Когда ворон зовет
Под конец сказки один лесовичок осторожно взобрался ко мне на колени, а еще двое уютно примостились на пне по обе стороны от меня.
– И когда злой чародей пожелал обратить молодую невесту в прах, она схватила скалку, замахнулась посильнее да огрела его по лбу так, что из красных глаз искры посыпались. Чародей взвыл от боли и, поджав хвост, убежал прочь в дремучий лес. С той поры он девиц-красавиц не трогал, и новых невест себе не искал. А про отбор в Лукоморье все и думать забыли. Вот и сказке конец, а кто слушал – молодец.
Когда я замолкла, все лесные помощники дружно повыскакивали со своих мест, возбужденно зашелестели листиками и закружились в веселом хороводе. Я недоуменно взглянула на Владимира, который все так же стоял возле березы, слушая мою местами приукрашенную историю вместе со всеми.
– По сердцу им твоя сказка пришлась, – без сомнения заверил он. – Отныне ты в лесу – желанный гость.
Он снова подал мне руку, намекая, что засиделись мы в лесу. Улыбка мгновенно испарилась с моего лица. Во дворце ждал тот самый чародей – жених, которому мысленно я от всей души отвесила удар скалкой.
– Жаль, что в жизни все не так просто, – вырвалось у меня вслух.
– И то верно, – пожал плечами мужчина. – Но кто знает, может сбудется твое желание.
Взгляд зацепился за серебристую веточку полыни, белеющую в зарослях крапивы. Я наклонилась, протянула руку, стараясь не обжагалиться, осторожно оторвала кусочек и сунула в рукав. Говорят, будто полынь нечисть отпугивает. Кто знает, может и Кощея от меня отвадит. Попытка – не пытка.
Я в последний раз набрала полную грудь свежего, лесного воздуха и шагнула вперед, следуя за кощеевым приспешником. Но что-то удержало меня. Обернувшись, я увидела, как тонкие, крючковатые ручки-веточки вцепились в подол юбки.
– Я бы с радостью осталась и рассказала вам еще сотню сказок, но вряд ли мы еще свидимся, – честно призналась я.
– Почему же? – искренне удивился Владимир. – Приходи хоть каждый день, царь не запретит.
Конечно, как только он отдаст меня Водяному, мне действительно ничто не будет мешать навещать лесовичков каждый день. Я ведь буду жить совсем неподалеку – прямо в соседней речке. Эти мысли я благоразумно оставила при себе: в сердце еще теплела надежда на чудо и скорое возвращение домой. Не стоило больше играть с судьбой и злить Владимира, его терпению рано или поздно настал бы конец.
Слезы уже подступали к глазам, но из омута горечи меня вырвало забавное зрелище: несколько лесовичков тащили лукошко из широких листьев, доверху наполненное душистой земляникой. Я с благодарностью приняла его, ласково улыбнулась каждому маленькому помощнику и простилась с ними, тая в сердце тая надежду, что вижу их не в последний раз.
По дороге обратно я уплетала одну сладкую ягоду за другой, воображая, будто иду не на встречу с чародеем, а в родной терем к матушке. Солнце палило так ярко, что слепило глаза, а когда на горизонте вырос белоснежный дворец, мне снова пришлось щуриться.
– Похоже, завтрак мы пропустили… – заметил Владимир.
Я наконец опомнилась, протянула ему лукошко с земляникой, предлагая угоститься, но он отмахнулся. Меж тем мы незаметно дошли до самых ступеней Кощеева дворца.
– Что так? – язвительно бросила я. – Суровому помощнику чародея не по чину земляничкой лакомиться?
Я прикусила язык, но было поздно – слова уже сорвались. Однако вопреки моим опасениям, он не рассердился, только укоризненно покачал головой:
– И где тебя только с людьми разговаривать учили?
Я набила полные щеки ягод и, с трудом шевеля языком, промямлила:
– В бояшком чееме.
– А будто бы в хлеву, – усмехнулся он.
Возмутиться я не успела, Владимир уже распахнул тяжелую дверь. Я надеялась хоть сегодня застать людей, но залы вновь встретили меня оглушающей тишиной. Спелые ягоды камнем встали в горле, и я с трудом протолкнула их.
Дверь в палаты, откуда я вчера выбежала, будто спасаясь от пожара, была приоткрыта. Казалось, под яркими лучами солнца все чудовища дремали на своих прежних местах. Я попятилась к стене, опасаясь, что Владимир толкнет меня прямо в их логово.
И тут громогласный голос Яги, будто сквозняк, прокатился по высоким сводам тех самых палат и просочился в дверную щель:
– Ко-о-ощей!
Я вздрогнула. Неужели Навий царь и правда дожидается меня там, за этой дверью?
– Помнишь, где твоя светлица? –быстро зашептал Владимир.
Я кивнула.
– Ступай скорее. Любава о тебе позаботится.
Не дожидаясь моего ответа, он скрылся за тяжелой створкой. Страх приказывал последовать его совету, но любопытство тянуло ближе, к самой щели, чтобы подслушать. Так я и поступила: подобралась на цыпочках и приложила ухо к дубовой доске.
– Мы с тобой как договаривались? – судя по голосу, старуха явно сердилась. – Зачем пустил девку в самую середину?
Владимир оправдывался:
– Если бы морок окутал палаты целиком…
– Не сработало бы! – рявкнула Яга. – Впервые за тебя все продумала, и насмарку!
Кощей молчал. Казалось, он и вовсе не умеет говорить. За него снова вступился верный помощник:
– Все с самого начала было напрасно, – огрызнулся он. – Кто в здравом уме захочет поладить с чудищем?
Его дерзость настолько поразила меня, что рука сама потянулась к лукошку. Тем временем ярость Яги угасла, старуха потеряла запал. Голос ее стал ужасно усталым, будто этот спор длится так долго, сколько она себя помнит:
– Столько лет одно и то же, – хрипло пробормотала ведьма. – Не тебе решать, кого и как боги должны наказывать.
Упрямый Владимир замолчал, и тогда Яга вновь обратилась к Кощею:
– Эта девка не похожа на прежних. Чую: она и есть равная.
Когда пальцы в очередной раз опустились в лукошко, то не нащупали ни одной ягоды. Я и не заметила, как слопала всю землянику. Пора убираться, пока не заметили… но не тут-то было.
– Злата? – прозвучал за спиной слишком громкий голос Любавы.
От неожиданности я дернулась, толкнув дверь, и тем самым выдала себя с потрохами.
Глава 5 Пастила из яблок и медовый пряник
Дверь распахнулась, и я едва не рухнула на колени, но все-таки устояла. Сквозь высокие окна лился яркий солнечный свет. Палаты, сохранившиеся в моей памяти, как мрачное логово, теперь казались просторными и приветливыми. Взгляд тут же метнулся по сторонам – Яга и Владимир ошарашенно смотрели на меня, но больше никого не было. Непонятно, куда делось чудовище с пылающим алым взглядом, но его исчезновению я ничуть не расстроилась.
– Подслушивала, девка? – прошипела старуха, сузив глаза.
Владимир выглядел слишком уж удивленным. Он никак не ожидал, что новоявленная кощеева невеста ослушается приказа. Возможно, раньше ему приходилось иметь дело с девицами робкими да покорными, но все меняется.
– Почему ты не вернулась в светлицу? – спросил он таким резким тоном, будто не просто интересовался, а требовал ответа.
Тревога мигом растаяла, уступив место злости. Он и впрямь возомнил себя хозяином в этом дворце? Пусть Яга терпит его дерзость, а меня так просто не загнать в угол. Я выпрямилась и гордо вскинула подбородок.
– Меня привезли сюда как невесту, а не как пленницу. Я здесь не в заточении и вольна ходить, куда пожелаю.
На этой ноте я резко развернулась и направилась в сторону выхода, пока Владимир не успел еще что-нибудь ляпнуть.
– Пойдем, Любава, – бросила я помощнице, застывшей на лестнице словно каменное изваяние. – Я устала и хочу отдохнуть перед обедом.
Владимир, оставшийся переваривать мое непокорство в обществе Яги, громко хмыкнул – то ли удивленно, то ли сердито.
– То ли еще будет, – тихо проскрипела Яга, отвечая на его безмолвный вывод.
Поднимаясь по лестнице, я беспрестанно зевала: вот уже вторую ночь подряд не могла сомкнуть глаз. Перспектива вновь оказаться на полночном пиршестве среди оборотней и Кощея – не прельщала. Поэтому теперь я твердо решила: буду бороться с дремой и ночью усну таким крепким сном, что никакие чудища не разбудят. А с первыми рассветными лучами все зло испарится, как это произошло сегодня, когда дневной свет разогнал всю нечисть из дворца. Быть может, они становятся невидимыми или слабеют до такой степени, что неспособны и слова вымолвить. Потому-то я и не заметила Кощея в палатах, хотя Яга обращалась к нему несколько раз. Она все-таки не простая знахарка, а настоящая ведьма и способна видеть то, что скрыто от глаз обычных людей.
Любава ступала за мной бесшумно, но я затылком чувствовала ее распирающее любопытство. Дала бы руку на отсечение: как только за нами закроется дверь светлицы, она накинется на меня с вопросами.
Чем ближе мы подходили к моему пристанищу, тем медленнее я шла. Интерес в голубых глазах помощницы сменился жгучим нетерпением. В коридоре Любава обогнала меня. Она бодро стучала каблуками, надеясь, что я последую ее примеру и ускорюсь. Меня это лишь забавляло. Она боялась быть услышанной, если посмеем обсуждать Кощея, не убедившись, что рядом никого нет. Я с трудом подавила смешок, когда ее пальцы, неловко ухватившись за дверную ручку, соскользнули вниз, а дверь даже не дрогнула.
Когда мы наконец вошли, я сделала вид, будто вовсе не жду расспросов и, словно не замечая недоумения Любавы, направилась к большому сундуку у стены. Едва я успела приподнять крышку, как она оказалась рядом. Она колебалась лишь мгновение, выбирая, с чего бы начать.
– Где ты была вчера? –выпалила она наконец. – Я звала тебя, пыталась остановить, но ты будто и не слышала.
Все, что я вчера слышала, убегая – лишь далекое карканье оборотней. Теперь, разглядывая лицо Любавы, я искала в нем тени звериных черт. Прошлой ночью и Любава вполне могла затеряться среди ужасных кощеевых гостей. А вдруг она – из тех ночных тварей, что прячутся под личиной человека? Сейчас она выглядела самой что ни на есть живой. Но ведь и оборотни поначалу казались мне самыми настоящими людьми. А если все обитатели замка, включая рыжеволосую помощницу, меняются по ночам – не сделают ли они и меня себе подобной?
Я незаметно вытащила веточку полыни из рукава и сунула ее прямо под нос Любаве. Она отшатнулась. По моему телу пробежала ледяная дрожь. Она пару секунд смотрела на меня расширенными глазами, а потом вдруг звонко расхохоталась – не зловеще, а весело и заливисто, как в нашу первую встречу. Она сделала шаг вперед, ловко вытащила из моих зажатых пальцев стебелек и поднесла его к носу, глубоко вдохнув горький аромат.
– Думала, я – нечисть? – спросила она, озорно прищурившись.
Я смущенно кивнула:
– Как те, что были на пиру.
Любава глубоко вздохнула, словно собираясь с силами перед непростым разговором.
– Я не могу рассказать всего, – с сожалением произнесла она. – Но поверь, во дворце тебе ничто не угрожает.
Это звучало так глупо, что я едва не расхохоталась.
– Даже Кощей? – бровь скептически изогнулась.
– Тем более Кощей, – без раздумий ответила она.
Зачем навий царь каждые тридцать три года требует себе новую невесту и куда потом исчезают эти девицы – для меня остается загадкой. Но и помимо этого во дворце происходят странные вещи. Любава явно что-то скрывает, но зачем? То ли боится, то ли играет отведенную ей роль в замыслах Кощея. Сердце шепчет, что опасаться ее не стоит, а вот разум настойчиво спорит.
Почувствовав, что мне нужно время на размышления, помощница отошла в сторонку: взяла подушку с кровати, к которой мне так и не удалось приложить голову, и принялась усердно ее взбивать.
Я обеими руками ухватилась за железное кольцо, пытаясь приподнять резную крышку сундука, но она не поддалась. Налегла на нее сильнее – без толку. Я разозлилась, топнула ногой, и… крышка с глухим скрипом распахнулась сама. Я отпрянула и бросила взгляд на Любаву. Неужели в Навьем царстве каждый умеет колдовать? Но она даже не повернула головы, продолжая методично взбивать пуховые подушки.
В памяти всплыл недавний случай, когда свет зажегся сам по себе. Тогда мне почудилось, будто Кощей наблюдает за мной. Но способен ли он на подобные вещи в самом деле?
Я подошла к двери, прислушалась к тишине, а затем резко распахнула створку. Коридор был пуст. Любава украдкой поглядывала на меня, но не вмешивалась. А я вернулась к сундуку, намереваясь выбрать одежду поудобней. Под крышкой прятались настоящие сокровища – стопки аккуратно сложенных лукоморских сарафанов. Я радостно улыбнулась, хватая небесно-голубой, расшитый белыми нитями и жемчугом. В нашем царстве такие наряды стоят дорого, позволить себе их могут лишь боярские или купеческие дочери. А столь великолепных жемчужин в Лукоморье и вовсе не сыскать. Перламутровые шарики напоминали ту самую жемчужину, которую мне предлагала русалка.
– Пойдем в баню, – позвала я Любаву, которая уже взбила все подушки и теперь разглаживала невидимые складки покрывала. – Веником березовым меня попаришь. Чувствую, будто хворь в горле засела.
Я приложила руку к горлу для пущей убедительности, но помощница лишь усмехнулась.
– Что, банника боишься?
Я стыдливо отвела взгляд.
– А как же твоя полынь? – лукаво добавила она. – Неужто не прогонит его?
Я насупилась. Может Любаву и задело, что я приняла ее за нечисть, но ведь и меня понять можно.
– Ладно уж, – примирительно кивнула она. – Научу тебя с местными тварями управляться. А полынь для русалок прибереги. Банника она не напугает, а вот разозлить может.
Я немного помедлила, но все-таки последовала совету и оставила веточку полыни на окошке. Любава одобрительно хмыкнула, и веснушки оживленно заиграли на ее бледных щеках. Вслед за ней я покинула светлицу, еще не подозревая, что сегодня встречусь лицом к лицу не с одним только банником, но и с другими потусторонними обитателями кощеева царства.
Пока мы шли, я молила всех богов лишь об одном – не столкнуться снова с Ягой и Владимиром. К счастью, двери тех палат, где мы виделись в последний раз, оказались плотно закрыты. Уже в сенях Любава вспомнила, что забыла взять с собой вещи и повернула назад, а я вышла на крыльцо без нее.
Ступив на каменную дорожку, я подставила лицо яркому солнцу в попытке разогнать дрему. Зевота не отступала, зато я умудрилась так оглушительно чихнуть, что всполошила пташку, которая мирно прохаживалась по лавочке.
Я отошла подальше и задрала голову к самым верхушкам белоснежных башен. Интересно, где же прячутся царские покои? Как далеко от моей светлицы прячется это чудовище? Дворец по-настоящему огромный, но что если навий царь гораздо ближе, чем кажется? Глаза скользили от окна к окну, выискивая хоть какой-нибудь признак жизни, но тщетно. А может и хорошо, что я ничего не заметила. Все же пустота – это лучше, чем ужасающие красные глаза или, например, вороний клюв.
Когда взгляд перепрыгнул со второго яруса на первый, за одним из окон легкие занавески едва заметно колыхнулись. Страх и любопытство схлестнулись в моей душе в неравном бою. Я не могла отвести глаз от окна, жадно ловила каждое шевеление и вдруг увидела лицо. Между складок мелькнуло улыбающееся лицо Любавы. Она весело махнула мне и, забавно двигая руками, показала, что спешит изо всех сил.
Любава вернулась раньше, чем я успела досчитать до двадцати. В одной руке она несла чистую рубаху, а в другой – два свертка, из большого торчали сухие березовые листочки. Пока мы шагали по тропинке и болтали, я была спокойна, но стоило приблизиться к бане, и сердце пустилось вскачь. Сон как рукой сняло.
Дверь, поскрипывая ржавым гвоздем в петле, распахнулась, и я поняла, что лучшее средство от дремоты – это страх. В предбаннике Любава щелкнула огнивом, зажгла лучину, и дрожащий огонек выдернул из темноты углы и паутинные нити. Я обвела взглядом каждую щель, прежде чем скинуть сарафан. Мысли о том, что мы здесь не одни, кружили голову.
Помощница развернула первый сверток и вложила в мои руки новый березовый веник.
– Это баннику, – пояснила она.
Затем трижды постучала в дверь мыльни и приоткрыла ее. Горячий пар с запахом смолы и мыла обжег кожу. Следуя за Любавой, я боялась, что банник нападет сзади или наглухо захлопнет дверь, отрезав единственный путь к отступлению.
– И что мне делать с веником? – прошептала я, прижимая к оголенному телу веточки, которые служили последней защитой от бесстыжего взгляда хозяина бани. Отдать их – означало остаться без прикрытия, но разозлить его, отобрав подарок, было куда страшнее.
– Поставь его туда, – велела Любава, кивнув на темный угол у печи.
Я послушно пристроила веник к стене и отступила. Казалось, что местный хозяин тотчас выскочит из-за печки да заберет подношение. Но помощница, не обращая никакого внимания на мой ритуал, сняла с гвоздика пустой таз, взяла ковш с длинной деревянной ручкой и зачерпнула им кипятка из одного ведра, а из другого – холодной. С полки она взяла брусок мыла застывшими лепестками цветов и жесткую мочалку, после чего уселась на лавку. Густые рыжие волосы намокли и потемнели, когда она вылила себе на голову первый ковш теплой воды. Банник по-прежнему не показывался.
Я последовала примеру Любавы и смешала в своем тазу воду для мытья, намылила кожу. Аромат васильков и колокольчиков поднялся легким облаком. Я закрыла глаза и на миг перенеслась на залитый солнцем луг. Любава зажгла вторую лучину. Вскоре пар стянул помещение белой пеленой, скрыл углы и потолок. Где-то среди этой влажной дымки потерялся мой березовый веник.
– А теперь самое интересное, – задорно предупредила Любава, поднимаясь с лавки.
Ее кожа порозовела от жара и трения мочалки. Сняв один из сухих веников с общей вязанки, она опустила его в опустевший таз, щедро окатила кипятком. Листочки зашелестели, наполняя баню горько-смолистым духом.
– Видишь, – сказала она, встряхивая пышную зелень, – баннику твой подарок пришелся по сердцу. Значит сегодня хорошенько попариться нужно.
Любава приподняла ветви, придирчиво осмотрела листочки и плеснула еще один ковш воды. Я шагнула ближе к тому месту, где оставила веник, и похолодела: угол был совершенно пуст. Лишь мокрые следы вереницей тянулись к печи – как будто кто-то босой проковылял здесь совсем недавно. Заглянуть за каменную кладку я не решилась.
– Хотя ты ему и без веника приглянулась, – заметила Любава, аккуратно стряхивая воду с размякших листочков.
– С чего бы это? – удивилась я, вспомнив, как в прошлый раз от страха запустила в банника ковшом. Странно, что он тогда не рассердился.
– Ты ж его с самим царем перепутала, – хихикнула она и махнула рукой на лавку: мол, устраивайся.
Дерево оказалось таким горячим, что я едва не обожгла живот. Подскочила, схватила свой ковш с остатками тепленькой водицы и плеснула на лавку. Любава легонько хлестнула веником первый раз, и в голове тут же созрел вопрос.
– Разве приятно, когда тебя сравнивают с Кощеем?
Удары стали чуть резче.
– А чего ж не радоваться? – искренне удивилась помощница. – Владыка ведь, да еще какой! Нет на свете царства богаче Навьего.
Я уложила голову на скрещенные руки, повернувшись к жаркой печи. Мышцы постепенно расплывались в сладкой немочи.
– Кощей, конечно, царь и колдун каких поискать, – неохотно согласилась я, – но страшен до дрожи.
– Кому страшен, а кому и нет, – пожала плечами Любава. – Но здесь его никто не боится. Скорее, чтят да уважают.
Эти слова будто что-то надломили внутри. Гнев горячей волной ударил к вискам. Я поднялась на локтях и обернулась:
– Пока навьи жители радуются да веселятся, в Лукоморье молодым девицам житья нет! У нас каждая баба боится разродиться на вороньей седмице: а вдруг дочка? Думаю о матушке – сердце кровью обливается. Никто ведь не знает, что стало с прежними невестами… А их было двенадцать.
Пока я говорила, Любава нервно вертела в руках веник. А когда я села взглянула на нее в ожидании ответа, пальцы ее дернулись было поотрывать все листочки, но вовремя застыли в воздухе – баннику такое расточительство ох как не по нраву придется.
– И рада бы все рассказать, да пока не могу, пойми, – взмолилась она. – Придет время – сама все узнаешь.
Я поднялась, стряхивая с распаренной кожи прилипшие листочки. Сколько можно слушать одни отговорки? Что ж, раз во дворце правды не сыщешь, придется искать за его стенами.
– Ты ведь не в обиде на меня? – неуверенно уточнила Любава, раскладывая по местам банную утварь.
Ее непривычно робкий голос вмиг развеял обиду. Хоть Любава и похожа на богатыршу, а все ж таки она – простая служанка. Нечестно вытягивать из нее тайны, которые Кощей рассказывать строго-настрого запретил.
Мы быстро прибрали мыльню и поставили у печи таз чистой воды – так, по словам помощницы, можно задобрить банника, и в следующий раз я смогу париться уже без сопровождения. В предбанник я вышла спокойно, не оглядываясь. Небесно-голубой сарафан пришелся точно впору, словно был сшит на заказ.
– Открой, – кивнула Любава на небольшой сверток, лежащий на лавке.
– Еще один дар для банника? – удивилась я, поражаясь ненасытности здешней нечисти.
– Дар, – подтвердила она, – но не для баннику, а тебе. Царь велел передать.
Я осторожно развернула шуршащую бересту. Выходит, пока я глазела на кощеев дворец снизу, он наблюдал за мной из окна. Вот и верь после этого собственным глазам. Что же мог пожаловать мне навий владыка? Воронье перо из хвоста оборотня? С другой стороны, было бы неплохо. Глядишь, получится послание для матушки написать…
Но сверток хранил не перо и вовсе не что-нибудь жуткое или зловещее, а прекрасный венец под стать моему сарафану, расшитый жемчугом и лазуритом.
– Знаю, ты много рассказать не в силах, – выдохнула я, – но объясни одно: Кощей следит за мной?
Любава, которая только что закончила обуваться, подняла голову. Брови ее сошлись в задумчивую складку, но увидев венец в моих руках, она просияла:
– Вовсе нет, – она мягко улыбнулась и поднимаясь на ноги. – Это украшение из царской сокровищницы. Он увидел тебя сегодня в голубом сарафане и вспомнил о венце.
Мысль о том, что раньше и этот венец, и сарафан могли принадлежать прежним невестам, отозвалась в теле холодящей дрожью. Уже на улице я задала новый вопрос:
– Откуда в сундуке вдруг взялись наши, лукоморские сарафаны?
Щеки Любавы вспыхнули. Я уже приготовилась к очередному «не могу сказать», к неразборчивому бормотанию или попытке заговорить мне зубы, но неожиданно она призналась:
– На самом деле, здешние девицы носят то же, что и лукоморские. Ты ведь и сама видела мой сарафан, когда только приехала. Это Яга притащила тот нелепый наряд, да еще уверяла, будто в Лукоморье теперь все богатые девицы одеваются только так.
Все встало на свои места, и даже странные домысли Любавы о моем бедственном положении. На старуху, насколько я успела ее узнать, это было похоже: поставила меня в неловкое положение и посмеялась от души. Что ж, ее свадебным затеям было суждено рассыпаться в прах – совестью я больше не стеснена.
В зале пахло терпкими сушеными травами – аромат, совсем не свойственный этому времени года.
– Легка на помине, – буркнула я, увидев Ягу.
Наперекор моим надеждам, старуха повернула к нам. Деревянная клюка стучала гулко, будто мерила шаги. Заметив венец на моей голове, Яга криво ухмыльнулась. Один колючий взгляд в сторону Любавы, и она пошла прочь, безошибочно отгадав желание старухи.
– Вижу, царь тебе благоволит, – тонкие, сморщенные губы Яги растянулись в довольной улыбке.
Она подхватила меня под руку и увлекла в широкий коридор с натертыми до зеркального блеска полами. Уж не в кощеевы ли палаты задумала затащить меня хитрая старуха? Если моя утренняя догадка верна, осязаемость приходит к царю лишь с наступлением ночи – лишь эта мысль придавала смелости и помогала сохранить гордую осанку. Здесь стены тоже украшали картины, только куда вычурнее. Полотна в человеческий рост пестрели сложными сюжетами: в основном – яростными битвами, реже – величавыми пейзажами. На одном из них я узнала реку, где мне довелось угодить в загребущие руки русалок.
Пока я разглядывала живопись, Яга, не унимаясь, тянула свои нравоучения:
– Ты царя за дар щедрый поблагодари. Поласковей с ним будь: может, песню какую споешь или станцуешь… А лучше – все разом.
Я бездумно кивала, желая лишь одного – чтобы Яга, наконец, отцепилась. Мне только перед чудищем плясать не хватало. Старуха еще не знает, что мои песни – это скорее наказание, чем хорошая благодарность.
Нос уловил аромат свежеиспеченного хлеба, и живот протяжно заурчал. Вчера на пиру мне так и не довелось насладиться поздним ужином. Хоть лесовички и побаловали меня ягодами утром, но одной только земляникой сыт не будешь. В конце коридора мы уперлись в высокие дубовые двери. Яга отпустила мою руку и кривыми, костлявыми пальцами обхватила кованную ручку.
– Иди, отобедай, – проскрежетала она. – И помни мой наказ.