Бездонная яма
***
— Госпожа проводит время с господином Сонье, — отчиталась Берта, склонив голову перед высоким светловолосым мужчиной. Он бесстрастно окинул её взглядом, заведя руки за спину.
— И что же её раны? — грубый голос привел старую кормилицу в оцепенение, и она замялась. — Я два раза должен у тебя спросить?
— Н-никак нет, господин… Раны г-госпожи почти затянулись, остались лишь небольшие синяки и кровоподтёк под глазом, в остальном всё исцелилось прошедшей ночью.
Мужчина переступил с ноги на ногу и прошёл от одного конца комнаты до другого. Его взъерошенные волосы слегка покачивались. Он безмятежно окинул взглядом серых глаз окно, наблюдая, как ветер играл с листьями на деревьях.
— Оно крепнет, — констатировал он. — Оно крепнет и требует жертв…
— Она всего лишь дитя… — тихо произнесла Берта. Мужчина строго посмотрел на неё, сжав челюсть, и она склонилась ещё ниже, чем до этого. — Простите, господин Элрой…
— Оно сожрёт тебя, как только солнце коснётся горизонта. Ты всё ещё думаешь, что оно «всего лишь дитя»? Или хочешь дождаться дня, когда её сущность перегрызёт тебе шею? — Элрой ухмыльнулся, наслаждаясь тем, что эта ничтожная признавала его правоту. А он оставался, как всегда, прав в своих словах.
— Нет, господин, нет… — повторяла Берта, точно в трансе.
— То, что в ту ночь никто не пострадал, — настоящее чудо. Иначе нам бы пришлось придумывать объяснения для четы Сонье, почему их сын сожран и выброшен куда-то в подвал. Думаешь, мне не больно от того, что это моя дочь? У нас нет другого выбора. — Элрой вздохнул, прикрывая глаза рукой. — Если эти люди попросят её голову за то, что она совершила, когда молилась, когда окучивала людей, манипулируя их разумом и заставляя нести ей животных, я не встану на защиту этого… Этой… Этой твари…
Губы Берты сжались, и она прикусила внутреннюю сторону щеки, чтоб не запротестовать.
— Ты должна только следить за ней, Берта, а не строить из себя её мать, — Элрой горько усмехнулся. — Свою она уже сожрала, так что засунь свои чувства куда-нибудь очень глубоко, чтобы она не добралась до них. И не давай сыну Сонье общаться с ней, я не буду повторять ещё раз.
— Да, господин Элрой… Я поняла вас.
Кормилица закрыла за собой дверь, припала к ней спиной и разрыдалась, обнимая себя руками.
***
— Нечего смотреть на меня так. Я с самого начала говорил, что она проклята, но вы, два недоумка, решившие, что стоите выше всей пищевой цепи, проигнорировали меня и всё сделали по-своему! — сетовал Жак, перевязывая спину Гаспару и глядя на него сверху вниз. — Что?
— Замолчи, Жак, — только и ответил ему старший Кьезе.
Пате захотелось добавить ещё парочку отверстий в его тело, но он шумно выдохнул, игнорируя свою злость.
— Где Бад?
— С Абель, — последовал равнодушный ответ.
«Они оба решили довести меня до белого каления, да?» — спросил он себя, делая последний узел и отнимая руки от Гаспара. Мужчина тут же накинул на себя рубашку.
— Что ведьма может сделать такого, чего не смогу я? — ядовито выплюнул Жак, оглянувшись через плечо. Имя небезызвестной ведьмы вызывало в нем тошноту. Гаспар остановился около двери, посмотрев на него в ответ.
— Ты правда хочешь, чтобы я произнёс это вслух, или твоя голова додумает всё сама?
Жак закатил глаза, закидывая окровавленные тряпки в небольшой таз с водой. Конечно, у сумасшедшей девчонки был дар предвидения, куда ж ему до этой истеричной мастерицы?
— Какой ценой, Гаспар?
Кьезе громко захлопнул дверь, оставив его без ответа. Но Жак всё понял, опустил голову и не желал верить в происходящее вокруг него. Значит, чья-то мирная семья сегодня лишится жизни по прихоти этой мстительной дряни… И ради чего? Как глупо.
О чём только думал Гаспар, когда они сбежали, не закончив начатое?
«Что же происходит, а, Бад? Ты взаправду умрёшь?»
***
Руки обхватили горло, тщетно пытаясь остановить кровь. Хрип застрял на полпути.
— Нет!.. НЕТ! НЕТ, БАД! НЕТ! — донеслось до него, и Бад развернулся, чувствуя, как дрожат его губы. Гаспар раскрыл в ужасе рот, не веря в происходящее.
Когда его дрожащее сердце сделало последний удар и дыхание оборвалось, разум провалился во мглу. Он словно утопал в чёрном вязком болоте. Рот наполнился кровью, и он рухнул на колени, видя, как Гаспар, которого Бад прикрыл собой, заметив надвигающуюся угрозу, кинулся на его палача. Щека коснулась ледяной земли, и перед глазами всё перевернулось, носок чьего-то башмака оказался перед ним, но младший Кьезе не почувствовал боли от удара. Он почувствовал только скользкий холод, взявший его за руки, и свет тут же погас для него. Ресницы задрожали, он прикрыл веки.
Он понял, что дышать уже не так необходимо, как требовалось до этого.
Зачем вообще дышать?..
Что только что произошло?..
— Бад…
Зовут.
Его?..
Зачем?..
Разве он может что-то сделать?
Ведь он сделал всё, что было в его силах…
Есть ли вообще в чём-то смысл теперь?
А Гаспар?
Что будет с его братом?
— Какая чистая душа… Такая сладкая… Что я могу предложить тебе за неё? — прошелестел голос над ухом.
Бад подорвался, в ужасе распахнув глаза, и обнаружил себя возле небольшого брода через реку. Он в панике обернулся, ощупывая шею на наличие раны, и, громко и прерывисто дыша, уставился на протянутую деревянную кружку, наполненную каким-то отваром.
Только что…
Это же происходило с ним, нет?
— Абель… — зло прошипел Бад, догадавшись, чьих это рук дело.
— Что? Дурной сон? — спросила его девушка, присев перед ним на корточки. Её волосы в свете потрескивающего костра отливали рыжим, а зелёные глаза смотрели спокойно, может быть, как показалось Баду, лишь едва заинтересованно. Он взял из её рук кружку и вылил весь отвар. Девушка вздохнула. — Придётся ещё один сделать, — посетовала она и отошла к костру помешивать что-то в котле.
— Ты залезла мне в голову, — раздражённо пробормотал Бад.
— А что ещё оставалось делать? Ты не особо сговорчивый, — в её голосе проскользнула обида, и она наполнила кружку ещё раз, медленно направляясь в его сторону. — В этот раз не пролей, смотри, у меня почти ничего не осталось.
Бад потянулся здоровой рукой, взял кружку через рукав и подул на жидкость, стараясь немного её остудить.
— Ещё раз попробуешь узнать… — начал он, на что девушка легкомысленно махнула рукой.
— Да будет тебе, Бад, с кем мне об этом говорить? С деревьями? За последние шесть лет ты первый, с кем я могу пообщаться. Разве ты не помнишь? — Она открыла рот, и Бад поморщился, резко отворачиваясь. Он и вправду забыл, что их первая встреча оказалась весьма печальной для этой маленькой ведьмы.
Бад нашел её в одной деревушке, где простой люд решил немного поглумиться над ней перед расправой. Они отрезали Абель язык, оставив истекать кровью до вечера, чтобы после сжечь на костре. И даже сейчас, когда она общалась телепатически, у неё осталась эта глупая привычка шевелить губами, из-за которой создавалось впечатление, будто с ней в самом деле всё в порядке.
Он чувствовал необходимость в извинениях, но не произнёс и звука в ответ, тогда как она, возможно, привыкнув к его поведению и не ожидая их, сняла влажные бинты с его ладони, внимательно осматривая свежую рану. Бад пригубил отвар и тут же зажмурился от противного вкуса, словно бы разъедающего язык.
— Какая гадость.
— Заткнись и пей, — улыбнулась маленькая ведьма. — Это снимет боль. На некоторое время. И нечего кривиться так, словно я тебе голубиный помёт с водой развела!
— Да по вкусу не иначе, чем так и есть!
Кьезе протёр рукавом уголок рта и перестал дышать, решив залпом выпить отвратительное варево. Раз вкус ему никак не проконтролировать, то хотя бы с запахом можно было что-то сделать. Чуть погодя ему точно придётся прополоскать рот, иначе умрёт не он, а все, кто почувствует это зловонное дыхание. Серьёзно, что она туда добавила?
Бад отставил кружку, протянул руку к Абель, и та обхватила её ладонями, разглядывая рану. С прошлого раза, кажется, она стала ещё больше, словно разрасталась, подобно бурьяну.
— Весьма необычно… И давно твоя рука в таком состоянии?
— Четыре дня. Жак сначала пытался срезать всё, полагая, что это язва…
Ведьма усмехнулась.
— Придурок…
Она подковырнула ногтем край поражённой кожи и поднесла палец к носу, вдыхая запах крови. Тонкие ниточки бровей поползли вверх, сошлись на переносице, и Баду не понравилась её реакция.
— Что ты чувствуешь? — Он не отличался терпеливостью. Ведьма подняла на него испуганный взгляд. — Абель, что ты увидела?
— Ветер перемен подул… — её сухой голос пронёсся в голове Бада. Он вздрогнул, услышав знакомую фразу.
— Жак сказал, что от той девчонки разит…
— Ты же понял, что тебя ждёт, — резко перебила она его. — Она сказала тебе и сказала достаточно прямо, — за возмущением последовало недолгое молчание. Она сощурила свои зелёные глазки-искорки и оскалилась, пихая Бада в бок. — Ты… Зачем ты пришёл? — спросила она и тут же помахала рукой в знак протеста, отворачиваясь от него и глядя прямо перед собой. — Нет! Не говори, я уже знаю, что ты хочешь сказать! Этому не бывать! Она несёт хвору, земля под ней вся сгнила, Бад, и ты тоже в скором времени!..
Её руки коснулась рука Бада.
— Абель… — осторожно, чему он сам удивился, начал тот, но девушка упрямо замотала головой. Слёзы наворачивались на её глаза, и она отказывалась верить в то, что увидела, в то, что она должна была услышать прямо сейчас.
— Нет, Бад, я прошу тебя… — настаивала маленькая ведьма, чувствуя, как от бессилия начинает задыхаться. — Не нужно… Что угодно, я даже платы с тебя в этот раз не возьму! Пожалуйста! Просто… Просто уйди!
На секунду, какую-то жалкую секунду, Кьезе заколебался. Она обернулась к нему — разбитая, утратившая своё озорство, словно неминуемая смерть угрожала не ему, а ей. Одну секунду он мешкал и после сказал:
— Ты сказала, что вернёшь долг.
— Эта девица сродни чуме, Бад! Чуме! — Абель упала ему в ноги, прижимая голову к носкам его ботинок, и ведьмин вой пролетел по округе, будоража птиц. Природа отозвалась на её терзания, сильным ветром колыша верхушки высоких сосен.
— Любой ценой, — настаивал Бад. — Я спас тебя!
Она вскинула голову, раскрыв рот, и замычала в ответ.
— Она придёт за тобой! Её кровь уже течёт в твоих жилах, Бад! Она зовет её.
Голова Абель вновь упала, и ведьма стала биться в истерике, катаясь по грязной земле. Бад схватил её за плечи, хорошенько встряхнул и заставил её посмотреть в его глаза. Они налились кровью, и он заговорил, теряя остатки терпения:
— Приди в себя! Из-за тебя в любой момент может начаться бедствие!
Девушка замерла в его руках, всхлипнула, и тяжелый выдох забрал с собой тучи, собравшиеся над их головами. Бад опустил ладонь ей на спину и утешающе погладил.
— Ты же Данте, Абель… Ты должна что-то об этом знать. Я не могу умереть из-за какой-то девчонки. — Он обнял её и зарылся носом в рыжие волосы, вдыхая аромат хвои, исходящий от Абель. Она всё ещё плакала. — Её мать… Жак сказал, что она могла быть твоей дальней родственницей…
— Я не знаю… Я никогда не интересовалась историей моей семьи… Хотя какая это может быть семья? Они продали меня больше века назад за пару мешков зерна… — В виски ударила тупая боль, и Бад поморщился, ощущая горечь от слов маленькой ведьмы, разносящихся в его голове. Абель отпрянула от него, с досадой прикусив нижнюю губу. — Прости меня… Но я умру, если сделаю то, о чём ты просишь. Она проклята, и то, что сидит внутри неё, отравляет как тебя, так и её.
— А яд? — попытался ещё раз Бад. — Может, отравить её?
— Она сама — яд.
— А если…
Она покачала головой, опуская зелень глаз.
— Ты умрёшь, Бад. Девчонка заснёт, и её глаза найдут тебя. Кровь подскажет. Это чудо, что она ещё не убила тебя!
— Это заслуга Гаспара, — фыркнул он, отворачиваясь от Абель.
Как досадно…
Из-за чёртовых золотых монет так нелепо нарваться на саму Смерть…
Бад приложил кулак ко лбу, изредка стуча им по голове.
Как же так?
И что ему теперь делать?
Неужели нет никакого выхода?
Кулак остановился на полпути.
— Ты сказала, глаза найдут, когда она заснёт… — повторил за ней Бад. — А если… Если она никогда не заснёт? — Он обернулся к Абель. — У меня будет время обмануть Смерть?..
***
Джине не спалось. Она перевернулась с одного бока на другой в надежде найти удобную позу для сна. Казалось, она не отдыхала целую вечность. Что её тревожило? Что так сильно удерживало её рассудок, не желая отпустить в сладкие объятия Морфея? Она рассерженно выдохнула, запустила пальцы обеих рук в волосы и взъерошила их, мучительно взвыв.
Ссадины больше не тревожили. Давид сказал, что на ней всё заживает, как на собаке, и Джина недовольно надула губы на такое заявление. Теперь друг сравнивал её с… Бенилом? Великолепно. Того гляди, он поговорит с Бертой, чтобы та подавала ей еду в миске на полу у кровати.
Господи, чем только забита её голова?..
— Джина… — прошелестел голос вблизи, и девушка резко отняла от себя руки, распахнув глаза.
— Здесь кто-то есть? — чуть привстав, спросила она.
Из открытых окон подул холодный ветер. Шторы возмущённо зашелестели, и Данте поёжилась. Наверное, показалось…
Она опустилась обратно, закинув руку за голову, и вздохнула, прикрыв глаза. Была ли вообще разница — с открытыми она глазами лежит или с закрытыми? Иногда ей казалось, что лучше бы её глазницы и вовсе оставались пустыми. Тогда бы не приходилось думать ночами о том, что, возможно, когда-нибудь у неё будет такая же возможность видеть, как и у всех остальных.
«До чего же обидно…»
— Джина…
Данте подскочила, хватаясь за край одеяла.
— Кто здесь? Скажи, кто ты! — взвизгнула она, подбирая под себя ноги и оборачиваясь то влево, то вправо. Тихий смешок коснулся её ушей, и она вновь обернулась, ощущая себя в ловушке.
Весь дом спал.
Даже если бы она сейчас подняла шум — вряд ли кто-то окажется здесь достаточно быстро, чтобы защитить её.
А отец… Он и в обычное время обходит стороной её комнату. Но знал ли об этом тот, кто был около её кровати?
— Я-я закричу, — предупредила Джина ночного гостя. Но в ответ раздался хохот, и она вжала голову в плечи, чувствуя, как страх объял её со всех сторон. — Кто-то придёт… Кто-то об-бязательно придёт…
— Я не враг тебе, Джина, — шепнули ей на ухо, и девушка прикрыла его ладонью, пока голос не зашептал тут же в другое:
— Ты должна доверять мне…
— П-почему?..
— А ты открой глаза, дитя, — довольно протянул неизвестный. Данте зажмурилась сильнее.
Что же это?
Кто это?
Неужели Господь услышал её мысли о том, что ей не нужны глаза, и теперь пришёл, чтобы забрать их?
— Не хочу, не хочу, — безостановочно бормотала она. — Я была не права, п-простите меня, я не хотела думать об этом так…
— Давай… Тебе понравится… — подначивал незнакомый голос.
Джина замотала головой, веря, что всё это происходит не с ней, как вдруг что-то прохладное и влажное коснулось её щеки. От страха она запуталась в своих конечностях, пытаясь избавиться от неприятного ощущения, толкнула туда, где должен был находиться ночной гость, запоздало поняла, что того там нет и, коротко вскрикнув, полетела на пол.
Потирая ушибленную поясницу, Джина зашипела и неосознанно раскрыла глаза, тут же прикрываясь от яркого света, бьющего в лицо. Расплывчатые очертания приняли резкую форму, и она ошарашенно уставилась на горящую свечу. Нижняя губа задрожала, и она прикоснулась к ней такой же дрожащей рукой.
— Я-я-я-я… — как заведённая шептала она, не веря в то, что теперь видела.
Она видела всё — от деревянных расписных тумб до стола около окна и огромного книжного шкафа с собраниями её любимых писателей, которых ей читала перед сном Берта. Она перевела взгляд в противоположную сторону, натыкаясь на портрет своего отца. Джина бы и не подумала о том, что статный человек на полотне — её отец, если бы однажды не попросила кормилицу рассказать, каким он был. Девушка, точно заворожённая, поднялась на ноги и не спеша подошла к картине, коснулась изображённых светлых волос. Мужчина смотрел вперёд строго и собранно.
— Как… К-как это возможно? — сглотнув, прошептала Данте.
Перед ней было такое обилие красок и предметов, о названии которых она только могла спрашивать, прикасаясь ко всему, что было к ней близко.
Она не верила.
Как?
Разум играет с ней?
Или, может быть, она спит? Она ущипнула себя для пущей уверенности, поморщилась и съёжилась, чувствуя сквозняк, гуляющий мимо её голых ступней.
«Постойте-ка…»
Джина обернулась, бегая глазами по комнате в поисках ночного гостя. Но ни в кресле, ни рядом с кроватью, ни под ней, ни за окном, выходящим в сад, его не оказалось.
— Меня ищешь? — прошептал на ухо язвительный голосок. Джина отскочила в сторону, прикрыв ладонью ушную раковину.
«Но ведь… Мне же сейчас это не послышалось?»
— Хм… Нет, думаю, нет, дитя, — тут же последовал ответ.
— Где ты? Г-где? — Испуганная, она не знала, куда себя деть.
— А ты подойди, не бойся… Я здесь, возле тебя, совсем близко, — продолжал незнакомец.
Голос его словно застрял в голове Джины. Она оглядывалась, точно жертва, загнанная в угол, и, когда в поле её зрения попала последняя книга, которую ей читала Берта, тяжёлый и толстый том, Джина бросилась к ней и тут же схватила.
— Где ты? — вновь спросила она.
— Да здесь же, подойди… Видишь, рядом с тобой есть зеркало.
— Зеркало?
Частые смешки, которые издавал её ночной гость, уже порядком начинали раздражать.
— Моё упущение, как же быть?.. — насмешливо протянул неизвестный. — Справа от тебя есть вещь, в которой могут отражаться другие вещи, ты видишь?
«Не понимаю… О чём он говорит?»
— Справа от тебя! Подойди к стене! Ты испытываешь моё терпение! — гневно проскрежетал незнакомец, и Данте от неожиданности подпрыгнула, но сказанное сделала.
Она встала напротив стекла, за которым стояла светловолосая девушка, склонила голову на бок и стала рассматривать её. Та повторила за ней движение в точности. Джина подошла ближе и вгляделась в её лицо. Кожа гладкая, волосы всклокочены, глаза светлые, и в них какой-то яркий ободок. Она прикоснулась к щеке, ведя вдоль по линии челюсти. Снова повертела головой, разглядывая себя, и тут девушка за стеклом остановилась: Джина махнула ладонью, но её отражение упрямо глядело в ответ, не меняя положения:
— Наигралась? — усмехнулось отражение, и Данте вскрикнула, пятясь назад. — Не пугайся…
— Кто ты? — прикрыв рот ладонью, спросила Джина. — Кто ты? Почему у тебя моё лицо?
Тяжёлый вздох, полный разочарования, раздался возле Джины. Она всё ещё находилась в оцепенении, веря и не веря в то, что увидела.
— Как много вопросов… — недовольно поцокало отражение, и этот звук резонировал на фоне её сбившегося дыхания. — Тебе разве не нравится то, что я тебе преподнёс? Я исполнил твою мечту…
— Мою… М-мою мечту?
— Ты видишь, — констатировал её двойник, выглядывая из зеркала.
Он словно бы опёрся на раму зеркала, разглядывая Джину скучающим взглядом. Данте снова шагнула к зеркалу, осторожно, опасаясь любого резкого движения или брошенного слова, но её собеседнику будто и вовсе не было до неё дела.
«Он хочет сказать, что это он что-то сделал, чтобы мои глаза обрели возможность видеть?»
— Ну, а кто ещё по-твоему? — смешок сорвался с бледных губ.
— Но кто ты? — в который раз за ночь спросила девушка.
— Это от тебя больше зависит, дитя, кем ты хочешь, чтобы я был для тебя — другом… — отражение подняло ладонь, а затем повернулось и подняло другую, — или врагом.
«Ничего не понимаю…»
— Всё просто… Если ты позволишь себе заснуть — я не расстроюсь и время от времени буду позволять тебе видеть мир, который ты та-а-ак жаждешь познать. Разве же это не прекрасно?
— Я не понимаю! — взвыла Джина, подойдя вплотную к зеркалу. — Какой тебе прок от того, что я буду спать? И почему ты говоришь о себе, как о мужчине, если у тебя моё лицо? А если… если я не соглашусь? Или у меня не выйдет? Я не могла сомкнуть глаз двое суток!
Ночной гость поднял на неё глаза, и взгляд, каким он одарил Джину, ей совсем не понравился. Она чувствовал исходящие от него волны чего-то зловещего и думала о том, что всё это какое-то сумасшествие.
Подумать только! Она стоит и ведёт беседы с самой собой! Это же точно, абсолютно точно чья-то злая шутка!
— Ты думаешь слишком много, дитя, — покачал головой её двойник. — Попроси у старухи что-нибудь, снадобье, настой валерианы, что хочешь — ты должна заснуть! Не вынуждай меня отбирать то, что ты только что получила. Иначе…
Свет погас для Джины, и она провалилась в знакомый полумрак, в котором жила всю свою жизнь. Но впервые ей стало так не по себе.
— Ч-что это?
— То, что будет с тобой, если ты не пойдёшь мне навстречу, — прошелестел голос сбоку от неё.
Она обняла себя руками, чувствуя, как по ногам тянет сквозняком, и задрожала от холода, так некстати окутавшего её с головы до пят. Спустя несколько секунд она сощурилась, видя приближающийся свет, и протянула руку, пытаясь схватить его.
Комната вновь предстала перед ней, и Данте взглянула в зеркало, но отражение уже не жило своей жизнью. Лишь напоследок легкий шёпот коснулся её ушей, и она свалилась с ног, потеряв сознание:
— Тебе выбирать, дитя.
***
Давид прогуливался с Бенилом по окрестностям. В последнее время вечером становилось прохладнее, и он закутался в тонкую куртку, стащенную у отца. Она не отличалась дорогим и прочным материалом, но хотя бы оставалась настолько велика, что при необходимости можно было бы обернуть её вокруг худощавого тела дважды. Сонье выдохнул в свои ладони, быстро растирая их и стараясь согреть. Он шмыгнул носом и задрал голову, глядя в окна соседского дома. В дальнем всё ещё горел свет.
Значит, Джина ещё не спала…
Давид скромно улыбнулся, подумав о своей подруге. Та не выглядела здоровой для девушки своего возраста, но его всегда поражало в ней то, что при своём увечье Джина всегда находила повод порадоваться. Даже такой мелочи, как почесать Бенила за ухом или бежать от него, совершенно не видя дороги, падать, а после заливаться смехом и отмахиваться от его здоровой туши. Она была светом, таким же тёплым, как само солнце, и Давиду это нравилось. Нравилось просто находиться рядом и поддерживать её.
Бенил резко сорвался с места и помчался вперёд, к дому, лая на всю округу.
— Эй, Бенил! Место! — закричал Сонье, но, не дождавшись правильной реакции, сам сорвался на бег, ругаясь на чём свет стоит. — Чёрт, неугомонное ты животное, а, Бенил! Я пущу тебя на тряпки!
Пёс подлетел к окну Джины и принялся скрестись о стену и напрыгивать на неё. Давид схватил его за ошейник, оттягивая назад.
— Тихо, Бенил, тихо! Ты разбудишь весь дом, Берта на нас места живого не оставит, если застанет! — сетовал Давид, легонько хлопая питомца по голове. Но пёс совершенно его не слушался, воя и вырываясь. — Бенил! Фу!
Сонье поднял глаза, неуверенно заглядывая в комнату подруги, совершенно не понимая, почему пёс никак не мог успокоиться. Джина сидела спиной к окну и что-то делала на полу.
— Джи? — тихонько окликнул он её. — Ты ещё не спишь?
Она замерла и медленно повернула голову, прислушиваясь.
Ставни задрожали, и следом раздался звон стекла.
— Джина?
Давид отпустил ошейник пса и застыл на месте. Скользкий холод мазнул по шее, и волоски на всём теле встали дыбом. Казалось, он даже услышал, как громко сглотнул. Его глаза встретились с глазами Джины, когда та обернулась, вставая с колен и резко срываясь с места в открытое окно. Пёс заскулил, прячась за хозяина.