Саратон, или Ошибка выжившей

Так случилось, когда я (после того, как ушла из хора) решила заняться спортом. В Тушинске им занимались практически все. Потому что через дорогу от центрального парка сверкал тематическими витражами современный Дворец спорта. Рядом с ним – открытые теннисные корты, футбольное поле и огромный стадион с лучшей в Таджикистане секцией лёгкой атлетики. Новенький подогреваемый бассейн под открытым небом помимо различных плавательных секций (даже подводного плавания с аквалангом) приглашал к себе в утренние часы всех желающих для свободного посещения. Мы с Катькой, с которой я к этому времени была уже не разлей вода, с декабря начали бегать по утрам до бассейна. Зимой в это время ещё темно, и плавать в тёплом бассейне под звёздным небом – фантастические ощущения! В бассейне фамилию спрашивали только раз, оформляя абонемент и справку в медкабинете, а потом все просто показывали на входе голубую корочку с фотографией. И тогда можно было, не стесняясь, порассматривать мальчиков у турникета, стрельнуть глазами и подхихикнуть в сторону симпатичного, а потом обсуждать в раздевалке, уже надев купальники, но не торопясь выплывать на дорожки.

– Я тебе точно говорю: Мейер из третьей школы на тебя глаз положил! – подбадривала Катька, – Отто Мейер. Оттка-водка. Ну, ушастый такой. Ты когда мимо проходишь, он сразу дёргаться начинает. То сумку уронит. То ключи.

Я смотрела на ушастого Отто и мне не казалось, что он как-то особенно реагирует в мою сторону. Да и сердце моё было занято. Мимолётные взгляды ничего ведь не значили, если на стене моей комнаты по-прежнему красовался Орлов. Ну, не сам Орлов, а портрет его предыдущего воплощения – лорда Байрона, на которого он был так похож. Я продолжала вздыхать по недостижимому идеалу. С той самой осени мне удалось только пару раз его встретить, когда через страх и самоуговоры («Полина, ты уже не ребёнок») я забредала на улицу Комсомольскую, где он жил. Оба раза Орлов быстро шёл по аллее, не глядя по сторонам, и лицо его было румяным от ветра. Эта краска, которой недоставало настенной гравюре, была мной добавлена после вручную, акварельным карандашом.

– Ну, а что? Живенько, – сказала мама, переведя внимательный взгляд с Байрона на меня. – Хотя красота – это не главное. Главное – чтобы человек был хороший!

Кроме бассейна, который спортом назвать было трудно, так, перемещение брассом в тёплой воде, я всерьёз увлеклась шахматами. Начала я играть ещё в третьем классе, когда в школу пришёл Валерий Иванович, тренер по шахматам из Дворца спорта. Тренеры часто приходили в классы, рассказывали про секции и записывали всех желающих. Такова была в том числе политика Комбината: «подрастающее поколение должно с раннего возраста вовлекаться, участвовать в спортивной жизни города, чтобы у молодёжи формировались здоровые привычки» – подобные лозунги развешивали на огромной Доске расписаний и объявлений в центральном холле Дворца. Юным спортсменам выдавали форму и талоны на бесплатные обеды в столовке, и нескладная Гулька из соседнего подъезда и два её младших брата пыхтели на беговой дорожке только ради этого. А ещё спортивные команды ездили на соревнования по всему Союзу, и можно было пропускать учёбу и узнавать, как живут в других городах. Секции допускалось начинать и бросать, переходить из одной в другую или заниматься одновременно в нескольких, и поэтому все дети города так или иначе занимались каким-нибудь спортом, и это шло на пользу здоровью и не оставляло времени для всяких глупостей.

Кроме шахмат в начальной школе мне не подходило ничего, по причине болезненности и слабости ног, поэтому Валерий Иванович записал меня без лишних разговоров. Я не проявляла особых талантов, но была усидчива и логична, и я знаю, что он звонил и разговаривал о чём-то с папой, когда меня перевели в другую школу. Но тогда я отрезала прошлое вместе со всем, что к нему прилагалось, и шахматы были преданы забвению на несколько лет. Вспомнила я про них, когда случайно наткнулась на книгу про великого русского гроссмейстера Александра Алёхина: он был единственным чемпионом мира, умершим непобеждённым. Его трагичная судьба меня настолько впечатлила, что я опять начала два раза в неделю посещать шахматную секцию в душноватом зале в пристройке Дворца. Полагая, что шахматистам кислород нужен меньше, чем подвижным спортсменам, их сместили в пристройку с тайным дефектом вентиляции. Но зато там были трёхметровые панорамные окна с видом на парк! От этого в зале было светло и тихо, и я любила там находиться, даже просто смотреть, как играют другие. Валерий Иванович, наш бессменный шахматный часовой, меня вспомнил и ласково принял в команду. И всё шло хорошо до начала городских школьных соревнований. Их проводили каждую весну, и школы боролись за первенство самой спортивной, выдвигая своих учеников выступать в каждой секции, как страны выдвигают спортсменов на Олимпиаде. Так получилось, что в моей школе не было шахматисток кроме меня. А это значило, что, во-первых, я обязательно должна участвовать, чтобы принести школе очки в командном зачёте, во-вторых, я смогу побороться за индивидуальную шахматную медаль. И я этого очень хотела!

После того, как с пением и хором не задалось, мне иногда доверяли выступать со сцены в школьной самодеятельности, когда надо было по очереди зачитывать фрагменты стихотворений. Там фамилии не объявляли, просто: «выступает коллектив школы номер пять». Мой голос чисто звучал и при декламации, к тому же я отличалась выразительностью и темпераментом – по крайней мере так говорили на отборе чтецов. И внутри меня всё сладко замирало, когда я видела восхищённые взгляды зрителей, направленные на меня, и слышала аплодисменты, неизменно сопровождавшие мои выступления. Руководительница самодеятельности, она же завуч школы Марина Леонидовна, хотела поручить мне целое стихотворение, приуроченное к очередной годовщине революции. Оно мне очень нравилось, и я нравилась самой себе, когда репетируя перед зеркалом в ванной, горячо рассказывала своему отражению, как «нас водила молодость в сабельный поход, нас бросала молодость на Кронштадский лёд, боевые лошади уносили нас, на широкой площади убивали нас». Но нет. Я отказалась, сославшись на больное горло, и со слезами на глазах смотрела из зала, как Лариска из параллельного класса вяло ноет в микрофон: «Валя, Валентина, что с тобой теперь?» Лариске хлопали тоже вяло, что немного смягчило горечь моего боязливого бессилия.

Втайне я мечтала об успехе и поэтому согласилась на участие в школьном городском турнире по шахматам. Может быть, вместе с детством кончились и его дразнилки? И не произойдёт ничего страшного, когда я пройду через весь спортзал и встану на пьедестале для вручения медали? Этот кошмар с фамилией не может длиться бесконечно, «всё проходит, и это пройдёт». Надо проверить, может, уже и прошло.

Готовилась я к турниру со всем возможным усердием. Я хватала карманные шахматы, которые подарил мне папа – складная пластмассовая коробочка размером с носовой платок и фигурками размером с ноготь – едва проснувшись поутру, и носила везде с собой. Забывала позавтракать, но не забывала решать шахматные задачи из потрёпанного самоучителя, взятого в библиотеке. На переменах я выходила в коридор и отворачивалась к окну, располагая на подоконнике доску, игнорируя смешки любопытных одноклассников. Во время уроков я мысленно двигала фигурки, а едва заслышав последний звонок, бежала во Дворец спорта. Валерий Иванович был приятно удивлён таким открывшимся рвением, и занимался со мной персонально, разбирая премудрости миттельшпиля и оттачивая ферзевый гамбит. По вечерам я играла в шахматы с папой и обыгрывала его уже почти всегда.

– Поля, ты молодец, – сказал Валерий Иванович накануне соревнований. – Потрясающее трудолюбие, давно такого не видел. У меня нет сомнений в твоей победе, ты, главное, не волнуйся. Погуляй перед сном, проветри комнату и хорошенечко выспись. Я лично буду за тебя болеть!

Но той ночью я никак не могла уснуть. В голове крутился непонятно откуда взявшийся детский стишок: «Спать пора, уснул бычок, лёг в кроватку на бочок. Сонный мишка лёг в кровать, только слон не хочет спать». Почему-то вместо успокоения этот стишок вызывал смутную тревогу, какая бывает, когда надо что-то вспомнить, что-то важное, очень важное, от которого всё встанет на свои места. «Головой качает слон, он слонихе шлёт поклон».

Я вспомнила всё накануне рассвета, лишь на пару часов успев провалиться в дремоту до зловредного треска будильника.

Глаза никак не хотели открываться, и я тёрла их кулаками, пока ноги сами несли меня на кухню, где мама готовила завтрак. Я подошла к ней, обняла и спросила, усаживаясь за стол:

– Мам, а мой брат двоюродный Мишка, сын тёти Раи, он же где-то учится на военного?

– Да, в Сызрани, – сказала мама, – через год уже выпускается. А чего это ты вдруг вспомнила?

– Да не знаю, – я окунула палец в вазочку с клубничным вареньем и быстро облизала его, когда мама отвернулась. – Просто так. Он же сразу выпустится лейтенантом?

– Вроде как лейтенантом. Но ты лучше у папы спроси.

– А лейтенант – это же офицер? – спросила я.

– Да, офицер. Что это за вопросы такие у тебя с утра? – мама пододвинула мне тарелку. – На-ка, съешь лучше блин, я разогрела вчерашние.

Но у меня уже не было аппетита. Как липким туманом обволокла меня внезапная догадка. Всё потому, что накануне в шахматный клуб пришёл новенький. Звали этого второклашку Заур Асланов, у него были тёмные, глянцевые, как горячий гудрон, глаза и беспрестанно шмыгающий длинный нос. Он пристраивался за спинами игроков, сидящих над шахматными досками, и норовил к месту и не к месту давать советы.

– Вай, везир оставь, коня двигай! Ээээ, зачем?! Офицер, офицер играет!

Поначалу его речь казалась странной, но потом я из интереса постояла рядом, и поняла, что маленький азербайджанец называл шахматные фигуры на свой лад, и везир – это ферзь, топ – это ладья, а офицер – это слон. Слон. Офицер.

«…будет у одной слон, а у второй дочь…»

Я никогда её не видела, но воображение махом нарисовало мне цыганку-предсказательницу из услышанного в детстве разговора мамы и тёти Раи вплоть до мелочей: засаленный цветастый платок, чёрные с проседью пряди, чёрные, как у вороны, глаза и чёрная бородавка над раздутой верхней губой. Цыганка ощерилась в улыбке, обнажив золотой ряд зубов, и сказала, как каркнула, глядя мне прямо в глаза: «Саратон!».

Вот только этого сейчас не хватало. Прочь всякие глупые мысли! Я собираюсь на турнир по шахматам – игре, основанной на логике, анализе, математическом расчёте, а в голову лезут какие-то дикие предрассудки. Я решительно схватила блин, откусила сразу половину и принялась яростно жевать. Мама обрадованно налила крепкий чай в приготовленную специально мою «счастливую» чашку со сколотым краем, и, потирая шершавости края чашки пальцем, я мысленно продолжила разбор вчерашней партии с Ларой Копцевой из четвёртой школы, выкинув из головы всё лишнее.

К началу турнира я смогла заставить себя сосредоточиться только на предстоящей игре и встрече с соперницами. Всех их я знала, со всеми играла раньше на отборочных соревнованиях. Ни одна из них не виделась мне серьёзным противником. Знание – моя сила, и как никогда раньше я была уверена в себе.

Первое место в индивидуальном зачёте мне досталось по праву, и мама так радовалась, что отрядила папу на награждение вместе с купленным накануне фотоаппаратом «Зенит».

– Мы потом напечатаем в ателье большие фото, – сказала мама, – и ты развесишь по стенам своей комнаты, вместе с медалью! И когда будут приходить гости – будет, что показать, тебе хватит стесняться, пора начинать гордиться!

Я даже поддалась её уговорам и надела новое голубое платье, слепившее глаза изобилием люрекса.

– Ах, как жаль, что я не смогу убежать с работы – за мной следят, – вздохнула мама, – хорошо, что отец наш начальник, сам себе выпишет перерыв. Отец! Ты проверил фотоаппарат? Я хотя бы на фото посмотрю, как всё было!

– Проверил, проверил, – сказал папа, – не переживайте, девчонки, ваш корреспондент вас не подведёт!

И папа наклонялся и приседал вокруг нас, изображая журнальных фотографов из импортных фильмов, и мы так хохотали, позабыв о времени, что чуть не опоздали на церемонию. Там уже ждал переполненный спортзал и Валерий Иванович: «Ну, наконец-то!» А на второй ступени пьедестала хмуро переминалась прошлогодняя победительница, долговязая Оля Кудрявцева. Оля занималась шахматами с детского сада и до этого года была бесспорной чемпионкой города. Когда я объявила ей мат в финальной партии, она на несколько секунд скукожила лицо, но не заплакала, встала, и выпрямилась, и протянула мне руку:

– Поздравляю, Пискина. Не ожидала. Продолжай заниматься, у тебя есть способности. Но знай, что это и для меня теперь стимул. Встретимся через год.

Через год Оли уже не было в городе. Её отца-подполковника перевели на Дальний Восток, где Оля влюбилась в океан и после школы поступила в мореходное училище, став одной из первых девушек-штурманов Владивостока.

Стоя возле пьедестала, трёхступенчатой синей фанерной тумбы, Валерий Иванович махнул рукой седовласому дедушке в синем костюме, увешанном орденами – награждение всегда проводили с участием ветеранов – и дедушка не без труда засипел по бумажке, дрожащей в его сухонькой ладони:

– Пегвое место и зоотая медаль в соевнованиях по сахматам пьисуздается Полине Писькиной, скола номех пять!

Конечно, дедушка не хотел ничего плохого. И он не виноват в отсутствии передних зубов и шепелявости. Но разве мне от этого было легче, когда зал грохнул от смеха так, что зазвенело в ушах? Все, кто стояли рядом, развернулись ко мне, и на их лицах мне виделись жалость и отвращение. Пройти через весь зал до пьедестала казалось немыслимым, и я замерла на месте, ощущая, как жар заливает мне щёки, и уже готова была развернуться, чтобы выбежать прочь, как вдруг встретилась взглядом с Кудрявцевой. Она смотрела серьёзно и без улыбки, и я вспомнила, как она сдержалась и собралась, показав мне, как проигрывают достойно. Я стиснула зубы и подняла подбородок. Пусть даже такой, но это мой звёздный час, это моя победа, и я никому её не отдам!

Я прошла через продолжавший улюлюкать зал к пьедесталу и поднялась на него, наклонив голову к подошедшему с медалью смущённому Валерию Ивановичу. Он повесил мне на шею красную атласную ленточку с отливавшей золотом медалью, вручил яркую грамоту и быстро стиснул ладонь, без слов отойдя в сторону. Улыбнувшись дрожащими губами, я повернулась сначала к Кудрявцевой, потом к девочке, занявшей третье место, и пожала им руки. Больше на пьедестале делать было нечего, тем более, что мне в тот момент он казался не пьедесталом, а позорным столбом. Я спустилась, не глядя по сторонам прошла через зал обратно, и, протискиваясь через нехотя расступавшиеся любопытные плечи, вышла на улицу. Там меня догнал папа, крепко обнял за плечи и отвёл на скамейку в парке, где мы сели и долго молча сидели, слушая скандальных ворон, бушевавших в кронах акаций. А потом я ему рассказала про случай в подъезде. Про Петрунина и про то, что было со мной дальше. Как караулили, как издевались. Как однажды кто-то стащил из моего пакета с физкультурной формой штаны, вырезал ножницами ластовицу между штанинами и подбросил обратно. Как мне рисовали в оставленных на партах тетрадках или учебниках пакостные рисунки, а классная, случайно открывшая дневник после перемены, выронила его из рук и оставила меня после уроков. Как бесполезно было объяснять, что рисовала не я, и как она наказала мне быть вдвойне осмотрительней: «ведь у тебя такая фамилия». Я говорила и говорила, я уже не могла носить в себе эту тайну, а папа несколько раз вскакивал со скамейки и непрерывно курил.

– Полюшка. Прости меня, – наконец сказал папа, – за то, что не слышал тебя. Когда ты просила уехать. Я не думал, что всё настолько серьёзно.

– Пап, а тебя дразнили в детстве? Ну, по фамилии, – спросила я.

– Дразнили, конечно, – ответил папа, – но это было, скорее, смешно. Хотя иногда и обидно. Но я тогда дрался, и когда побеждал, то обида стихала. В основном, побеждал. Мы с Володей в детстве частенько друг друга мутузили, и поэтому всех других уже не боялись. Хотя и мне доставалось, конечно. Поводов для драк было много и без фамилии, как обычно у пацанов. Поэтому я особо не переживал. Но теперь понимаю, что для девочки это совсем по-другому. Ты просто стойкий оловянный солдатик, что так держалась все эти годы. Я считал тебя просто стеснительной, иногда мне казалось, что мама передавливает со строгостью, но даже представить не мог, что пришлось тебе пережить. Чем мне помочь тебе, доченька? Ты хочешь сейчас уехать? Или, может, я что-то ещё могу сделать? Только скажи.

У меня сжалось сердце.

– Знаешь, папа, мне кажется, я дотерплю. Не беспокойся. Остался год до выпускного. Я не думаю, что после сегодняшнего может случиться что-нибудь хуже.

– Только обещай мне, – сказал папа, – что не будешь молчать! Что сразу расскажешь и…

– Пап, – я перебила его, не дав договорить, – ну а толку? Вот что бы ты сделал? К примеру, сейчас?

Папа задумался. Мне не хотелось смотреть на его терзания и я ответила сама:

– А ничего. Ничего тут не сделаешь. В одиночку с толпой не справиться.

– Бедный мой ребёнок, – сказал папа, – да, конечно, один в поле не воин, но разве поддержка близких ничего для тебя не значит? Почему всё-таки ты нам ничего не говорила?

– Потому, что, во-первых, мне не хотелось вас сердить и расстраивать, пусть бы вы продолжали думать, что со мной всё в порядке. А во-вторых, иногда дети молчат, чтобы родители не вмешались и не сделали хуже. А это запросто. Первым делом же вы идёте в школу, всё рассказываете учителям. А они тоже разные бывают. Некоторые без раздумья устраивают публичные разбирательства: им же главное мероприятие провести, отчитаться, что отреагировали на сигнал. Не удивляйся – эти слова я слышала от одноклассницы, у которой мама – училка. И тем самым они как бы распространяют позор среди тех, кто до этого был не в курсе. Так бы знали несколько человек, а теперь будет знать вся школа. А потом и весь город. Он же у нас маленький.

– Полюшка, да наплевать на всех друзей и знакомых! И зря ты думаешь, что мы с мамой стали бы что-то делать, не посоветовавшись с тобой. Мы же семья. Человеку тяжело в одиночку, а вместе можно выстоять в любой ситуации.

Я вздохнула. Конечно, папа прав. Но почему-то даже самым родным и близким очень трудно порой вывернуть душу.

– А что же мы скажем маме? – спросила я, когда мы уже шли по парку в направлении дома.

– Скажем правду. Она всё равно узнает. Надо, чтобы от нас первых, чтобы была готова потом. Хочешь, я сам всё расскажу?

От рассказа мама заплакала. И тоже меня обнимала. Мы сидели на кухне, где она перед нашим приходом испекла пирог с ежевикой, отдыхавший под кухонным полотенцем на подоконнике, и молча слушали далёкие раскаты неслучившейся грозы. Пахло подгоревшей корочкой теста и немножко дихлофосом: надо будет как следует перед сном проветрить! И в тот момент я вдруг почувствовала, как стала взрослой. Привстав, взяла второе кухонное полотенце со стола и аккуратно вытерла маме лицо, и погладила её по волосам, и улыбнулась. Теперь я тоже несу за них ответственность.

Вот об этой ответственности я и думала, ковыряя ручкой листок анкеты для получения паспорта. Если я сейчас изменю фамилию, это будет предательство. И не только папы, но и всей нашей семьи. Семьи Пискиных. Эти два слова вместе вполне нормально звучали, особенно в речи нормальных людей. Первая мягкая «с» в слове «семья» усиливала вторую твёрдую «с» в слове «Пискиных». И ничего неприличного никому не мерещилось в нашем сообществе очень приличных людей. Но это если мы вместе, если рядом родители. А когда ты один на один с неразборчивой толпой? У которой так мало поводов для веселья, что она цепляется за каждый, чтобы вдоволь насладиться моментом? Я всё-таки решила поговорить с мамой, выбрав подходящий момент ранним субботним вечером. Папа ушёл в библиотеку, я оттирала на кухне кастрюли, а мама заканчивала стирку: суббота традиционно была хозяйственным днём.

– Поленька, я всё понимаю. Про фамилию, и про то, как тебе с ней живётся. Даже если ты не рассказываешь, я чувствую. Ты не думай, что я сухарь! Просто стараюсь делать вид, что у нас всё в порядке. Создавать атмосферу, понимаешь? Толку-то, если мы тут страдать будем хором, как мир несправедлив, и особенно с нами. Фигу им всем! – мама свирепо покрутила деревянными щипцами в оцинкованном баке на плите, где кипятились белые простыни. – Никогда не сдавайся, слышишь! А то затопчут. А про фамилию я вот что думаю. Ты можешь, конечно, её сейчас поменять. Бога ради – бери мою. Но это и будет значить, что ты сдалась. И все это сразу поймут.

– Ой, мам, да не так всё происходит. Светка Бочкина поменяла фамилию, и ничего. Посплетничали пару дней, и забыли.

– Правильно, – сказала мама, – Бочкина к отчиму подлизнулась, а ты отца обидеть хочешь.

– А он точно обидится? – спросила я.

– Точно. Он же тебя очень любит. А ты покажешь, как будто стыдишься его и отрекаешься.

– Я не отрекаюсь! – я вспотела от пара кипящих простыней, – я тоже очень его люблю!

– Помимо любви есть ещё уважение. – мама вытерла полотенцем красный лоб. – Ты же знаешь, что отец – из глухой сибирской деревни. А как жили там, знаешь? Полный мрак. Впахивали с малолетства в колхозе, квасили от безысходности. Вырваться оттуда – это такое дело, скажу я тебе… Не каждому по плечу. Папа вот тоже впахивал. Дед твой на войне погиб, в доме – мать, бабка старая да брат сопливый. Учиться было негде, и в школу он за пять километров пешком ходил. Ещё и Вовку таскал, тот лентяйничал, не хотел учиться. Потом в техникум поступил, а потом в Ташкент по распределению. Там сразу на вечерний подался, в Политехнический институт. На работе сейчас его знаешь, как ценят?! Но самое главное – это его характер. Эх, если бы не он, я бы давно скурвилась…

– Это как? – спросила я.

– Да никак, – нахмурилась мама, – это я просто ляпнула, не подумавши. В общем, добрый он у нас, заботливый и весёлый. Ну как можно такому человеку в душу плюнуть?!

– Мама! Вот умеешь же ты сказать так, что плохо становится. Никто ещё никуда не плевал! И не собирался.

– Вот и хорошо, – сказала мама, – а ты потом фамилию сменишь самым естественным образом, выйдя замуж. Осталось совсем недолго.

– Два года как минимум! Это же очень долго. Это время придётся ещё как-то прожить.

– Надо становиться сильнее, – сказала мама, – закалять характер. В жизни, знаешь ли, очень пригодится. Чтобы прожить не как-то, а огого как!

– Ох, я устала. Пойду-ка я лучше спать. Вот, кастрюли все чистые.

– А полоскать? Подержи-ка таз, я сейчас простыни из бака выложу. И пойдём в ванную, поможешь мне. Будешь плохой хозяйкой – никто тебя замуж не возьмёт!

У меня заныло под рёбрами. Но мне надо было ещё кое-что спросить у мамы.

– А твоя семья? Расскажи. Ты ведь говорила когда-то, что наши предки с Поволжья, но ты родилась здесь, на юге. Как так получилось?

– Моя семья? – мама дала мне в руки один конец простыни, с усилием скручивая второй. – Держи крепче, а то не отожмём. Я плохо помню, маленькая была.

– Расскажи, что помнишь.

– А где у нас синька? А, вот она, на раковине. Сейчас насыплю.

Я терпеливо ждала, хотя видела, что маме не нравится этот разговор. Она никогда не делилась воспоминаниями о детстве, не говорила о родителях и других родственниках. Только в том разговоре с тётей, что подслушан был мною семь лет назад, да ещё потом вскользь про свою фамилию Феоктистова.

– Ты не отвяжешься, да? – с досадой спросила мама, прополоскав в подсинённой воде простыни. – Ждёшь чего-нибудь интересного? А ничего такого не было. Дед мой по матери, прадед твой, значит, Феоктистов Иван Григорьевич, выслан был со всей семьёй из Поволжья, вместе с другими со многими. «Кулацкая ссылка» – вот как это называлось.

– Мой прадед был кулаком? – спросила я.

– Да. Только смотри, никому не рассказывай. И не спрашивай про подробности, я сама не знаю. Там, куда Феоктистовы переехали, все только шептались о прошлом, детям ничего не рассказывали. Боялись. Из большой семьи до места поселения добралось меньше половины. Сам Иван Григорьевич умер сразу по приезду. Родители мои поженились уже в Таджикистане, отец был строителем, рыли они там чего-то с бригадой недалеко от маленькой станции, на которой осела мамина родня. Жили тяжело и бедно. Сколько помню, мы с Раей всё детство были голодными. А потом мать услала меня к родственнице в Ташкент. Сбагрила лишний рот. Там я после работы батрачила на всю ораву, мыла, стирала, готовила. Но зато на вечернее поступила в институт. Там с твоим отцом и познакомилась. Вот и всё.

– А мой дед, твой отец? Как он умер? – спросила я.

– Говорят, трактор его переехал. Мне тогда годик был. Я его видела только на фотокарточке. Мать была всегда на работе, ну или ещё где, мы с Раей росли. Вместе всегда и везде. Мне сестра дороже матери.