Когда ворон зовет

Мои проводники нехотя поплелись прочь, однако напоследок каждый из них наградил кикимор суровым взглядом. Вот уж не думала, что добрые, даже чуть пугливые помощники Лешего умеют сердиться. Болотницы же, довольные победой, провожали их гаденькими ухмылками, лениво махая костлявыми ладонями. Но когда бурая шерстка затерялась среди низеньких кустарников, главная кикимора с недоверчивым прищуром уставилась вдаль.

– Мы вам не русалки бестолковые! – взъярилась она. – Ваши золотые глазенки за версту видно!

И действительно, приглядевшись, я заметила в высоких зарослях осоки несколько пар желтых огоньков – лесовички не спешили уходить далеко.

– Улепетывайте с нашего болота, – почти хором завопили кикиморы.

Лишь когда огоньки погасли, старшая удовлетворенно хмыкнула, убедившись, что лесовички покинули топи.

– Ну рассказывай, девица, откуда ты тут взялась? Зачем про Кощея разнюхиваешь? – обрушилась она с вопросами, едва почувствовав уверенность.

Я малость опешила. Кикиморы оказались не так просты. Они вовсе не собирались выкладывать все карты, а вместо этого сами желали вытянуть из меня побольше сведений. Одним словом, нечисть.

– Сначала расскажите, что обещали, – напомнила я, – а уж потом и я что-нибудь поведаю.

Старшая кикимора наклонилась, приложила ладонь к уху, как старая бабуля.

– Ох, совсем ничего не слышно, подойди-ка поближе, девонька.

Ее подружки замахали руками, зазывая меня к самой кромке. Однако я верила лесовичкам: они точно знали границу, где болотницы бессильны, а в добрых намерениях новых «приятельниц» сомневалась.

– Что толку с глухими разговаривать? – устало вздохнула я. – Догоню лесовичков, пока не ушли слишком далеко.

Я спрятала хитрую улыбку за наигранным разочарованием и развернулась, якобы намереваясь покинуть болото. Однако не успела и шага ступить, как кикиморы всполошились:

– Постой, постой!

Я обернулась через плечо.

– Не серчай, девонька, пошутили мы, – пропела болотница неожиданно лилейным голоском.

– Все как на духу про Кощеюшку выложим, только не уходи, – подхватила вторая.

Их черные, бездонные глаза и лукавые, хищные улыбки терзали душу сомнениями. Однако едва ли в Навьем царстве найдется существо, которому можно доверять без оглядки.

– Вы говорили, что Кощей когда-то был обычным смертным, – напомнила я.

Улыбка старшей кикиморы расползлась шире, и над нижней губой блеснули два острых клыка.

– Это как посмотреть… – загадочно возразила она.

Я нахмурилась.

– Что это значит?

Кикимора выдержала паузу, будто смакуя мое нетерпение.

– Да ведь он – сын Чернобога, дуреха, – не стерпела другая и сипло усмехнулась. – Как же ему быть простым человеком?

– А вот матушка его – та земной женщиной была, – воодушевленно закивала другая.

– А ну, цыц! – грозно прервала их старшая сестрица. – Я ответ держать буду.

Пристыженные кикиморы стушевались, серо-зеленоватые лица съежились от обиды. Даже жаль их стало. Сидят в болоте долгие годы, поговорить не с кем, а когда единственный собеседник забрел – им рты закрывают. Стало ясно, что их главная не спешит раскрывать все тайны жизни царя – по крайней мере, не сразу.

– Кощей смертным родился, хоть и колдуном, – нехотя подтвердила она слова сестер. – Кровь Чернобога сулила ему долгую жизнь, но не вечность. Давным-давно должен бы в земле сгнить.

– Что же изменилось? – поинтересовалась я.

Кикимора метнула предупреждающий взгляд на подруг. И вовремя, потому что одной из них не терпелось растрепать все, что она знает. Я улыбнулась уголком губ: хоть и нечисть, но как все женщины посплетничать любят.

– Кое-что произошло, – уклончиво ответила болотница.

– Перун наказал его бессмертием, – нечаянно выпалила болтушка. Ей все же не удалось удержать язык за зубами.

Старшая медленно обернулась к ней, метая молнии своими ониксовыми глазками. Пока удар не пришелся по виновнице, я поспешила отвлечь кикимору новым вопросом:

– А что насчет его невест? Зачем ему лукоморские девицы?

Острозубый рот предводительницы приоткрылся. Ее растерянность заставила меня похолодеть. Уж если кикимора смутилась, то дело плохо. Не зря Любава хранила молчание.

– Вы знаете, где они теперь? – попробовала я снова.

Черты серо-зеленого лица вновь окаменели, будто покрылись коркой тины.

– Конечно знаем, – заверила она.

Я теряла терпение. Вытягивать из вредной кикиморы каждое слово – словно вычерпывать болото решетом. Солнце уже скрылось за кромкой леса. По земле молочным покрывалом расстилался поздний туман.

– Где они? – процедила я, еле сдерживая гнев.

Кикимора шагнула вперед, взбаламутив покрывало ряски, еще шаг – и она оказалась на берегу. Я неосознанно отступила назад, пальцы сами выпустили старую ветку, и она жалобно хрустнула под моей ногой.

– Идем, – вкрадчиво прошептала она, протягивая костлявую, бескровную руку, – я отведу тебя к ним.

Остальные кикиморы тоже выползли из трясины. Теперь, когда солнце село, а границы их клетки исчезли, они выглядели особенно жутко. Я не представляла, насколько они быстры, и есть ли хотя бы призрачный шанс на побег. Но где-то в чаще бродили те, мог приди на помощь. Я приложила ладони ко рту, набрала в грудь побольше воздуха, но старшая щелкнула длинными пальцами – и в мгновение ока рот окутал зеленый туман, такой же, как над болотом. Вместо крика с губ сорвался отчаянный хрип:

– Лесовички…

Слишком тихо. Я бросилась бежать, однако кикимора сразу догнала и схватила меня за запястье. Острые когти прорезали кожу.

– Держите ее, чтоб не сбежала, – приказала она.

Сестры без промедлений подступили и подхватили меня под руки. От их тел веяло мертвенным холодом и тошнотворной сладостью гниющих цветов. У меня свело скулы. Хотелось сделать хотя бы глоток свежего воздуха, но в топях его не было. Тем временем старшая, склонившись над землей, собирала любые ветки, что попадались под руку.

– Любопытство до добра не доводит, – беззлобно усмехнулась кикимора по правую руку.

– Сидела бы дома да пироги пекла, – поддакнула другая. – Какое тебе дело до лукоморских девок?

– Я одна из них.

Голос все еще звучал тихо. Я словно находилась во сне, где изо всех сил пытаешься закричать, а рот будто стянут липкой паутиной. Кикиморы испуганно переглянулись. На мгновение они даже ослабили хватку от изумления.

– Ты… невеста Кощея? – прошипела одна.

Я лишь кивнула. Говорить было слишком сложно. Старшая уже свалила хворост в кучу и теперь высекала искры, стуча крупными камнями.

– Эй, Осока, – окликнула ее сестрица. – Девка-то эта – кощеева!

Осока в очередной раз чиркнула камнем о камень, но искра погасла в сырой трухе. Раздраженно вскинув голову, она процедила:

– И что с того?

– Может, не станем ее есть? – неуверенно предложила кикимора, удерживающая мою правую руку. – Вдруг царь осерчает?

Только теперь до меня дошло, для чего им понадобился костер. Голова пошла кругом от нахлынувшего ужаса, а тошнота, с которой я боролась, подкатила к самому горлу.

– У Кощея этих невест навалом, – фыркнула Осока. – Одной больше, одной меньше – он не заметит пропажи. А ежели и заметит, то новую притащит. Не велика потеря.

Сестры переглянулись, не разделяя ее уверенности. На этой крупице сомнения я и решила сыграть, когда Осока, со злости распинав «хворост», направилась к высоким соснам.

– Ветки слишком сырые, – с досадой буркнула она. – Держите ее покрепче, скоро похлебку сварим.

От последнего напутствия по коже пробежали мурашки. С каждой минутой тьма сгущалась и даже чудище, бродившее во дворце, казалось менее страшным, чем эта болотная тварь. Кощей по крайней мере не пытался сварить из меня обед. Глаза защипало от подступающих слез.

– Ох, жалко мне вас, девоньки, – я всхлипнула по-настоящему, хоть и не из-за сочувствия к нечисти.

– Чего это ты нас жалеешь? – насторожилась та, что держала слева.

Я втянула тяжелый, вязкий воздух и медленно выдохнула, словно выпуская страх. Липкий зеленоватый туман все еще стягивал горло, слезы душили, но я заставляла себя держаться:

– Когда меня русалки утопить пытались, Кощей явился и такое сделал… Даже вспоминать страшно. Чует он, когда я в беде. Не успеете меня в котел швырнуть, как он придет, и все косточки вам переломает.

Мои руки затряслись, но не от собственного страха. Это кикиморы задрожали, представив себе навьего царя в гневе. А я продолжила нагнетать:

– Думаете, почему я сюда без страха пришла? Знаю, что Кощей не позволить мне сгинуть.

Кикиморы вновь переглянулись. Хватка ослабла, острые когти соскользнули с моих запястий. Словно сговорившись, они наклонились ближе и торопливо зашептали:

– Вот что, царева невеста, – прохрипела первая, – беги-ка ты отсюда, пока Осока не вернулась.

– Только Кощею о том, что была здесь – ни слова, – добавила вторая, косясь на темные стволы.

Я отрывисто кивнула и рванула в сторону, противоположную той, где скрылась Осока. Бежала вслепую, спотыкаясь о кочки, едва успевая выдергивать ноги из топкой жижи. Миновала топь. Где-то далеко позади ночную тишину прорезал визгливый крик старшей кикиморы. Я ускорилась, опасаясь, что она пустится в погоню. Бежать становилось все сложнее, сердце болезненно колотилось в груди.

Лес быстро густел. Ветвистые кроны деревьев смыкались над головой. Дорогу серебрила луна и россыпь звезд.

– Лесовички, – позвала я в надежде, что голос вернулся, однако с губ вновь сорвался предательский хрип.

От досады я стукнула кулаком по бугристому стволу вяза. Шершавая кора содрала кожу, оставив на ней мелкие царапины – кулак охватило жжение. Я еле переставляла ноги, брела все дальше и дальше, понятия не имея, в какой стороне находится дворец Кощея. На землю опустился туман. На опушке, усыпанной крохотными белыми цветами, я рухнула на колени в мокрую траву. Живот протяжно заурчал, когда мне удалось найти первую ягодку земляники. Жаль, оценить, насколько она спелая, лунный свет не позволял, но сладкий сок на языке показался восхитительным.

Некогда прекрасный голубой сарафан превратился грязное тряпье. Похоже, портить одежду, бегая по ночам, у меня здесь вошло в привычку. Я прислонилась спиной к корявому дубу и медленно, ягода за ягодой, утоляла голод. Спешить было некуда, да и сил не осталось. Дрема стянула веки. Заряд бодрости, полученный утром в бане, истощался. В какой-то момент сонливость все же одолела меня. Я задремала, но совсем ненадолго. Когда вновь открыла глаза, в лесу властвовала тьма, лишь восток едва посветлел.

– Ау, ау, – хрипло выдавила, цепляясь за слепую надежду, что лес отзовется.

И – о, чудо! – в ответ, где-то справа, прозвучало тихое:

– Ау…

Я сорвалась с места и поспешила туда, где на мой зов откликнулись. Вновь тревожить свой голос не пришлось, незнакомец звал сам. Казалось, он стоит неподалеку, но с каждое новое «ау» оставалось таким же далеким, как предыдущее. Я брела все глубже в чащу, уверенная, что спаситель отдаляется шаг за шагом. Чтобы помочь ему сориентироваться, порой отзывалась сама. Я пыталась распознать, кому принадлежит этот голос, но всякий раз он менялся: то звучал женственно, то глухо по-мужски, то высоким детским писком, то дряблым старческим шепотом – будто сам лес подражал всем, кто когда-либо здесь кричал.

Я уже почти отчаялась, когда неподалеку хрустнули сухие ветки, зашелестели кусты. Лицо озарила измученная улыбка. Быстрыми шагами я поспешила к источнику шума. Казалось, стоит хоть немного замешкаться – и спаситель снова исчезнет. Протиснувшись сквозь колючие еловые лапы, я вышла на большую лужайку… и застыла. Зрелище, которое предстало моим глазам, не укладывалось в голове. Если раньше я считала Кощея чудищем, то теперь он казался сказочным красавцем. Среди поваленных деревьев высилось тяжелое серое тело ростом с целую сажень. Серую кожу испещряли гнойные язвы, а из распахнутой пасти торчали длиннющие, как ножи, клыки. Такие даже кикиморы видели лишь в кошмарных снах. Я нырнула в тень высокой ели, но поздно. Существо уже сверлило меня своими впалыми глазами.

Как же я жалела, что не попросила кикимор напоследок освободить меня от заклятья. Оставалось лишь развернуться и бежать со всех ног, надеясь, что лесовички найдут меня прежде, чем это чудище сомкнет клыки. Я петляла меж елей, как заяц-рысак: то ныряла под ветви, то перепрыгивала выступающие корни. Но у него было преимущество: недюжинная сила, которая позволяла толкать деревья, вырывая их с корнем. Ноги застревали в траве, словно в путах, паутина, натянутая вежду ветвей, липла к лицу, забивала рот и ноздри. Рука, которой я заслоняла глаза от сухих сучьев, саднила от свежих царапин.

Позади чудовище громогласно заревело. Взметнулась в светлеющее небо воронья стая. Я пыталась бежать быстрее, но мышцы уже горели от напряжения. Вскоре ноги перестали меня слушаться, и я упала, перепрыгивая через валун. Ладони заскользили по подстилке из еловых иголок, шишек и мелких камушков. Острая боль пронзила лодыжку. Я застонала, отползая в высокую траву, но скрыться не успела – отвратительный великан оказался быстрее.

Он приближался медленно, тяжелой поступью. Смрад гниющего мяса наполнял воздух. Из раскрытой пасти стекала вязкая слюна. Я нащупала в траве булыжник, прицелилась в глаз чудовища и бросила. По нечеловеческому воплю, вырвавшемуся из его груди, я поняла, что попала. Когтистой лапой он схватился за ослепленный глаз, но воззрился на меня еще яростнее. Рука вновь потянулась к земле, но поблизости не оказалось палок, чтобы обороняться. Да и что могла сделать обычная палка против такого верзилы?

Он бросился на меня. Я крепко зажмурилась, попрощавшись с жизнью… но боли не последовало. Раздался жалобный скулежь. Я осторожно приоткрыла один глаз и увидела, как из опухшей щеки твари сочится густая, почти черная кровь. Великан недоуменно уставился на свою перепачканную ладонь, а затем грозно зарычал.

В тот же миг кто-то метнулся из-за моей спины и загородил собой. Мужчина вытащил из ножен меч, и мое сердце дрогнуло… Владимир! Чудовище вновь заревело, но лязг меча оборвал его вопль. Земля задрожала, когда огромная, бездыханная туша рухнула на траву мертвой грудой. Я подняла глаза и похолодела: мне на помощь пришел вовсе не Владимир. Красное зарево, что некогда пылало в глазах преследователя, тлело в зрачках моего спасителя. Передо мной стоял Кощей. Он протянул мне руку, предлагая помощь, а я, к собственному изумлению, не стала ее отвергать. Навий царь удивительно походил на своего помощника, словно их связывало близкое родство.

– Я ведь просил тебя вернуться до заката, – произнес он знакомым голосом.

Первый рассветный луч скользнул по верхушкам елей. Моя нижняя челюсть потянулась вниз, когда огонь в глазах Кощея угас, сменившись теплой зеленью, а когти втянулись в пальцы. Передо мной стоял Владимир.