очень нравилось. Можно сказать, это было увлечением мачехи, как вязание или плетение кружева у других.
– Слышали, что теперь капальщица будет проверять погодок порченки? Или тех, кто на год-два старше или младше. И тебя, наверное, проверят.
– Пусть проверяют.
– Отстригут тебе локон – плешивинка будет. Ой, как некрасиво выйдет…
Она потянулась к мокрой кудряшке, подцепила ее тонким пальцем и покрутила. Барсиф озадаченно отстранился.
Именно за странную любовь мачехи к внешности Барсифа нынешняя госпожа когда-то и прозвала его Сынкой. С детства не было и дня, чтобы женщина, которая когда-то решила встать рядом с главой семейства, не потянула мальчика за щеку или за волосы, чтобы не подкралась с расческой.
– Сыночка, сыночка, – приторно щебетала она над ним.
Пасынок.
В компании детей смеялись над ним, и тогда Радис вышла вперед:
– Сынка. Барсиф Сынка!
Она так мерзко произнесла это, что Барсифу в тот момент стало нестерпимо стыдно. Потому что и интонация, и брезгливое выражение лица – все попало в цель.
– В кудрях не видно, мама. Извините, я устал. Пойду спать.
– Собаке вынеси поесть.
Парень смахнул со стола крошки в ладонь и закинул в рот. Ополоснул за собой чашку, взял на летней кухне миску с собачьей едой и вышел к будке. В свете из окон поставил миску на землю, потрепал сторожа за загривок, хлопнул пару раз заботливо по пояснице – пес это любил, – ополоснул руки и отправился наверх, на второй этаж. Сынка вдруг, словно в каком-то сне, прошел по коридору. Память подкинула ему образы десятилетней давности, как Радис на этом самом этаже, в этих самых комнатах, капальщица проверяла.
Барсиф положил руку на стену и пошел вперед, словно боялся потерять равновесие. Ему слышался несуществующий вой собак – так разыгралась его тревога.
В детстве он хотел стать псарем. Своими рассказами про собак он до смерти всем надоедал – так сильно он мечтал заниматься таким делом. Самое то для провинциального парня типа него. Сынка уверенно и нудно шел к своей цели, пока в пятнадцать не заметил то, что могло многим только в страшном сне присниться, – после любой ссоры в семье даже добродушные собаки обходили парня стороной. Как ни подманивай, как ни зови – не приближались. Они словно чувствовали раздражение, страх, гнев или что-то подобное. Никто не замечал этого, кроме Сынки, такого внимательного к псами из-за мечты.
Никто, кроме капальщицы, не знал, как можно проверить человека: порченый он или нет. Но Барсиф знал. Считал, что это ему пришло наказание от судьбы за то, что он тогда бросил Радис в опасности. Верил, что это возмездие от какой-то высшей силы.
На ремесле псаря пришлось поставить крест, а Уснат настоял на постоянной службе в гарнизоне. В паскуды парня не взяли, а вот в шавки приняли с радостью. Барсиф был даже доволен. Отчасти. Вот только не просто так он избегал драк на кулаках, ссор и остального подобного.
Сынка как-то видел, как забили одного сотника в хакане. Между неудачной дракой, в которой он одним ударом в грудь лишил жизни какого-то несчастного, и скорой непубличной казнью не прошло и дня. Товарищи по службе буквально растоптали его. После этого Сынке иногда снились кошмары, как Кривой и Слизень топят его в твердом полу, вдавливая лицо в грязные занозистые доски казармы. Барсиф успокаивал себя тем, что того сотника так жестоко лишили жизни в первую очередь не из-за порчености, а из-за жестокости и резких слов, которыми виновный хотел добиться оправдания. Если это и правда было так, то Барсифа в подобной ситуации могут выслушать и пощадить. Но парень предпочитал не рассчитывать на чудо.
Сынка дошел до своей комнаты и прислушался – а не воют ли собаки на самом деле?
Глава 5. Моменты истины
Весна 674 года, после осады
Бавва
В тот день малочисленные слуги поместья Сфета встали спозаранку – у них всегда было много дел в этой развалюхе. Но вот запыхавшийся посыльный принес весточку из Сен-Сфета, что на город напали. Госпожа-усмерка, взбешенная, тут же кинулась на защиту в одну сторону, а часть слуг – в другую, прочь от бедствия.
Все были уверены в крахе, но через четыре часа наемники бежали. Это значило, что Радис вернется, и оставшиеся слуги перепугались еще больше: кто знает, какой она будет? Вдруг после боя госпожа проявит темные стороны характера? Да и что произошло с ней, девушкой, за пару часов во время осады города? Все поганое наследие рода Сфета, весь их дурной характер и жестокость, после подобного испытания могли проявиться в девушке как по щелчку пальцев. Момент ее возвращения стал бы моментом истины.
Служанка Бавва была одной из немногих, кто верил в порядочности Радис. Ну да, усмерка. Да, слухи ходят. Но госпожа была ученой, бойкой, но не гневалась без весомой причины и не впадала в безумие, раз ее подпустили к Наместнику. Она разительно не походила на своих родителей: не переняла ни яркую манеру отца командовать и упрекать, ни тягу матери к мелким скандалам и интригам. Непутевые родители никак не могли договориться, и Радис жила то неизвестно где с матерью, то в том же Сен-Сфета у тетки, то в поместье отца. Потом и вовсе отослали. Все равно она не озлобилась. Правда, было видно, что ее бойкость выросла не из решительности и смелости, а из больной храбрости загнанного в угол человека.
Бавва ждала ее. Сидела на подоконнике, смотрела на неухоженную клумбу перед входом в поместье, ржавые кованые ворота и дорогу за ними. Ничего не менялось. Только облака иногда закрывали солнце. Служанка задумалась и не заметила, как госпожа Сфета уже прошла к порогу дома. Девушка тут побежала вниз и открыла дверь.
На Радис была не ее одежда: рубаха не по размеру, чересчур длинная юбка и старые лапти. Ко всему прочему усмерка вся измаралась, словно она упала в печную трубу, а потом умылась без зеркала. Даже грязь не скрыла, каким усталым было ее лицо. Молодая Радис, едва ли за двадцать, глазами выглядела на сорок.
– Госпожа? Как вы?
Радис посмотрела на нее затуманенным взглядом, облизнула сухие губы и помотала головой.
– Меня надо будет укрыть. И еще принесите много воды, – прошептала госпожа Сфета.
Она, как во сне, с идеально прямой, негнущейся спиной прошла через прихожий зал, положила руку на перила и начала подниматься на второй этаж.
– Это само пройдет. Надо просто… – сказала она, тяжело вздохнув, и прикрыла глаза, – просто подождать.
Бавва кивнула. Других указаний не последовало. Радис поставила ногу на ступеньку, схватилась за перила обеими руками и начала оседать. Бавва в ужасе закрыла рот ладонями: неужели госпожа уже издохла? Лишь через секунду служанка опомнилась и затрясла девушку так сильно, что та заклацала зубами. Усмерка даже не могла сопротивляться ее панике, но точно была жива.
***
Радис Сфета
Я не знала, сколько времени прошло с того момента, как я добралась до поместья, и как долго проспала. Возможно, было уже утро следующего дня. Я начала ворочаться, стараясь устроиться поудобнее и снова заснуть. Иногда меня морозило, а порой становилось так душно, что не оставалось сил внятно мыслить.
С сопением, свойственным глубокой старухе, я откинула покрывало и потянулась за кружкой. Старый неприглядный графин стоял рядом, на тумбочке, под солнечными лучами, причудливо выпадающими из кружева занавесок. В нем едва хватило воды на пару глотков. Я не помнила, как пила до этого.
Жажда, трясучка то от жары, то от холода, а еще боль в руках, локтях, пальцах, запястьях – это усмерская болезнь. Еще в Академии мне объясняли, что это все из-за моей собственной силы. Мол, она не делает исключение для плоти мага, породившей ее. Порывы – порции разрушительной магии, которыми пользовались такие, как я, – спускались от шеи до кончиков пальцев, и обычно это безболезненно. Вот только во время боев за Сен-Сфета я переборщила, и остатки магии, как мутный осадок, как губительная плесень, осели на коже, мышцах и костях и начали разрушать мое собственное тело.
Я много раз переживала подобное. В Академии я была из усмеров, которые выступали как болванчики для битья. Постоянно получала, выкладывалась и заболевала. Самое опасное в этом состоянии – это то, что день или несколько не получается использовать магию. Вообще. Тело отказывалось. Без силы накатывало чувство беспомощности, будто мне отсекли все пальцы на руках.
Неприятно. Но я все равно не жалела.
В тот день случилась самая ужасная битва в моей жизни. Паленая человеческая кожа, горелая плоть, вонь. Истошные крики измученных женщин, вопли, визг собак в горящих псарнях, похожий на плач брошенных детей. Я пыталась не слушать и жить от схватки до схватки. Весь мой мир сжался до стен каменных домов, обступивших улицы, по которым я шла, вытесняя захватчиков. Это даже не бой был: я до предела копила порывы в зацикленном контуре и выпускала их на противников. Я сжигала их заживо, наемники слепли, задыхались из-за огня в легких вместо воздуха и падали на землю куски сгоревшего мяса.
Если бы у меня сейчас был шанс избежать усмерской болезни, я бы им не воспользовалась. Конечно же, нет. Я выкупила достаточно жизней, чтобы гордиться собой. Там, в Сен-Сфета, я спасала жизни. Звучало очень даже красиво – «спасала». Но благородный ореол этого слова несколько тускнел, если все-таки вспомнить, что это самое «спасение» заключалось в жестоком убийстве других людей.
Создатель мог делать все именно так, как это хочется представить, когда думаешь про защитника. Он бы возник между упавшим соратником и занесенным клинком. Прямо представляю, как оружие отлетает от полупрозрачного купола, как от железной пластины. Все стрелы до единой, звонко чиркнув, повалились бы на землю, не долетев до цели, и даже огонь пожара отступил бы. А маг, повелитель совершенной защиты, навсегда бы запомнился спасенному. В честь такого героя он мог назвать одного или даже двух детей, а потом до конца жизни рассказывал бы внукам приукрашенные истории.
«М-да. Усмерка Радис Сфета запомнится тем, кого она спасла совсем иначе», – подумала я, а перед глазами были толпы обгорелых, разорванных людей.
Скоро пришла Бавва с большим подносом, немного потертым по уголкам. На нем были кувшин, деревянная ложка, немного уродливая, и глубокая чаша, над которой танцевал едва заметный пар. Из кармана на фартуке Баввы выглядывали уголки конвертов.
– Несколько писем пришло, – тихо произнесла она и положила почту на тумбочку.
Первым делом я принялась за похлебку. Она оказалась поразительно пустой. Я пыталась выловить кусок мяса или овощей, но находила только воду и тоненькие полоски вареного лука. На мой вопросительный взгляд девушка честно ответила, что часть еды забрали те, кто со страху бежал из поместья.
– Рук не хватает, госпожа. Как позабочусь о вас, так новых работников подыщу и еды хорошей вам принесу.
Я отложила ложку, стала пить суп прямо так. Знала бы служанка, какую дрянь мне приходилось есть в худшие времена в Анулейне, так и не оправдывалась бы. Бавва тем временем наполнила графин, поправила мне постель и проветрила спальню, устроив небольшой сквозняк.
– Всем рассказывай, как я защищала город, себя не жалея, и как заболела по итогу, – проговорила я, делая перерыв между глотками. – И слуг найди из тех, кто изначально был ко мне лоялен.
– Как? Каких? – жалостливо переспросила она.
– Тех, кто не ссался бы от ужаса, что будет работать на меня.
Девушка кивнула, усмехнулась, потом, наоборот, стала слишком серьезной, забрала у меня пустой поднос и вышла. Я принялась за письма. В первом Мануиль требовал от меня, чтобы я не лезла в бой. Обещал, что ведет наемников, чтобы отбить город, даже если противник в нем закрепится. Второе письмо на ощупь было хрупким и ломким, как сладости из рисовой бумаги. Строки были полны вензелей, и я скривилась.
Тут, в Дигриде-Саха, я возненавидела каллиграфию. Раньше, когда зарабатывала резьбой по часам и камням на жизнь, как-то было терпимо. Но здесь, дома… Чиновники, архивариусы или городские господа, которым хотелось от меня отвязаться, присылали мне в ответ на просьбы длинные письма с завитками, петлями и прочими украшениями. Даже Солха их накручивал. Пустые, бессмысленные ответы раздражали, особенно пока я ждала их неделями.
– «Вы меня не знаете, но я вас поздравляю», – едва слышно бубнила я себе под нос строки из письма. – «Ваше правление несомненно…». Угу-угу. «Поздравляю так же с покровительством будущего Наместника…»
Разбирать текст и ловить крупицы важных сведений было сложно. Устало вздохнув, я посмотрела на адресанта, пытаясь разобрать пафосную подпись. У меня чуть глаза на лоб не вылезли. Даже голова заболела.
На бумажке красовалось имя «Ламиру Хаелион». Тот самый Хаелион, с земли которого пришли наемники. Дата отправки и дата получения посыльным стояли буквально в день нападения. Я тут же вцепилась в третье письмо. Распахнула конверт, не читая вытащила послание, и оно тоже было от Ламиру. Написанное торопливо, резким и некрасивым почерком. Я выхватила глазами мольбу о встрече, отрицание вины и невесть что еще.
Из коридора послышалась какая-то ругань. Голоса было сложно не узнать: Бавва и секретарь. Она на манер деревенской скандалистки вопила, что ко мне нельзя, он – чтобы она знала свое место и заткнула рот.
– Специально, что ли, ждал, когда его письмо вскрою.
Судя по возне, служанка схватила его, а Мануилю не хватало силенок в тощих конечностях, чтобы вырваться. Мысленно поблагодарив девушку, что сообщила мне о незваном госте, я быстренько спрятала письма под покрывало. Когда Мануиль распахнул дверь в мою комнату, мы неловко встретились взглядами.
«Я наемникам платить в счет своего долга не буду. Это вы их наняли, вы и отсылайте!» – возмущалась я про себя.
Секретарь с большой жалостью осмотрел меня. Было страшно представить, как же я выглядела, если даже он не остался равнодушен.
– Не думал, что ты действительно так плоха. Как ты вообще смогла вернуться из города?
– Мне стало не по себе только дома. Это у создателей все понятно: силы кончились – почти не можешь колдовать, в сон клонит, в обморок падаешь. А у меня вот так.
– Может, тебе стоит тоже зайти к Хаелион с ответным визитом, а? Или тебе нравится терпеть?
Мне так и хотелось сказать Мануилю, что терплю я только его.
– Жду его ответ по поводу всей этой ситуации. Там я сама с ним разберусь. Да-а, мне нужна всего лишь пара дней, чтобы прийти в себя. Это не навсегда.
Ему не понравился мой тон совершенно. А мне не нравилось его предложение лезть на чужую землю без понимания ситуации. Вдруг это был не он? Наемники могли прийти и с запада, и кто знает, может, вместо поместья господина сейчас только разграбленные руины. Семейство Хаелион дорожило шатким миром с моим родом не просто так, а потому что так выгоднее проходить через Сен-Сфета и воевать надоело.
Может, если бы на моем месте был отец, он бы охотно прислушался к совету Мануиля, но я хотела действовать аккуратно. Ведь хоть какие-то мои действия должны быть такими.
– Ах да! Требую выгнать взашей вашу убогую прислугу.
– Что она вам такое сделала?
– А вы не слышали? Она не позволяла мне пройти.
Я выпятила губы и пожала плечами.
– Гость ломится в покои госпожи, которая только-только пришла в себя. Я бы тоже не пускала гостей, пока не убедилась, что госпожа готова разговаривать. Да и я могла оказаться в неглиже и сомневаюсь, что вам такое пришлось бы по душе, – пыталась я пошутить.
Секретарь взревел, как вилка по стеклу:
– Я Королевский секретарь! Какое право у неграмотной дуры цепляться ко мне?!
Мануиль долго мне доказывал, что у него есть исключительное право ходить везде и всюду. Он так вопил, так наседал, будто бы это самое поместье принадлежало ему. С каждой секундой мне хотелось заорать на него, чтобы он либо зарезал меня, либо проваливал, потому что все равно убивал меня своими нудными речами. Наш разговор длился чуть больше пары минут, а я уже жалела, что начала поправляться.
– Сделаю ей выговор, – кивнула я, измученная. – Я не позволю сделать из своего дома пыточную. Хотя брат бы одобрил.
Мина Мануиля стала еще более кислой. Его не устраивал «какой-то там выговор». Порычав еще немного, секретарь успокоился сам собой и ушел прочь. Остаток дня я только то и делала, что с кряхтением выходила к прибывающим отрядам наемников, кричала с крыльца, чтобы они забирал аванс Мануиля и проваливали в зад ивенам, но подальше от моих деревень.
***
Бавва
Секретарь выцепил девушку как самый настоящий коршун. Она выронила все из рук: бултыхнулась почищенная картошка в ведро, туда же угодил ножик. Мужчина протащил ее через всю кухню в сторону кладовки. Вот только что возле ведра с картошкой, что там было совершенно пусто.
– А я так надеялась, что вы уже отбыли.
– Решил остаться ненадолго.
– Что вам надо от меня? – выдохнула девушка.
Секретарь оглянулся, не подслушивает кто-то, отпустил руку служанки и с самым отрешенным лицом, которое когда-либо видела Бавва, произнес: