Саратон, или Ошибка выжившей

Больше я в хор не ходила, и меня никто не искал. Утешало немного лишь то, что на концерте Катька фальшивила так, что Боярский распсиховался и концовку неистово смазал, отчего в Артек не поехал никто: «Недоработка у вас, Софья Максимовна, рановато». Это мне рассказала потом сама Катька, с которой мы неожиданно сблизились после случая в хоре. Мы жили с Катькой в домах по соседству и частенько вместе ходили в школу, встречаясь у автоматов с газированной водой. Она даже посочувствовала мне однажды: «Дураки они все, просто не обращай внимания, и отстанут!», когда я вдруг пожаловалась на Таньку, рассказав как всё было с этим несчастным пальто. Так же мне говорили родители.

Время, конечно лечит. Только если болезнь как простуда – налетела, посвербила в носу, оцарапала чуточку горло, и умчалась бесследно. А вот если засела, забившись под рёбра, тёмным комом, наполняя желудок горечью, а сердце страхом? И кроме тебя никому не видно, не слышно эту болезнь, оттого и никто не поможет, не вылечит. Даже моя любимая тётя Рая не понимала, почему я расту такой квёлой, вроде, есть начала хорошо, выправилась и округлилась: «наша порода, у нас, Феоктистовых, женщины стройные все и с формами». Мы уже давно не шептались с ней перед сном. Перейдя из ребёнка в подростка, я перестала быть тискательным нежным существом, которого можно было приласкать тёплой рукой и пустячным хорошим словом. Тёте Рае не хотелось колоться о зазубренную льдистую корку, покрывавшую меня теперь защитной бронёй. И топить этот лёд у неё не хватало терпения. Она приезжала к нам в гости всё реже, межбровье у тёти заморщинилось складками.

Но я влюбилась! Влюбилась в Орлова, мальчика, профилем как две капли воды похожего на портрет лорда Байрона. Репродукцию этой гравюры Уэстолла я повесила над кроватью, аккуратно вырезав из журнала «Семья и школа». Каждый вечер теперь я гуляла у озера, где увидела этот профиль на фоне отражения закатного солнца в дрожащей воде. Я надеялась встретить, увидеть его и, возможно, кивнуть, поздоровавшись. Он, конечно, меня не узнает, удивится и вскинет брови, я поправлю ладонью косую чёлку, и скажу: «Мы когда-то учились в четвёртой школе, помнишь? Нет? Ну ладно, давай познакомимся! Я Полина. Полина… ээээ…» Тут фантазия моя буксовала, потому как продолжения знакомства мне никак не придумывалось. Хорошо бы, конечно, если б нас познакомили снова знакомые, чёрт, звучит очень странно, но лучше не скажешь. Например, Эдик Шнайдер. Вот уж кто гулял вокруг озера, казалось, что бесконечно, как ни приди. Со своей нелепой собакой, толстым спаниелем Тотошкой, они семенили вдоль набережной, одинаково смешно переваливаясь с боку на бок. Эдик подрос, но никак не худел. И чтобы подольше находиться вдали от еды, он придумал гулять вокруг озера. Тем более, что дома у Эдика обстановка была печальной. Едва успев выйти замуж за Рината, Ида получила тяжёлую беременность и молодого мужа в цинковом гробу. Его убили в Афганистане через два месяца после призыва, сразу на выходе из учебки.

Заговорить с Эдиком было легко. Он собрат по несчастью, его тоже дразнили когда-то. Я спросила:

– Как жизнь?

– О, Полина, привет. Да нормально, если не сильно вникать, – сказал Эдик, – вот, гуляем.

– А собака твоя не кусается? Можно погладить?

Мы двинулись к мостику, болтая про старых общих знакомых. Тотошка всё время норовил затормозить, и мы останавливались, здороваясь с проходящими мимо людьми: маму Эдика, терапевта из поликлиники, знал весь город, ситуацию с Идой переживали от всей души. Я ждала подходящего момента. Если встретим Орлова, я спрошу невзначай: «Это ж Федька? Ты его, вроде, знаешь?», и мы подойдём, и разговор как-нибудь сам завяжется. Только вот прошло уже около месяца, начался новый учебный год, и прогулки становились всё реже, потому что Орлов всё никак не встречался. А от Эдика я успела устать. Он болтал без умолку и всё на темы, совсем мне не интересные. Эдик не любил читать, не интересовался ничем, кроме собак – о них он всё время и говорил – и мечтал, что будет ветеринаром. «Я бы и людей лечил, но в мед не потяну», – разводил Эдик руками. – Только в областной техникум, и то…»

Эдик закончит восьмилетку и пойдёт работать на Комбинат, в самый опасный цех, где были самые большие зарплаты: Иде и племяннику, которого назвали Ринатом, требовалось много всего. После работы Эдик будет ходить в Вечернюю школу, а потом гулять вокруг озера с коляской и совсем уже слабым Тотошкой. А потом они, как и многие немцы, уедут в Германию, Ида снова выйдет замуж, а Эдик умрёт, не дожив до тридцати.

Когда я поняла, что Орлов совсем не бывает на озере, я сослалась на «много уроков» и с Эдиком попрощалась.

– Мне сейчас очень некогда, понимаешь? Да к тому же и холодно стало по вечерам, рано темнеет. Мы ещё увидимся как-нибудь, ты звони!

Я лукавила, зная, что у Эдика дома нет телефона. В восьмидесятых они были уже у многих, но не у всех.

И всё-таки Эдик напоследок меня кое с кем познакомил. Её звали Лада Лисовская, и она была ненормальная.

В нашей школе в правом крыле было три кабинета, где учились дети с задержкой развития. Их делили на классы не по возрасту, а по способностям к обучению, поэтому было не понять, почему Гришка Мелехов был в шестом, а потом снова в пятом, а новенький Дима перешел из четвёртого сразу в шестой. Дети эти не ходили по коридорам, учителя сами приходили к ним в класс. Расписание было со сдвигом, чтобы перемены попадали на время, когда основной ученический состав на уроках. Их отдельно водили в столовую, и развозили по домам на специальном автобусе. За Ладой всегда приезжала отцовская «Волга» с личным водителем. Папа Лады был большим начальством на Комбинате. Этих детей, звавшихся в простонародье «дебилами», было трогать зазорно, как прокажённых. Их сторонились, усиленно не замечали, и только самые отпетые «чапаевцы» улюлюкали вслед автобусу.

Ладу не замечать не удавалось. Как Златовласка из сказки, она рыжим солнышком освещала пространство вокруг себя. Высокий рост, туманные глаза и вечная улыбка на лице – Лада Лисовская казалась инопланетянкой, спрятанной в классе для умственно-отсталых детей для маскировки. И ведь надо ж, такое имя, такая фамилия достаются тому, кто никогда не сможет оценить их значение и красоту, так же как свою собственную.

– Лада, привет. Как дела?

Эдик подвёл меня к Златовласке, что сидела на скамейке, откинувшись и закрыв глаза, подставляя лицо закатным лучам. «Солнечная девочка заряжается от солнца, как батарейка» – невольно подумалось мне. Лада была словно пропитана золотом осени.

– Эдик? Привет. Всё нормально, жду папу. Он сегодня задерживается на работе. Поля, а я тебя знаю.

Удивительно, но Лада разговаривала совершенно нормально, взгляд её был осмыслен, и ничего странного не было в её движениях.

– Правда? Ну, клёво, – сказала я.

– Ты садись, – Лада подвинулась, – когда папа приедет, мы тебя подвезём. Ты ведь живёшь не здесь, а уже темнеет.

– Девчонки, тогда я пошёл. Мне ещё за печеньем и молоком. – Эдик тянул поводок упрямого Тотошки. Пёс уходить не хотел: свесив набок язык, он упирался передними лапами в скамейку, подставляя морду под тонкую ладонь. Лада гладила пса между ушек и улыбалась.

– Очень люблю собак, – сказала Лада, провожая Тотошку с хозяином взглядом. —Только мне не разрешают заводить никаких животных. Не понимаю, почему. Руки—ноги у меня на месте, по хозяйству я вполне управляюсь, шить-варить, всё могу. Вот смотри, эту кофту я сама связала!

Лада раздвинула модный светлый плащ. Ажурная кофта с пояском была аккуратно вывязана крючком, и смотрелась очень нарядно.

– Круто, а у меня крючком терпения не хватает, я на спицах ещё могу, шарфик там, или варежки. Половину белого свитера связала, а потом мне надоело, забросила. Иногда достаю, повяжу пять рядочков, и снова откладываю.

Лада засмеялась, и я вслед за ней. Мы долго ещё болтали о пряже и спицах, о том, как всё быстро выходит из моды, а Ладиной маме присылают журналы, и «просто с ума сойти, как за всем этим угнаться» – Лада копировала свою маму совершенно без стеснения от фразы «с ума сойти». А потом приехал её отец. Я узнала его – на каком-то событии Комбината, куда родители брали меня с собой, Лисовский протокольным голосом, без запинки, зачитывал речь. Он пронзительным взглядом обмерил меня с головы до ног, и тревожно перевёл взгляд на Ладу. Она улыбалась.

– Папа, это Полина Пискина, из нашей школы. Я обещала, что мы её подвезём.

– Конечно-конечно, – Лисовский заметно расслабился, – Полина, ты где живёшь?

Они подвезли меня, угостив на прощанье большим красным яблоком, прямо из Алма-Аты, у Лисовских там родственники. Я грызла его на кухне в недоумении: почему Лада оказалась среди ненормальных? Ведь по ней и не скажешь, разговаривает и выглядит совершенно как все. Разве что улыбается странновато. Мне стало так интересно, что на следующий день я отпросилась с уроков, подгадав под окончание занятий класса Лисовской. Я встала немного за классной дверью, выпуская других учеников, и окликнула Ладу, когда она вышла.

– Лада, привет! А я тут за мелом ходила.

– Поля! – Лада казалась обрадованной. – Здорово, что мы встретились.

– Ты сегодня вечером что делаешь? Может быть, погуляем?

– Погуляем? – Лада задумалась. – Лучше спросить у папы, он сейчас подойдёт, вон, машина уже подъехала, я вижу в окно. Я, знаешь, гуляю-то редко, если только с родителями или подругой. Я дружу с Тосей Томаш, только она уже ушла.

Тосю я знала, это была одноклассница Лады, грузная девочка с широко расставленными глазами и круглой стрижкой «под горшок». У Тоси был огромный ротвейлер, поэтому никто не осмеливался подходить к ней во время прогулки, и если её и задирали, то только лишь выкриками сильно издалека. Понятно, почему Лада с ней дружит. Собака – это и друг, и защита. Мне собаку не разрешали, мама не верила, что я буду с ней регулярно гулять: «Ты ещё не достаточно организованная. Да к тому же они так воняют, мы же рехнёмся в жару!»

– А знаешь, пойдём ко мне в гости? Папа, можно, чтобы Полина сейчас к нам?

Лада улыбалась навстречу отцу. Он преображался на ходу, размягчаясь лицом. В его серых гладких волосах пробивалась рыжина, такая же, как у дочери. Подойдя, он поцеловал Ладу в щёку и приветливо посмотрел на меня.

– Здравствуй, Поля, конечно, поедемте. Мама печёт пирожки с хурмой.

Лисовские жили в коттедже на улице, где стояли только такие одноэтажные домики. В отличие от немецкого квартала, начальственные коттеджи были окружены высокими заборами с табличкой «Осторожно, злая собака». Вдоль заборов, со стороны улицы росли вишнёвые и яблоневые деревья, с жилой стороны – гранаты, хурма и персики. Улица так и называлась – Тенистая. Зайдя в калитку, мы оказались в просторном внутреннем дворике, где возле дома стояли круглый стол и стулья. Сверху над всей территорией сортовой виноград оплетал решётку, предлагая гроздья с янтарными продолговатыми ягодами, свисавшими из лиственного полотна.

– Наташа! – крикнул Лисовский. – У нас гости.

Мама Лады удивлённо выглянула из летней кухни, заулыбалась, выбежала к нам. Быстро чмокнув мужа и дочь, начала расставлять на столе чашки и блюдца.

– Пойдём на качели! – Лада потянула меня вглубь сада.

Да, зачем ей гулять, если можно всё время быть в этом прекрасном саду? Где багровые георгины соседствуют с белыми гладиолусами, на деревьях зреют осенние фрукты, и в ветвях щебечут птицы? Я бы, наверное, так и жила, на качелях и с книжкой, а зимой – у окошка на летней веранде, чтобы видеть, как зимний холодный ветер застревает в ветвях граната. И так вкусно пахнут пирожки с хурмой! Я невольно следила за Ладиной мамой, накрывавшей на стол.

– Ты такая счастливая! – вырвалось вдруг у меня. – У тебя есть всё, что захочется, и тебя никто не смеет обидеть!

– Да ну кто ж им всем запретит? – сказала Лада. – Обижают. Ещё как, бывает. Самое стрёмное, если это учителя. Я видела, как русичка сразу бежит мыть руки, выходя из нашего класса, и ничего не трогает, кроме журнала и мела. А когда Васька носился и врезался в её спину, забарахтавшись в кофте, она её сразу сняла и, кажется, выкинула. Больше в ней не появлялась.

– Васька? А кто это? – спросила я.

– Сосед мой по парте, – сказала Лада, – он смешной и не может сидеть спокойно.

– Лада, но по тебе ведь не скажешь… Почему ты… ну, с ними, в классе для умственно-отсталых, а не со всеми нормальными?

– Потому, что у меня совсем нет памяти. Она выпадает кусками. Я не могу до конца запомнить, как ставятся буквы, и очень плохо читаю. И пишу. И считаю плохо. Мне надо всё время тренироваться. И ещё я забываю из жизни, по мелочам. Поэтому если вдруг буду спрашивать у тебя что-нибудь, а ты это уже много раз говорила, повторяй, ладно? Папа считает, у меня есть прогресс. Ко мне ходит домой Илья Маркович заниматься. Он старенький, но у него большой опыт, мне с ним интересно, и я потом долгое время не забываю. А про счастье… Ты счастливая. Ты выйдешь когда-нибудь замуж и родишь детей. А вот мне нельзя. Даже если найдётся жених, дети запрещены. Потому, что они тоже будут такими, ну, с отклонениями. Я мечтаю о муже и детях. Больше всего на свете! – Лада закинула голову и посмотрела вверх, в синее небо, сквозившее в виноградных листьях. – Мама сказала, что всё может быть. Когда я закончу семилетку, меня увезут в Алма-Ату, там никто про меня не знает, и там есть специальное училище, где я смогу выучиться на швею. Если не получится, тогда санитаркой в больницу. Там работает бабушка.

Вот оно как. Лада всё понимает. Про себя, и про жизнь, и про будущее. И она продолжает мечтать и улыбаться. Хотя ей определённо хуже, чем мне.

Вечером после ужина, когда я мыла посуду, а мама, надев очки, взялась перебирать гречку, высыпая её из пакета порциями на стол, я спросила, как же так получилось, что у Лисовского ненормальная дочь?

– А Лисовский ещё раньше работал на руднике, в Шаботаре. – с видимой охотой принялась рассказывать мама. – Он там два года торчал после распределения, а потом его сразу сюда, в начальники.

– Рудники? – я слышала что-то и раньше, но только сейчас заинтересовалась настолько, чтобы спросить. – Там, где уран добывают?

– Да, – сказала мама, – там, где уран. Добывают и везут сюда к нам, на переработку, на Комбинат. Мы изготавливаем сырьё для ракет. Поэтому город закрыт. И болтать об этом не надо.

– Почему? – спросила я. – Если все и так знают?

– Потому, что есть вещи, о которых помалкивают, вслух не говорят. Потому, что дурней болтливых лишают здесь перспектив, а то и выслать могут, а то и чего похуже.

– Но уран – это же радиация? И она здесь вокруг. И поэтому столько смертей. И поэтому рождаются такие, как Лада?

Я впервые проговаривала вслух запретную тему.

– Наташка Лисовская – дура. Ей все говорили – не ходи за него. После рудника тут бывали многие, только или сразу болеть начинали, лысели да чахли, или спустя какое-то время резко вдруг – раз, и в ящик. Лисовский один из немногих, что выжили. Он, конечно, красивый такой был по молодости. Высокий, весёлый, всегда улыбался. Ну, хлебнули они потом, с дочуркой-то. Такой крест себе на шею повесили. Нинка Иванова отказалась в роддоме, и Зульфирка, и правильно сделали! Идиотов плодить ни к чему.

– Она не идиотка, мама! Ей просто учиться тяжело. Зато она добрая и красивая! – воскликнула я. Мне очень хотелось защитить Ладу. – Она же не виновата, что такой родилась!

– Она не виновата. Родителям думать лучше надо было.

Мне было неприятно всё это слушать, но я хотела всё выяснить до конца.

– А вы? Вы с папой думаете? О том, что рискуете и здоровьем, и жизнью? И поэтому такие большие зарплаты, и условия жизни лучше, чем в других городах страны?

– Нет никакого риска. Мы работаем с папой в КБ. Наше здание – возле самого входа, а цеха все и бункеры дальше. Я вот в подземные даже и не ходила ни разу! И отец не ходил. – В мамином голосе появилось сомнение. – Нет, не ходил. Он же мне не говорил ничего.

Она внезапно вскочила, налила из крана холодной воды в кружку и быстро выпила, а потом прислонилась к стене и приставила кружку ко лбу.

– Он бы мне сказал! – мама словно пыталась меня убедить. Я пожала плечами.

– Вот и тёть Рая всегда говорит – уезжайте отсюда. – Я вдруг вспомнила, как она упирала на фразу «Полине ещё рожать!» – Вдруг я потом рожу идиота? Может, мы все здесь тихо мутируем? Я заметила: в этом городе мало стариков. Никто не доживает до старости!

– Глупости! – задрожал мамин голос. – Стариков нет, потому, что город сам молодой. Ещё никто не успел состариться. И вообще, ты что, рожать собралась? Про учёбу думай! Вот твой шанс отсюда уехать.

Это была правда. Единственное, чего не было в атомном городке – возможности получить высшее образование. Поэтому почти все, кто хорошо учились, пробовали после школы поступать в другие города. А мама, маявшаяся от отсутствия диплома, считала, что главная цель у меня сейчас – поступить в приличный ВУЗ. «С твоими мозгами – только в Москву!»

– А мы с отцом уже говорили, – продолжала мама, – может, и мы переедем, его давно зовут к смежникам. Только это Сибирь. Холод, пустые полки, очереди за молоком в пять утра… Валька—то, жена Володи, исправно пишет, как у них там. А здесь мы, как сыр в масле…

Да уж, я вспомнила сказочный сад и домик Лисовских. Да и наша квартира, большая и светлая, обставленная по моде, мне очень нравилась. Только невозможно всё время сидеть в этой квартире. А мир за её стенами дружелюбием в мою сторону не дышал. А я не могу, как Лада, непрерывно улыбаться, я же не идиотка.

Ой. Вот и я – как и все они – использую этот позорный ярлык, что навесили на хорошего человека.

Мне стало стыдно. Я решила, что завтра же позвоню Ладе – её мама написала мне на прощанье телефон: «Ты звони, Полечка, приходи к нам в гости, мы будем так рады!» Только вот о чём мы будем с ней говорить?

Ещё пару раз я была у Лады в гостях, и один раз мы ходили в театр вместе с её родителями. А потом я заболела, грипп свалил меня на полмесяца, потом были каникулы, зимние и весенние, а в апреле городок потрясла новость: Лада Лисовская сбежала.

– Ты ведь общалась с ней? – спросила Катька Степанова, встретив меня возле автоматов с газировкой, – и ничего не знала? Она же спуталась с Женькой Исхатовым. Ну, Женька! Длинный такой, лохматый, губы пельменями. Он в прошлом году у нас восьмилетку закончил. За школу всегда в волейбол играл. Вспомнила? В общем, говорят, он двоюродный брат Тоськи Томаш, она их и познакомила. А родители Лады и слышать про него не хотели, с порога погнали, прикинь? Тоську с родителями в милицию таскали, допрашивали. Только толку с неё. И сейчас всесоюзный розыск объявлен. Лисовский всех на уши поднял.

Катька возбуждённо пила второй стакан газировки с сиропом, я же не могла сделать ни глотка. Я не ожидала, что Лада, домашняя, спокойная, светлая, сможет совершить такой поступок. Пойти наперекор родителям, бросить всё и рвануть за своим Ромео. Откуда взялись только силы? Может быть, это такая любовь, что способна снести все препятствия? Я вспомнила Женьку Исхатова. С виду он был полным тюхой, длинные руки болтались вдоль нескладного туловища. Красавица Лада мне с ним совсем не представлялась. Но если она его выбрала, значит, в нём есть что-то хорошее. Представить, что Лада сбежит с подлецом, было попросту не возможно.

А потом их вернули. Сняли с поезда на границе республики.

– Представляешь, – через несколько месяцев рассказала мне мама, – Лисовская-младшая беременна! Такой позор! Я не понимаю, как они допустили. И она уже ходит по улицам с животом! А ведь ей только-только шестнадцать.

– Допустили – что? – спросила я.

– Что она будет рожать, – веско ответила мама. – Ну, положим, отец надавил, и в ЗАГСе их расписали. Исхатову уже восемнадцать. Но ребёнок! Зачем им нужен такой ребёнок!

– Мам, ну а вдруг он родится нормальным? Неужели такого не может быть?

– Генетику не обманешь. Наследственность вылезет, как ни крути. Будешь мужа себе выбирать, первым делом смотри на здоровье, и не только его, но и родственников. Чтобы без изъяна, без болезней каких. Самое главное – чтобы не пил!

Мама завела свою обычную пластинку. Она мысленно подбирала мне мужа в соответствии со своим представлением, и усиленно навязывала это представление мне. Я же с удивлением думала, что Лада оказалась старше. Да, кажется, она пару лет проучилась в седьмом, вроде бы потому, что лежала в больнице. А как было до этого, я не знала, я ведь раньше, как все, детей с отклонениями старалась не замечать. Поэтому Лада казалась высокой. Поэтому её мягкая женственность так ощущалась в движениях, в аромате её волос, и в той самой улыбке, которую я, наконец, разгадала. Улыбка, как предчувствие.

Я потом встречала на улицах города пару Исхатовых. Они гуляли, всегда держась за руки. Женька подстригся и похорошел, с выпрямленной спиной и длинными ногами, он казался теперь под стать своей златокудрой мадонне. Лада проходила мимо меня, не задерживаясь, и я понимала, что, наверное, она меня даже не помнит. Ещё через какое-то время они стали гулять с голубой коляской: это значит, родился мальчик.

– Какая красивая пара! – умильно вздохнула остановившаяся рядом со мной женщина, когда я провожала Исхатовых взглядом, затормозив у пешеходного перехода. – Сразу видно – совет да любовь!

Вопреки судьбе, Лада добилась того, о чём мечтала. Если добилась Лада, значит, добьюсь и я!

Глава 4. Криволинейная трапеция

Вовчик был из тех, про кого говорят: «вечно крутится под ногами». А всё потому, что внутри у него работал моторчик, заставлявший всё время двигаться. Юркий пацанёнок постоянно околачивался возле кинотеатров в поисках мелочи, не стесняясь просить «две копейки на позвонить» у прохожих – ровно столько требовалось вставить в монетоприёмник телефона-автомата. Если ему улыбалась удача, он запрыгивал в телефонную будку у стены кинотеатра и для вида крутил пальцем диск, а потом мчался к билетной кассе и обменивал собранные монетки на ярко-синий билет с печатью. Больше всего на свете Вовчик любил кино. Только на сеансе он мог замереть и очнуться, когда в зале уже загорелся свет. Он мечтал, что когда-нибудь станет полярником. И для этого приучал себя к холоду, расхаживая зимой в одной рубашке и кедах на босу ногу, хотя злые языки говорили, что вовчикова мать за ним не смотрит. Когда в пятом классе у него выросла на ноге шишка, врачи долго не могли поверить: до этого дети не болели от радиации. А когда проверили, было поздно. Вовчика хоронили всей школой. И я первый раз плакала от жалости не к себе, а к нему, двигаясь в похоронной процессии за маленьким гробом. В тот момент смерть перестала казаться мне уютным пристанищем для измученной души – стоит только открыть дверь, а впервые заострилась иглами несправедливости. А её внезапность начала корябать мыслями о том, что отсюда необходимо убираться подобру-поздорову, и чем скорее, тем лучше. Через год я закончу школу и уеду, абсолютно точно уеду, и уже никогда сюда не вернусь! Но до этого надо решить проблему.

Я сидела на скамейке под шелковицей, или тутовником, как его у нас называли, и, нагнув толстую нижнюю ветку, объедала похожие на продолговатую ежевику травянисто-сладкие ягоды. Через месяц мне исполнялось шестнадцать, и я задумала поменять фамилию. Как сказала подруга моя Катька Степанова, похваставшись новеньким паспортом, мне дадут заполнять специальную анкету, где будет графа, в которую можно вписать то, что желаешь видеть в своих документах. Например, можно взять фамилию близкого родственника. Это вообще без проблем. Или изменить «по показаниям». Так сделал, по слухам, отец Миньки Рубинова, который не дописал окончание «ич», и графу «национальность» заполнил как «русский».

– Русский! – хохотала Катька. – С таким-то носом! Но это что. Сенька Шпигель вдруг стал у нас Зайцевым! Умора! Он сказал, что с прежней фамилией у него даже документы не примут в московский физтех, куда он решил поступать. Врёт, конечно, но ему поменяли. А ещё Света Бочкина. Этой толстухе так шла фамилия! Вот бочка – она бочка и есть. Но потом принесла в школу паспорт и всем показала, что она теперь Звездина – по фамилии отчима. Мол, отца своего она даже не помнит, он утёк от них с мамой и братом, когда Светка ещё на горшке сидела. А отчим их вырастил и воспитал. Вот и ты можешь тоже. Никому не говори, просто заполнишь анкету и отнесёшь потом в паспортный стол. Скажи: я хочу взять фамилию матери. Почему? А чтобы продолжить наш знаменитый и древний род!

– Катька, ну что ты несёшь, – сказала я, – какой древний род? Ни дворян, ни князей, ни графьёв – никого в родне у нас не было.

Но теперь я сидела и, разглядывая выпачканные в тутовнике чёрно-синие пальцы, размышляла о том, что идея хорошая. Мне сейчас в жизни мешает только фамилия, и устранив её, я устраню и причину своих неудач. Перестану бояться шпаны на улицах. Хоть сейчас и гораздо реже, но нет-нет, да и натыкалась я на пацанов (тех, что знали про случай в подъезде), собиравшихся стайками, и свистевших и матерившихся вслед. Перестану краснеть от подколок противных девчонок, что желали показать превосходство, оттачивая злые свои язычки на чужих внешности, одежде, фамилии. Перестану стыдиться, называя себя при мальчиках, и замечая, как в похабной усмешке кривятся их губы. Прекращу избегать интересных соревнований и конкурсов, что проводятся в городе регулярно, где и я могла бы бороться за приз или звание, если бы не надо было выходить за наградой после объявления твоей фамилии в микрофон. Унижение от смеха, тут же раздававшегося среди зрителей, перекрывало всю радость победы.