Дело для двоих. Хроники Воина Силы. Книга 1

Собеседник адвоката замолчал, высматривая в его лице, хоть какие-то эмоциональные реакции. А лицо адвоката выглядело непроницаемым.

– И с кем я должен поговорить, – спокойно, по деловому, спросил адвокат.

Сиделец взял со стола чистый лист и мелко в уголке написал фамилию: «Вершинин». Дал прочитать адвокату и, убедившись, что адвокат прочитал, оторвал уголок, положил в рот, разжевал и проглотил.

– И как вы себе это представляете, – удивлённо спросил адвокат. – Может сразу к Генсеку на приём записаться, – по-ёрничал адвокат.

Подследственный занервничал, лицо побледнело, лёгкая испарина выступила на лбу и руки так сжались, что хрустнули костяшки пальцев. Но он держался и виду не подавал, что ошибся, не на того поставил.

– Простите, я неудачно пошутил, – адвокат искренне пожалел о сказанном. – Не волнуйтесь, я постараюсь найти способ связаться с…, ну сами понимаете. Но, как вы считаете, какой мой интерес в этом деле.

– Когда оговоренная встреча состоится, не зависимо от её результатов, вам оплатят гонорар за всё затраченное вами время в десятикратном размере.

– Ого!, – невольно вырвалось у адвоката.

– И, что бы вам быстрее поверили и убедились в вашей компетенции, скажите или передайте ему одно слово: «Ригель».

9 января 1975 года, 17:40.

г. Москва, Ленинградское шоссе, д. 94.

Я нажал кнопку звонка. Дверь открыла молодая девушка, лет восемнадцати или двадцати. Ни тебе: – «Кто там», ни в глазок посмотреть, просто открыла и всё.

– Здравствуйте, – заговорил я, – я к соседу вашему, в сорок первую, Николаю Никифоровичу, звоню, звоню, а никто не открывает. Вот посылку ему принёс. Не знаете, когда он обычно приходит?

Совсем не ожидал увидеть молоденькую красивую девчонку, в тонком, бессовестно коротком домашнем халатике, черноволосую евреечку с огромными, как блюдца, карими глазами. Согласно документам паспортного стола, которые я запросил у «всезнающей» Информационной Матрицы, в сороковой квартире прописана бабушка старушка и двое мужчин, трудоспособного возраста. И весь мой вступительный монолог, и жалостливое выражение „мордашки”, были рассчитаны на сердобольную старушку.

– Кто там, Наташенька? – послышался старушечий голос, из глубины квартиры.

– Это к соседу, в сорок первую, – ответило кареглазое чудо.

Из-за угла выглянула сухонькая бабулька в цветастом переднике, и с выпачканными в муке руками.

– Здравствуйте юноша, а Коленька должно быть в отъезде. Работа у него такая. А что вы хотели?

– Я посылку ему принёс. Меня зам декана послал вот с этой ношей, – и я показал большую, тяжёлую картонную коробку, перевязанную шпагатом. И демонстративно, с грохотом, поставил коробку на пол. – Простите, рука отваливается, очень тяжёлая.

– Зайдите, молодой человек, и коробку свою заносите.

Это мне и надо. Как я не ошибся в выборе повода…

Девушка, сверкнув прелестными ножками, посторонилась, пропуская меня. Не красавица, но с такой обворожительной женственностью, что у меня аж дух захватило.

– Заходите, – повторила старушка, хотя я был уже в квартире, – рассказывайте, откуда вы, и кто заставил вас таскать такую ношу.

– Я в МИНХе учусь…

– Где, где, – переспросила старушка.

– Московский институт Народного Хозяйства, бабуля, – скороговоркой проговорила Наташа.

– Да, да, – подтвердил я. – Меня зам декана прислал, сказал: «отнесёшь эти книги Николаю Никифоровичу, будет тебе зачёт по диамату».

– Какому, какому «мату», – изумилась бабуля.

– По Диалектическому материализму, – поправила Наташа.

– Продолжайте…– строго сказала бабуля.

– Я вот уже второй раз прихожу, а тут никого…

– Может вы посылку у нас оставите, а когда Николай Никифорович из командировки вернётся, зайдёте и заберёте, – предложила Наташа.

– Ой, спасибо, очень выручите. А можно я ему записку напишу.

– Да, я сейчас…

Девушка скользнула в комнату, а бабуля так и стояла, как под прицелом держала меня своим взглядом.

– Вот пиши, – так мимоходом, девушка перешла на „ты”.

Я написал короткую записку, в которой так же изложил сказанную „легенду”.

– Коробку вот сюда поставь.

И когда я переставил коробку, в мою руку тихонько легла маленькая бумажка, которую я тоже тихо и незаметно опустил в карман.

– Спасибо, до свиданья, – распрощался я.

В подъезде, я развернул записочку:

213 – 71 – 47 НАТАША

10 января 1975 года, 07:15.

Московская обл., г. Химки, проспект Мира, д. 18/5.

– Вставай, Мишаня! – Меня затеребили чьи-то руки.

– А?..

– Вставай поднимайся рабочий народ…, – пропела мама. – Просил разбудить пораньше, вот и не упрямься.

– У-у-у, – очнулся я. – Меня ещё никто по утрам Марсельезой не будил.

– А кто ещё, мог бы тебя будить? – с хитрицой, спросила мама.

– Кроме тебя и бабушки пока никто. А что?, стоит подумать над этим вопросом, – парировал я провокационный вопрос.

Мама, довольно хихикая, улизнула на кухню. А я, отбросил одеяло, упруго поджал колени к подбородку и резко вскочил, добившись от кровати недовольно-жалобного скрипа. Повертел головой, пара наклонов вниз-назад и вбок, сложил руки в замок и крутанулся вправо-влево. Прекрасно! Ничего нигде не болит, ни слабости, ни хронической усталости, даже не верится. Натянул домашние штаны и рубашку, прошмыгнул в ванну.

– Мишаня, ты как всегда - на пробежку, – донёсся из кухни мамин вопрос. И не дождавшись моего ответа, мама продолжила: – У меня сегодня выходной, но пока ты будешь бегать, я тоже убегу, – мама сделала паузу и добавила: … по делам. Вернёшься с пробежки, завтрак на плите. Сосиски в кастрюльке… Тебе к сосискам макароны или вермишель сварить?

– Вермишель…

– Так, что не копайся, – продолжила она, – собирайся сам, и чтобы вовремя стартовал в школу.

Я вышел из ванной и пошёл переодеваться в спортивный костюм, а мама продолжала меня инструктировать, вертясь перед зеркалом и в паузах между фразами нанося помадой последние штрихи.

– Талоны на обед на холодильнике. Я дома буду часам к пяти. Да, ещё! Сменку не забудь.

– Уже в портфеле.

– И справку от врача в портфель положи прямо сейчас.

– Да я с вечера уже положил, когда портфель собирал, не волнуйся.

– Мм… – Мама с сомнением посмотрела на меня. – Портфель с вечера собрал? Это в нашем цирке что-то новенькое. Может, ты ещё с вечера начнёшь и обувь свою чистить?

– Ага, чистить обувь вечером, чтобы с утра надевать на свежую голову, – согласился я.

Мама ещё раз крутанулась у зеркала и запрыгнула в сапожки.

– Ну, пока-пока, до вечера. – Мама обворожительно улыбнулась, и с этими словами, изящно скользнула в открытую дверь.

«Интересно! А куда это мама с утра такой „марафет” наводила. Не ужели на свидание? С раннего утра! Не может быть». – заключил я. И вышел следом.

В тот же день, 08:35.

Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 7.

Поход в школу, для меня, как первый раз в первый класс. Нет! Где моя школа я уже знал, но лёгкий мандраж всё-таки потряхивал. Одно дело память реципиента, другое – собственные воспоминания, знания и ощущения.

Выйдя на улицу, я огляделся и увидел, что Зайка тоже вышла из дома и, по пешеходному переходу, идёт прямиком ко мне. Я приостановился и подождал её.

– Привет.

– Привет, – я поймал себя на мысли, что хочу чмокнуть эту девочку хотя бы в щёчку, но сдержался.

А по натянутому поведению Зайки, понял, что она бы хотела того же самого. Но… Мы шли молча, только изредка поглядывая друг на друга.

Чем ближе к школе, тем гуще становился поток детей. И, что характерно, никаких родителей или бабушек с дедушками. Даже первоклашки идут в школу в одиночку. Никто даже представить себе не может, что такой поход таит для ребёнка какую-нибудь опасность. Слово «маньяк» в этом времени ещё неизвестно. А зря…

С этой мыслью я пересёк порог школы и завертел головой, выдёргивая из памяти реципиента знакомые интерьеры и места.

Школа в реальности оказалась меньших размеров и с более убогой обстановкой, чем подсказывала мне память. Коридоры, казавшиеся немереной длины, укоротились, потолки опустились, на стенах по краске змеятся не замеченные памятью трещинки. Выщербленный кое-где кафель на полу, слабенькое освещение, поскрипывающие дверные петли, потёки и капли масляной краски.

У выхода из гардероба, двое дежурных десятиклассников с красными повязками на левой руке проверяют, переобулся ли каждый в сменную обувь. Я, спускаясь по лестнице, как истинный джентльмен, попытался подать руку Зайке. Она отпрянула, но, через секунду, руку подала. Да-да, – это та самая лестница, на которой я полетел головой вниз. О волшебной ступеньке Зайка и не вспомнила, ну и ладно, будем считать, что это была шутка. Гардероб располагался в подвале, где в страшном гвалте и весёлой толчее производилось переодевание и переобувание. Всем надо побыстрей пройти, протиснуться, переодеться – и наверх, в классы.

Так же молча, переодевшись, погруженные в свои мысли, мы неспешно направились в сторону класса. С двух сторон нас обгоняли мелкие рыбёшки пробегающих мимо школьников младших классов – вот-вот прозвучит звонок. Поднялись к себе, на третий этаж.

И здесь тоже суета, беготня и толчея, но какая-то степенная, повзрослевшая, нет надрывного, выносящего мозг писка малышни. Вот парни играют в слона, а тут девочки прыгают на резиночке, любимой подвижной игре всех девочек Советского Союза тех лет.

Ой! Этих лет! Совсем забыл, где я!

Проходя мимо прыгающих девочек, я вдруг почувствовал лёгкий шум в ушах, как будто попал в зону с резким перепадом давления. Прыгающая девочка, высокая, худая и черноволосая как смоль, показалась мне очень знакомой. Я расслабил свои мысли, давая возможность активизироваться памяти реципиенты, но она упорно молчала. Но и у меня не было никаких вариантов, откуда я её знаю.

Зайка шла рядом, она с любопытством и с настороженностью, искоса, посматривала на меня.

– А ты сильно изменился, – задумчиво произнесла она, когда до дверей класса осталось шагов пять.

– Надеюсь, в лучшую сторону? – я постарался изобразить смазливую улыбку. По виду Зайки, понял – не получилось.

– Да… – как-то неуверенно протянула Зоя. – Пожалуй…

– Что-то не слышно уверенности в голосе. – Я приостановился, пропуская её вперёд, и осторожно спросил в спину: – А каким я был раньше?

– Доброе утро, – поздоровалась, заходя в класс, Зайка и, обернувшись ко мне, ответила с ехидцей: – Наглый, самовлюблённый, взбалмошный мальчишка.

– Доброе утро, – повторил я, переступая через порог, но был прерван восторженными возгласами:

– Ой-ли! Зайка! Неужели это сказала ТЫ! Ему! Прямо в лицо! – Сидящая за ближней к входу партой Юлька Сазонова радостно захлопала в ладоши и подалась вперёд, надеясь в полной мере насладиться намечающейся сценой. Но тут раздался звонок и все рванули на свои места.

Я меланхолично улыбнулся и двинулся первым к своему месту, обдумывая, надо ли как-то реагировать на произошедшее, по пути здороваясь с девушками и пожимая руки парням.

– Привет, привет, привет!.. – В памяти автоматически всплывали имена, фамилии, клички…

Дойдя до своего места, я пропустил Зайку вперёд, к окну, и уселся рядом.

– Спасибо, – прошептал я на ушко девушке.

– За что?

– За наглого мальчишку. Я опять вспомнил забытое… Постараюсь исправиться. Стану как прежде…

– Я тебе так исправлюсь, – громко отозвалась Зайка и замахнулась, что бы хлопнуть меня ладонью по спине. Но, в этот самый момент, в класс вошла „Трошка”, Трошина Раиса Феликсовна – наша классная руководительница и учительница математики, я был спасён. Экзекуция была отложена до следующей переменки.

Зайка девочка не злопамятная, уже через пять минут, её страстное желание поколотить меня, прошло. Она целиком и полностью погрузилась в новую тему по геометрии «Отображение фигур в стереометрии».

В тот же день, 09:00.

Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 7.

Первый урок – геометрия. О, Боже! Я не сидел за школьной партой… дайте-ка посчитать…, кошмар! Больше сорока лет! А за учёбой, как ученик, студент, курсант или слушатель…, тоже, кошмар!, двадцать пять лет! Для начала надо бы освоиться и просто посидеть. Освоился, осмотрелся… Теперь понятно, почему я сижу здесь и рядом со мной Зайка. В кассе стоят совершенно разномастные парты. Мы, я и она, самые высокие в классе. У меня метр восемьдесят семь, у неё, наверное, метр восемьдесят. Нам и парта нужна соответствующая. Так что за обычной партой у нас и коленки бы не поместились. Весь наш рад, правый ряд у окна, это высокие взрослые столы и стулья. А вот в среднем ряду стоят обычные школьные парты, с откидными сидушками. Да мы туда просто не поместимся. Сзади нас сидит Жека с его пассией Валей Молотовой, девушкой тоже весьма высокой, как я успел заметить. Впереди Светка и Дюша, немного поменьше нас, но тоже не коротышки. Остальные наши одноклассники, не примите за оскорбление, – как гномики, среднего и ниже среднего роста. Впереди, за первым столом в нашем ряду, сидят ещё две девушки. В суете, до начала урока, не успел рассмотреть кто это. Вот рядом со мной через проход сидит Лёня Маклаков, с обидной кличкой „Макака” (сработала память реципиента), росточком, чуть выше моего пояса, а весит он, наверное, ну не более сорока килограмм. Лилипутик какой-то.

Скосив глаза, прошёлся по ребятам и девушкам вдоль дальнего ряда, что у стенки. За первой партой сидели Юлька Сазонова и Лариса Темникова. Две серые мышки с тумбочкообразными фигурами, одетые в просторные тёмно-коричневые школьные платья и чёрные фартуки. И тут!, память реципиента выдала воспоминания… Нет! Это не школьные воспоминания. В моей памяти всплыл образ вполне взрослой молодой женщины, лет около тридцати, с идеальной фигурой, с высокой грудью, красивые руки, плечи, шея, декольте, волосы – шатенка, причёска – шикарная. Вот она поворачивается ко мне и… лицо Ларисы! Ах! Как она изменилась. Как похорошела… Дальше были очень даже не детские воспоминания… Да уж! Оторвались мы, бывшие одноклассники, по-взрослому!

Странно это – помнить то, чего ещё не было. А возможно, теперь уже и не будет, в этой реальности. А интересно, я так обо всех могу вспомнить, …вспомнить то, что будет… или НЕ будет.

Моё внимание привлёк черноволосый парнишка, широкоплечий, невысокий, но такой, какими бывают профессиональные борцы или боксёры. Память тут же подсказала: Руслан Дамиров… Ба! … Один из лидеров „Ореховских”. В конце восьмидесятых со своей „бригадой” влился в стройные ряды ОПГ. Прошёл всё горнило девяностых. Выжил в мясорубке разборок и покушений. А жизнь закончил в Америке, в шикарном, дорогом пригороде Майями. За рулём, в пьяном угаре, попытался „возразить” полицейским при задержании. Не задумываясь и без малейшего сожаления, был ими застрелен…

– Стрельцов!, – грозный окрик Трошки выдернул меня из воспоминаний будущего. – И ты Туссеннен… Я вам не мешаю?

Весь класс резко повернулся в сторону предпоследней парты левого ряда. Наташа, не обращая внимания на окрик учительницы, встала и влепила смачную затрещину, сидевшему сзади неё Вадику. Мальчишка только успел слегка прикрыть голову руками, но подзатыльник получился знатный. Что там у них произошло, я не видел, но произошедшее, вызвало в классе безудержный хохот.

– Стрельцов, выйди вон из класса. А ты, Туссеннен, к доске…

Наташа Туссеннен, Тузя, сделала нарочито томное лицо и как королева выплыла на середину класса, статно и гордо выставив на показ высокую красивую грудь, упакованную в коричневое школьное платье, укороченное на столько, что иногда при ходьбе виден был уплотнённый кружевной рант на её чулках. Её стройные длинные ноги так взбудоражили сознание мужской половины класса, что срочно потребовалось с десяток „губозакатывательных машинок” и „челюстеподъёмных устройств”.

ХО-РО-ША! Стервозина!

– Сотри с доски и нарисуй тетраэдр в изометрической проекции, – распорядилась Трошка, нисколько не обращая внимания на поднявшуюся волну оживления среди мальчиков класса.

– Чем стирать. Тряпка сухая…

– Кто дежурный, – тявкнула Трошка.

– А вы его выгнали, хи-хи-хи, только-что, – ответила староста класса.

– Тогда ты, староста. Твоё упущение, тебе и мыть тряпку.

Катя Гришина нехотя и, с удручённым видом, направилась к умывальнику. А Тузя, воспользовавшись всеобщим вниманием, изящно отставив ножку, демонстрировала себя во всей красе. Через минуту явилась староста и зло всунула Наташе в руку слегка влажную тряпку.

Наташа грациозно взялась за тряпку, плавно и медленно смыла с доски формулы и рисунки, и потянулась за мелом. Рисование тетраэдра она начала с его вершины, которую она разместила в самой верхней кромке доски. И что бы дотянуться туда, Наташа привстала на цыпочки, вытянула правую руку максимально вверх, при этом, нижний край её платья, предательски провокационно задрался так высоко, что стало видно не только кружевной рант чулка, но и соблазнительную складочку между задней частью бедра и слегка показавшейся ягодицей. Всё это эротическое действо длилось менее одной секунды, после чего правая рука резко опустилась вниз, прочертив на доске, вертикальную белую линию. И так три раза. Три раза замирало десять мальчишеских сердец и перехватывало дыхание. Но на этом показательные эротические выступления не закончились. Далее, Тузя принялась нарочито-показательно рисовать основание тетраэдра, которое она специально разместила в самом низу доски. Можно было бы просто опустить руку вниз и нарисовать две линии, но только не Тузя. Наташа, не сгибая ног и держа ровную спину, перегнулась всем телом так, что…

В этот момент Трошка повернулась и посмотрела на Тузю.

– Наташа!, – возмущённо выкрикнула Трошка. – Сядь на место! И не позорься.

– Как скажете, – скромненько произнесла Наташа, сделала невинное личико, похлопала длинными ресницами, сложила губки бантиком и направилась к своему месту.

А я, как не пытался извлечь из памяти реципиента хоть какую-то информацию о будущем Тузи… Всё было бесполезно. После выпуска её как будто не стало.

В тот же день, 09:45.

Московская обл., г. Химки, Ленинский проспект, д. 7.

Второй урок был физкультура, и класс, побросав портфели и сумки, прихватив спортивку, вразнобой направился в спортзал. У меня освобождение и игнорировать его у меня не было никакого желания.

– Ты чего тут расселся? Почему не переодеваешься? – встретила меня вопросом Вера Васильевна, физручка девочек.

Я молча извлёк из портфеля справку и протянул ей.

– На целый месяц? – удивилась она.

– Так получилось… – проговорил я, сделав вид, что огорчён этим обстоятельством.

– Садись на лавку, – махнула она рукой.

Я послушно уселся на длинную низкую скамью и погрузился в созерцание.

Первыми в зал стали выскакивать пацаны и сразу, растащив и уложив маты, устроили нечто похожее на коллективный спарринг по смешанным единоборствам. Лидировал, конечно же Руслан. Он бросками и имитацией нокаутирующих ударов быстро раскидал всю „шелупонь” и подобрался к Жеке, который как Минотавр, или по другому Критский бык, тупо, просто используя свою силу, вышвыривал всех с „ковра”. И тут сошлись: грубая сила и хитрая изворотливость. Изворотливость победила.

Ближе к звонку начали выходить девочки. Рассредоточившись по залу, они скромно жались к стенкам. А я, с интересом изучал их фигурки: да-а-а, подавляющее большинство выглядели как пельмени на ножках. Возрастная трансформация началась у всех девушек, вызывая стыдливую сутулость в попытках скрыть происходящие изменения, но за исключением пяти-шести девочек, все остальные, подчиняясь, то ли генетике, то ли неуёмному аппетиту, имели фигуры маленького упитанного поросёнка. В нашем классе, по какой-то неведомой мне причине, девочек было гораздо больше, чем мальчиков. Шестнадцать девочек на десять мальчиков. И только Света, Зайка, Валя и Тузя имели вполне приличные фигурки.

Валя Молотова, она же Валюшка – предмет воздыханий моего друга Жеки, уже крутилась среди других девушек. Высокая, стройна, но с такими же ужимками и угловатой сутулостью, как и у Зайки, выдающими их переход от девочки-подростка к девушке. У дальней стенки, среди прочих „пельмешек”, крутилась вторая Валя, Валя Сорокина – девушка не высокая, с о-о-очень изящной фигуркой и, не отталкивающим, по кукольному симпатичным личиком. Светы и Зайки нигде не было видно. И тут, из раздевалки, выставив на показ свою красивую грудь, вышла наша красавица, Тузя. Наташа занималась спортивной гимнастикой, имела идеальную женскую фигуру, и была одета в импортный чёрный купальник, который открывал, во всей красе, её прекрасные, белые, длинные ноги. И-и-и, как контрольный выстрел киллера, на костюме был сексуально-эротический разрез, как раз там, где проходит соблазнительная ложбинка на груди любой девушки. То, что, как магнит, притягивает мужские взгляды.

Гордо распрямив спину Тузя неспешно выплыла в зал и, как пиратский фрегат среди беззащитных каботажных судов, принялась расстреливать суетливо задёргавшихся мальчишек, залпами своих стервозных карих глаз. Возьня на „ковре” в один миг прекратилась. Попавшие под артобстрел ребята вздрагивали и отдёргивали взгляд, срочно начиная интересоваться «важными вопросами» вокруг себя, кто – огромным узлом на конце каната, кто – шнурками на своих кедах, а кто и, баскетбольным кольцом с оборванной сеткой…

Вот очередь дошла и до меня: приняв – видимо, на чистом инстинкте – максимально выигрышную при осмотре проекцию, Тузя взмахнула ресницами и влепила очередной залп из своих башенных орудий. Несмотря на всю готовность и жизненный опыт, меня слегка контузило – зачастило сердце, покраснели щеки, захотелось отвести взгляд.

«Сильна, чертовка!» – Я постарался непринуждённо откинуться на стенку и насмешливо усмехнулся в ответ.

«Осечка», – недоумением отразилось у неё в глазах. На мгновение, изумлённо замерев, Тузя, парой лёгких шагов, сократила дистанцию, чуть склонила голову, прицельно улыбнулась и саданула в меня взглядом с прямой наводки.

Я нагловатым взглядом облизал её с ног до головы. Особенно шикарную ложбинку на груди, два чудных бугорка и длинные ровные ножки. Слегка, демонстративно, затормозил взгляд на месте откуда росли эти чудные ножки.

Подойдя вплотную, она наклонилась, упёршись ладонями в колени, и с весёлым удивлением пристально осмотрела меня.

Странно, она же блондинка, а у неё темно-коричневые, почти чёрные, глаза. Хотя…, генетически, цвет глаз является доминантным признаком.

– Ты, Петров, как я посмотрю, совсем обнаглел, – ласково пропела она обвинительный приговор.

– Что ты! – не задумываясь, откликнулся я. – Глядя на тебя, я видно совсем лишился чувства самосохранения. Кстати, только сейчас заметил, какие у тебя большие и красивые…, – я сделал многозначительную паузу, – молочные железы. Пре-е-е-хоро-о-о-шинькие… Тузя, зачем ты их прячешь под таким жутким коричневым школьным платьем, а?

Наташа от неожиданности онемела. Такой наглости и такого сопротивления от учебно-тренировочной мишени девушка явно не ожидала и, недоуменно заломив брови, приступила к переоценке диспозиции.

– «Так тебе! – злорадно подумал я, разглядывая румянец досады на глянцевых щёчках. – Это тебе не безоружные шлюпки топить. На любой пиратский фрегат найдётся свой королевский линкор».

Тут в спортзал влетела Зайка и, мгновенно оценив ситуацию, пошла на сближение, словно ракетоносец, взяла боевой курс.

– Аларм, сзади, – вполголоса сообщил я.

Тузя быстро оглянулась, слегка кивнула головой и, величаво распрямившись, так же вполголоса сверху вниз многообещающе бросила:

– Запомни Петров, ты на моей груди ещё наплачешься, – Наташа с прищуром посмотрела мне в глаза, свысока подарила прощальную улыбку, и гордо выставив соблазнительную грудь, удалилась.

Зайка подлетела, гневно раздувая ноздри, взглядом испепелила меня и Тузю. И, как в перекрестье прицела, посмотрела с начала на неё, потом на меня.

От дальнейших разборок спас длинный свисток физручки, начался урок. Я с облегчением выдохнул. И все-таки Наташа хороша-а-а…, и создаёт вокруг себя слишком высокую концентрацию женского начала. А ревнивые пассажи Зайки становятся невыносимыми, толи ещё будет…

В зал выполз заспанный физрук, раздался длинный противный свисток, и хриплым прокуренным голосом физрук гаркнул:

– А ну строится, вам, что одного свистка мало.

Ребята и девчата засуетились, выстраиваясь в одну линию и по росту…

Наблюдая эти, забытые уже, эволюции, я не заметил, как ко мне подошла и тихонько села рядом Света. И смело, плечиком и бедром, без стеснения прижалась ко мне.

– Привет, Мишанька, – тихонько сказала она.

– А, Светик-приветик. Ты тоже физру филонишь, – сказал я, и стал внимательно следить за реакцией девушки.