Саратон, или Ошибка выжившей

Бабушку Зину, мамину маму, я видела только раз. Накануне самого первого школьного сентября мы поехали на поезде куда-то очень далеко. Там был дом с белёными стенами и черепичной крышей, колодец во дворе и живые гуси. От колодца меня отгоняли, а вечером какой-то дядька, пахнувший кислым и прелым, отрубил топором одному гусю голову, положив его на деревянный чурбан возле грядок, прямо на моих глазах. Кажется, это было для меня потрясением, отбившим память о той поездке. Смутно проступает образ маленькой старушки в белом платке, завязанном под подбородком, что легко встряхивает огромную пуховую перину в цветастом напернике. Бабушка. Иногда от неё приходили письма. Мама читала их молча, с ровным лицом. Однажды я распечатала письмо, аккуратно острым ножом подрезав сложенный край почтового конверта. Там был клетчатый тетрадный листок, и крупные каракули, выведенные грифельным карандашом. В нескольких фразах с ошибками бабушка сообщала, что у неё всё хорошо, картофель собрали к спеху, а морковь поели кроты. Шура велела кланяться. Раиска вот собиралась приехать. А у Марьи постоялец был, заезжий, уехал и за месяц не заплатил. Я вложила листок в конверт и заклеила края. Мама не догадалась.

– А бабушка там, получается, одна сейчас живёт? – спросила я.

– Да не одна, их там много, родственниц и соседок. Они вместе привыкли. К детям в города не хотят уезжать. Но если что, Рая сказала – к себе заберёт. Она старшая, так полагается. Обувайся, пойдём бельё развешивать.

На этом знакомство с семейным прошлым было закончено. Мы молча вышли из подъезда и развешали простыни на натянутых между столбами верёвках, посидев напоследок на скамейке у подъезда: «перед сном полезно дышать свежим воздухом. Не сутулься, Полина, спину держи!» Из распахнутых соседских окон доносилась печальная мелодия прогноза погоды – "Manchester et Liverpool", воздух был напитан смесью запахов цветущей акации и жареных пирожков, из частного сектора неподалёку вполголоса кричали петухи. Низко-низко в закатном небе висели Большая медведица и Кассиопея, мир вокруг казался древним и душным.

Я получила паспорт всё с той же фамилией. И теперь моей целью было – уехать. Вырваться из города смерти, стыда и страха. Туда, где дети не рождаются без памяти и не умирают, не успев расправить крылья. Туда, где мир прекрасен и справедлив, а самое главное, широк настолько, что не приходится беспокоиться, что там скажет сосед, и как быстро сказанное облетит весь город, забивая пылью сплетен каждую щёлочку и закоулок. Туда, где меня никто не знает, и где я смогу начать жизнь с чистого листа! Что значит «с чистого листа», я толком не могла объяснить даже самой себе, но была уверена, что почему-то смогу начать чувствовать себя по-другому – свободней, раскованней и смелее, а все свободные люди обязательно счастливы.

Всё, что нужно сделать сейчас для этого – поступить в хороший, нет, в самый лучший университет. И я поступлю, обязательно! Надо только подтянуть математику – обязательный предмет для всех технических дисциплин. После шахмат, которые я не бросила и продолжала посещать занятия во Дворце спорта, меня потянуло в сторону техники, хотя хорошая память позволяла добиться успехов и в гуманитарных науках. Но там надо было много зубрить, это скучно, а мне больше нравилось решать задачи. Каждый раз, найдя правильное решение, я радовалась своему маленькому успеху: ощущая в эти секунды невероятный прилив сил, я вставала из-за стола, потягивалась, разминая все мышцы и косточки, и подходила к окну, вглядываясь в вечернее небо. Я воображала себя инженером-исследователем или учёным в морозно-белом халате, и картинка эта мне очень нравилась.

Я уверенно шла на золотую медаль, а это значило, что при поступлении мне придётся сдавать только один профильный экзамен. На технические специальности это были математика или физика. А в некоторые ВУЗы медалистов зачисляли вообще без экзаменов. Моей целью (не без помощи мамы) стала Москва. Из небольшого аэропорта Тушинска три раза в неделю туда летали самолёты. Считалось, что аэропорт построили для ближайшего областного центра, но все понимали, что важен совсем не он. У нас был даже целый «лётчицкий» квартал – там жили пилоты и другие сотрудники аэропорта. Только в этом квартале располагались четыре девятиэтажки-свечки Тушинска, единственные в округе. Каждый подъезд имел выход на открытую лоджию, где жители сушили бельё или ставили коляски и велосипеды, а мы с Катькой любили, догуляв по вечерам до «лётчицкого», подниматься на верхний этаж, выходить на лоджию и наблюдать взлёт и посадку самолётов на фоне заката. Я мечтала, что совсем скоро белый авиалайнер унесёт меня в красивую светлую жизнь, Катька мечтала, что выйдет замуж за лётчика. Она постоянно крутилась в местах проживания лётного состава, знакомясь с местными детьми. В квартале уже имелись молодые лётчицкие династии, и можно было видеть отца и сына, в красивой синей форме и фуражках, идущих по утрам на работу. Правда, мама мне говорила, что женятся лётчики преимущественно «на своих» – стюардессах или дочерях других лётчиков, но Катька не теряла надежды. В отличие от меня, она была активной и яркой, густо подводила карие глаза и брови, и медные свои волосы украшала разноцветными заколками и гребнями. А я по-прежнему носила серое и белое, без затей собирая волосы в «хвост». Иногда, на демонстрации или на школьные дискотеки, куда я раньше захаживала, высматривая Орлова, Катька завивала мне распущенные волосы плойкой и поливала лаком, добиваясь устойчивых крупных локонов.

– Польчик, ты красотка! – уверяла меня Катька, пальцами расправляя волосы на моих плечах. – Когда ты уже перестанешь дурить и займёшься внешностью?

Так же говорила мне и мама, только я им не верила. В зеркале я видела крупный нос с чёрными точками, настороженный взгляд серых глаз и редкие бесцветные брови, которые приходилось выщипывать, чтобы придать хоть какую-то форму. А самое главное – на меня не обращали внимания мальчики. В классе, где все уже давно, казалось бы, привыкли друг к другу (и к моей фамилии тоже), в последний учебный год произошла словно бы вспышка романтики. Мальчики писали девочкам записки, приглашая в летний кинотеатр, караулили за углом школы, чтобы предложить проводить до дома, звонили, чтобы быстро выпалить «ты мне нравишься», всё ещё стесняясь сказать это, глядя в глаза. Мне не писали и не звонили. Я была благодарна за то, что меня оставили в покое, прекратили смешки и подколки, но всё чаще томительная досада сжимала мне сердце. Подружиться с мальчиком, пусть даже без романтики, а просто вот так, как с Катькой, было моей тайной мечтой. Но до сих пор мальчики представлялись мне только угрозой, источником возможного позора, и как бы сильно меня ни тянуло к общению с ними, я продолжала вести себя замкнуто и ходить с надменно поджатыми губами. Хотя мне очень хотелось встретить друга, товарища, лучше бы симпатичного, но не обязательно, главное – чтобы человек был хороший! С гравюры на стене комнаты укоризненно смотрел на меня лорд Байрон, и я показала ему язык: синица в руке лучше, чем Орлов где-то в небе.

Однажды на прогулке к нам с Катькой подбежал Серёга Литовцев из параллельного класса.

– Девчонки, есть две копейки? Надо срррочно позвонить из автомата!

У него была открытая улыбка и низкий протяжный голос. Раньше я никогда его не слышала. «Симпатичный!» – мелькнула мысль, что заставила меня резво достать из сумки и вытряхнуть кошелёк на его ладонь.

– Я отдам, – Серёга сгрёб всю мелочь и подмигнул мне, заставив покраснеть от внезапного внимания, – вы идите, а я догоню.

Через несколько минут он выпрыгнул откуда-то сбоку на дорожку перед нами.

– Полина, ты меня прросто спасла. А то бы ждали меня вечером ррразборки с брательником! – весело сказал Серёга. Кажется, ему очень нравилось рычать, дурачась.

– А ты откуда знаешь, как меня зовут? – я глупо хихикнула.

– Я всех знаю. А классных девчонок – особенно. Куда это вы, барышни, направляетесь? Ррразрешите присоединиться?

И он втиснулся между нами с Катькой, подхватив обеих под локти. Мы засмеялись, начали толкаться боками, перекидываясь пустяковыми фразами, и так втроём гуляли ещё пару часов, после чего Серёга вызвался нас проводить. Сначала до Катькиного дома, где она многозначительно пошевелила бровями за его спиной, как бы намекая мне: «Действуй!» А потом мы стояли с ним под окнами уже моего дома, стояли долго, и он рассказывал анекдоты и байки из школьной жизни, а я жеманно прикрывала ладошкой рот: «Да ты что?!», округляла глаза, и совершенно неприлично похохатывала над его шутками. Наскоро написав на его ладони номер телефона, я уже в темноте забежала домой, и едва разувшись и закрыв дверь своей комнаты, плюхнулась на стул, прижав ладони к разгорячённым щекам. Что я наделала? Как я могла так забыться? Я же вела себя как вульгарная девка! Серёга подумает, что я просто шалава, которая с первым встречным готова чуть ли не обниматься и соглашаться на всё! Боже, какой позор. Я потеряла контроль и лицо. И это надо непременно исправить.

Серёга позвонил мне на следующий день, и сразу предложил вечером встретиться: вчера было так весело! На что я проскрипела отрепетированную фразу:

– Сергей. Я считаю, что мы ещё мало знакомы. Поэтому можем сегодня поговорить по телефону. А дальше посмотрим.

– Эй, ты чего? Не в настроении? Ну, ладно, я позвоню завтра.

Он бросил трубку, а я сидела весь вечер в комнате вместе с отвернувшимся от меня в сторону Байроном. Меня раздирали сомнения. Мне и правда было весело и приятно болтать с Серёгой. Но разве я могу ему вот так сразу начать доверять? У него репутация бабника. Человека, который с лёгкостью подкатывал к девчонкам, зная, что нравится им, и даже целый год дружил с одноклассницей Асей Штейнбах. Он ведь может потом всем рассказывать, как легко меня окрутить и какая я чунька смешливая. И начнётся опять… Будут говорить, что «мы так и знали, по Сеньке – шапка, по Польке – её фамилия». Этого я не хочу. Да и не выйдет у меня ничего с таким парнем. Мы слишком разные. Вот Катька ему подойдёт. А может, он через меня хочет к ней подобраться? Ну, уж нет.

– Привет, ты как? Оклемалась? А то вчера такая бука была, словно подменили! – загудел басовито в трубку позвонивший назавтра Серёга, – гулять-то идём?

– Я же сказала. Мы ещё мало знакомы.

– А, я кажется понял. Я подумал сперва, что ты классная весёлая девчонка, на которую что-то нашло. Но, похоже, ты сейчас настоящая. Что молчишь? Угадал? Ну, раз так, то покеда. Больше не позвоню.

Услышав гудки отбоя, я положила трубку и заколотила кулаками об стену, зарыдав.

Так закончилось, не успев начаться, моё единственное романтическое приключение выпускного класса. И теперь оставалось только учиться. В этом городе уже не случится для меня ничего хорошего. Вот когда я уеду, я стану другой. Просто потому, что мне нечего будет бояться. И тогда всё получится! Кстати, Орлов тоже уехал, выбрав для себя самый простой вариант – Сибирский технический университет. Этот универ готовил кадры в том числе по договору с нашим Комбинатом, поэтому в Тушинске была выездная приёмная комиссия и не надо было лететь в Сибирь для поступления: на некоторые факультеты принимали экзамены прямо в городке. Все хорошисты, не до конца уверенные в своих силах, и все троечники, желавшие попытать удачу, подавали документы в этот универ. Ещё туда оформляли целевое обучение для детей сотрудников Комбината. Поэтому по осени в далёком сибирском студгородке то и дело мелькали загорелые лица тушинских выпускников. Матери собирали коллективные посылки для студентов и передавали с оказией, через командировочных или родителей-отпускников. Почему туда подался Орлов? Ну да, он не был круглым отличником, но по слухам учился вполне хорошо. Может, он очень хочет вернуться и работать после ВУЗа на Комбинате? Или ему понравилась будущая специальность, на которую учат только там? Я читала в справочнике, что в универе постоянно открывались новые современные направления. А может, он поехал вместе с другом? Так тоже бывает. Я вот планировала поступать в один ВУЗ вместе с Леной, моей давней подругой по переписке. Лена изнывала в горном посёлке, считая дни до выпускного, наверное, больше меня. И она тоже всё время отдавала учёбе, потому, что могла рассчитывать только на себя, и потому, что посёлке всё равно больше нечем было заняться. В письмах мы обсуждали московские ВУЗы, вырезали статьи из газет и пересылали друг другу любые новости, чтобы сделать самый важный свой жизненный выбор. Наконец, мы остановились на главном университете страны – МГУ, физический факультет. Тем более, что там экзамены принимали в июле, раньше, чем во всех остальных ВУЗах, поэтому был дополнительный шанс подать документы куда-нибудь ещё в случае провала. Мы встретимся в Москве заранее, чтобы поселиться на абитуру в одной комнате. А потом, а потом… Лена писала, что дальше нельзя загадывать, а то не сбудется. У нас есть чёткий план, и мы будем действовать. С последней фотографии Лены, которыми мы обменивались ежемесячно, смотрела высоколобая девушка с прямым тонким носом, задумчивыми глазами и губами сердечком, похожая на какую-то актрису с обложки журнала, а не на будущего учёного-физика. Конечно, на её фоне я буду смотреться размыто, но я уже привыкла быть на вторых ролях, мне даже нравилось выступать всегда позади Катьки, потому что в тени безопасней. Если надо – можно шагнуть вперёд, а иногда лучше уйти незамеченной.

Июнь выпускного класса выдался особенно жарким. Мама полностью освободила меня от домашних дел, и я сидела над учебниками, не выходя из квартиры целыми днями. Я уже не боялась и не переживала, потому, что выучила все билеты наизусть, а предполагаемые задачи были мне по силам, ведь я готовилась по серьёзным учебникам. Папа помогал мне разбирать сложные темы, иногда мы засиживались на кухне до часу, а то и до двух ночи.

Накануне экзамена по алгебре я зашла в школу, чтобы на всякий случай уточнить расписание и поболтать с кем-нибудь из одноклассников: надо было немножко расслабиться и переключиться. Катька сидела дома с зубной болью и жаловалась по телефону, что не может сосредоточиться: «Ох, я не знаю, как буду сдавать, лишь бы не двойка!» Катька давно определилась, что пойдёт прямиком в Тушинский Политехникум учиться на товароведа. С её слабеньким аттестатом на большее не приходилось рассчитывать. Да и уезжать подруга не собиралась, для полного удовлетворения жизнью ей нужен был только жених из «лётчицкого» квартала. Я прогуливалась по коридору, рассматривая портреты русских писателей, развешанные по стенам, и заранее прощалась мысленно с каждым: вдруг потом не успею? Всё-таки эти стены мне стали родными, и скорое расставание щемило сердце. Наверное, первое время я буду скучать. И по школе, и по одноклассникам, и, конечно, по Катьке. Но, как говорила мама, с глаз долой – из сердца вон, и моя новая прекрасная жизнь меня вылечит от тоски и грусти. Как сильно я буду скучать по маме? А по отцу? Не выйдет ли так, что я не смогу без них справиться?

В этих раздумьях я дошагала до лестницы, где наткнулась на завуча Марину Леонидовну.

– Поля, здравствуй. Как твои дела? – спросила она участливо. – Готовишься?

– Здравствуйте. Конечно! – ответила я.

– Уже выбрала, куда поступать будешь? Вспомнила, ты говорила, что в Москву. Но что, если медали не будет? Ты подумала о подстраховке? Я бы порекомендовала тебе присмотреться к новому факультету информатики Сибирского универа. Выездная комиссия включила его в перечень принимаемых у нас здесь…

– Да зачем мне это? – я прервала её довольно бесцеремонно. – Вы же сами говорили, что это не мой уровень, что я достойна большего, и мне надо обязательно ехать в столицу. Вы же сами подписывали рекомендацию на медаль!

– Да, всё так… Но я подписывала рекомендацию не только тебе. Ещё и Наташе Черных .

Я замерла, не в силах поверить услышанному. Да, Наташа была прилежной ученицей, шелестевшей ответами у доски так тихо, что слышно её было не дальше учительского стола и первой парты. Да, в журнале напротив фамилии Черных стояли преимущественно пятёрки. И да, я не обращала на неё внимания, потому, что никак не предполагала конкуренции за медаль.

– А что, разве не может быть две медали? – спросила я, пытаясь унять нараставшую дрожь в подбородке.

–Ты не волнуйся, – сказала Марина Леонидовна, – готовься спокойно, просто имей в виду, что может быть всякое. По медалям существуют квоты. Их выделяют несколько штук на город, и потом комиссия ГОРОНО обсуждает всех претендентов. Мы не знаем сами, сколько выделят в этом году. Просто бывало, что хватало не всем.

– Но разве это возможно? – спросила я. – Если два человека ответили одинаково хорошо?

– Совсем одинаково не бывает. Смотрят на всё, даже на запятые в письменных ответах по математике. Я предупредила тебя, чтобы ты не расслаблялась, не торопилась сдавать решение, а несколько раз проверила свою работу. Оформление должно быть безупречным! Математику – первый экзамен – всегда проверяют особенно строго.

– Но ведь не может быть такого, чтобы поставили четвёрку за правильные решения и ответы на все вопросы! – я продолжала зачем-то упираться.

– Может, – сказала Марина Леонидовна, – и бывали случаи. Есть такое понятие – формальная часть. Вот по этой формальной части могут снизить отметку. Помнишь Свету Волкову? Из выпуска на два года раньше. Ей тогда медали не досталось именно поэтому.

– Завалили?

– Не груби, пожалуйста. Я вообще не должна тебе всё это рассказывать, но ты хорошая добрая девочка, и я хочу тебе хоть как-то помочь.

Я покраснела, вспомнив, как плакала на похоронах сестры Марины Леонидовны, и как потом помогала на поминках, зайдя отогреться и просохнуть после промозглого быстрого прохода по раскисшей октябрьской листве.

– И вот ещё что, Полечка, – сказала Марина Леонидовна, озабоченно всматриваясь в моё лицо, – как бы ни случилось – не сдавайся. Ты обязательно должна поступить сразу, в этом же году. Хоть куда. Поступить и уехать. Нельзя терять год, это бывает критично. Мало того, что можно всё подзабыть, могут и обстоятельства поменяться, может случиться, всё, что угодно. Взять ту же Волкову. Не поступила, устроилась в Гастроном наш на кассу, а потом – землетрясение, и так нелепо придавило её старым упавшим шифоньером.

– Ох! – я всплеснула руками.

– Теперь вот только лечение да реабилитация, какая уж там учёба. Так и застряла здесь, а такая способная девочка. Ну, давай, Поля, готовься, настраивайся. До свидания.

На ватных ногах я добрела до дома. Такого я не ожидала. Даже не думала, что это возможно – не получить медаль из-за какой-то формальной части. Из-за какой-то одной запятой! Не по русскому, а по математике! Конечно, я раньше слышала, как оставались без медалей блестящие отличники, но думала, что всё справедливо, и они допустили ошибки на финише, не смогли совладать с волнением и ответить на каверзный вопрос. А получается, это лотерея? И кому дать медаль, решает комиссия?

– Папа, а ты знаешь Черных? – спросила я вечером. – Отца нашей Наташки.

– Кто ж его не знает, – усмехнулся папа, переворачивая на сковороде ароматные свиные котлеты, – парторг Комбината.

– Большая шишка, начальник?

– Да уж, большая. Шишка не шишка, а заноза та ещё. Как вопьётся! Хорошо, что я беспартийный, а друзья говорят, что порой спасу нет от него.

– Серьёзный человек, знает своё дело, – подключилась мама, – понятно, что не всем нравится, когда с них спрашивают, ну так ты не увиливай, отвечай!

– Галь, тебе не идёт, когда ты лозунгами, – сказал папа, улыбнувшись, – у тебя лицо становится, как у артистки Бурдюковой. Ну-ка, расправь брови!

– Да ну тебя, Юрка, где я, и где Бурдюкова! – мама устало махнуло рукой. – Просто Черных – человек ответственный, ему положено, он и присматривает. Поль, а ты-то чего про него?

– Наташка Черных тоже идёт на медаль.

На кухне воцарилось молчание. Только котлеты потрескивали на сковороде слабыми выстрелами мясного сока.

– Следовало ожидать, – наконец выдавил папа. – Но ведь она тоже хорошо училась?

– Вот именно, что хорошо, – сказала я, – просто хорошо. Я даже не обращала внимания. А тут по отметкам смотрю – а Наташка в отличницы выбилась!

– Ну, значит выбилась. Ничего не поделать.

– Я сегодня встретила завуча, и она сказала, что медалей может на всех не хватить.

Мама отложила в сторону нож, которым резала огурцы для салата, и начала раскладывать салат по тарелкам, как ни в чём не бывало.

– Вот зачем ты раньше времени начала? Всё будет нормально. Ты блестяще сдашь все экзамены и получишь медаль. Про Наташку не думай, думай всегда про себя.

– Мама правильно говорит, не отвлекайся сейчас на других, – сказал папа, водрузив сковородку с урчащими котлетами посередине стола, – Наташка-дурашка или ещё какой Ванька-встанька, нам сейчас не до них, когда у нас такой праздничный ужин: котлеты по-африкански!

– Почему по-африкански? – засмеялась мама.

– Потому, что подгорели! – папа подмигнул, и мы захохотали уже все хором.

Только скоро мне стало совсем не до смеха, когда на вручении аттестатов за медалью выходила Черных. Мне поставили четвёрку по алгебре, потому, что я написала «площадь криволинейной фигуры». И хотя это тоже был допустимый вариант, более точная формулировка – «площадь криволинейной трапеции». И, конечно, эта формулировка красовалась в Наташкином ответе. Мне не хотелось опускаться до сплетен, мол, Наташка ходила переписывать ответ на дом к директору школы, и я гордо пресекала любые попытки разговоров со мной на эту тему. Я не могла обсуждать это даже с Катькой, что возмущалась несправедливостью повсеместно, объявив Наташке открытый бойкот. Я запиралась в комнате и не открывала родителям, робко стучавшимся в дверь: «Поля, ну ты хоть поешь! Я тебе здесь тарелку поставлю!» Моё сердце опять пульсировало в районе «солнечного сплетения», мне не хотелось дышать, и я опять зачастила на похороны.

Я неудачница. Дело не только в фамилии. Этот мир просто не любит меня. Если бы не родители, которым я не хочу сделать больно, я бы выпрыгнула в окно. Или с лоджии девятиэтажки: прощальный полёт белой чайки, что взлететь не смогла, а просто свалилась. Даже в смерти я казалась себе нелепой. И я представила эту сцену так ярко, и так горько зарыдала, шагая за портретом покойного начальника овощебазы, который вместе с медалями и орденами на красных подушках несли седовласые ветераны, что молчавшие до этого женщины в траурных платьях по бокам от меня хором завсхлипывали, запричитали:

– Не ценили мы его, Степана нашего Ильича! А ведь хороший человек был, хоть и любил слово матерное!

На выпускной я не пошла. И мне было безразлично, какие хорошие там про меня слова говорили.

– И все ребята, и учителя! – рассказывала потом Катька. – А Леонидовна аж прослезилась, когда сказала, что Поля – лучшая ученица из всех, на её памяти. А с Наташкой никто не общался, даже Ирка, её соседка по парте, потом откололась и с нами гулять пошла. И все говорили – несправедливо! Тебе просто страшно не повезло.

Я слушала Катьку и думала только об одном: уехать. Этот город не только убивает людей, он убивает надежду. Мне надо срочно отсюда уехать. Но только наверняка, потому, что промедление может быть критично.

На следующее утро я подала документы в Сибирский технический университет на факультет информатики.

Глава 5. Две селёдки за богемское стекло

Новосибирск, куда я приехала на учёбу, был серым, пыльным, хронически похмельным местом, где обитали, казалось бы, сплошь низкорослые потомки вынужденных переселенцев. И здесь очень холодно. Холодно почти всё время, холодно так, что приходится непрерывно шевелить онемевшими пальцами ног и пощипывать себя за леденеющий кончик носа. Холодно в лекционных аудиториях, где северный ветер выбивает ватный уплотнитель из щелей оконных рам и врывается в помещение, проверяя все углы и злобно покусывая за руки студентов, закутанных в шарфы и шали. Холодно в неотапливаемом «Икарусе», на котором десять минут ходу от универа до общежития, но пока дождёшься на остановке, успеваешь околеть до полусмерти. Холодно в коридорах общежитий, где разбитые окна на этажах лишь частично заделаны фанеркой, оттого верхнюю одежду можно снимать только зайдя в комнату, да и в ней тоже без тёплого халата, шали и шерстяных носков долго не высидишь. На первом курсе мы с соседкой по комнате по незнанию не заклеили окна, и опомнились лишь тогда, когда после ударившего внезапно двадцатиградусного мороза они покрылись толстым панцирем серого льда. Нам пришлось потом завешивать их одеялами, перекрывая доступ не только стуже, но и дневному свету: зимнюю сессию мы тогда провели в сплошном сумраке, быстро перестав отличать день от ночи. Поэтому на втором курсе мы купили круглый рефлектор с открытой спиралью. Но его нельзя было включать надолго: от нагрузки выбивало пробки на этаже, а ещё начинала болеть голова от отсутствия кислорода. А потом я привыкла ходить всё время в многослойной одежде, снимая носки и колготы только согревшись перед сном под пуховым одеялом, вывезенным из дома вместе с двумя чемоданами тёплой одежды. Мне купили норковую шапку, дублёнку из мягчайшей ягнячьей кожи и три пары зимних сапог. Мама и тётя Рая вязали тёплые свитера из ангоры и слали посылки с солнечного цвета вареньем, но этого было слишком мало, чтобы согреться, и я непрерывно мёрзла.