Когда ворон зовет
– Давай… – требовал голос, чуя мое любопытство. – Коснись меня…
От воды веяло промерзлым, погостным холодом. Но внутри что-то взвыло: беги! Я отдернула руку, а в ответ из глубины вырвалось злое рычание.
– Молодец, – похвалила Яга.
В полумраке бельмо слепого глаза будто светилось. Она уже давно закончила рисовать символы и теперь внимательно наблюдала за мной. Я потрясла головой, смахивая наваждение. Мысли, словно окутанные туманом, постепенно прояснялись.
– Что это было?
– Лихо одноглазое забавляется, – мрачно улыбнулась старуха. – Заманит любопытную козочку, а как наиграется – слопает.
Плечи вздрогнули. Каждую седмицу здесь кто-нибудь пытается меня съесть. Все меньше верилось, что именно Кощей – главная причина неистового страха лукоморских перед Навьим царством. Здесь и без него хватало чудовищ.
– Русалки врут, кикиморы – тоже. Лихо зовет царицей, чтобы заманить и сожрать. Здесь хоть кому-нибудь можно верить?
Седые брови Яги поползли вверх.
– Что ты услышала из чана? – переспросила она.
Я повторила:
– Голос назвал меня лукоморской царицей.
Старуха прищурилась. Она всматривалась в мое лицо так сосредоточенно, словно наконец-то заметила ускользающую до сей поры деталь. Чуть склонила голову, и радужка ее живого глаза блеснула в желтом свете лучины.
– Хм-м… – протянула она, пожёвывая и без того впалые губы.
Похоже, слова лиха не показались ей лживыми. И это странно, ведь нечисть редко говорит правду. Мне предстояло стать женой Кощея, а следовательно и царицей. Только причем тут Лукоморье? Неужели в будущем Кощей полностью поработит его и станет властвовать? Даже не знаю, печалиться мне, страшиться или… радоваться. В Лукоморье давно все шло вкривь да вкось, царь состарился и уже с трудом справлялся с напастями вроде неурожая или частых набегов разбойников.
Яга усадила меня на лавку, схватила пузырек с чистой водицей, откупорила и наклонила его над таинственным омутом. На моих глазах темная водная гладь преобразилась до неузнаваемости. Вода обрела прекрасный небесно-голубой оттенок, она переливалась и сверкала, словно крошечное озеро под ярким полуденным солнцем. Теперь от нее веяло не ледяным холодом, а приятным теплом.
– Всего одна капля живой воды способна изменить целый пруд мертвой, – назидательно произнесла старуха.
Я заерзала, и лохань опасно покачнулась, расплескав несколько сверкающих капель.
– Тише ты! – глаза Яги округлились, она вскинула руки, готовая в любой момент поймать тяжелую посудину. – Это тебе не водичка из колодца. Ее собирают лишь раз в году, на рассвете, с цветка папоротника.
– Поэтому ты решила в ней искупаться? – я прикрыла рот ладонью, чтобы не расхохотаться.
Но когда Яга почти полностью погрузила свою клюку в таз, смех застрял у меня в горле.
– А с виду воды здесь не больше, чем в обычной луже, – пробормотала я, наклоняясь и пытаясь понять, как такая длинная палка могла сюда поместиться.
– Иногда и лужа может затянуть так, что не выберешься, – ухмыльнулась старуха.
Она начала вращать палку, и в воде образовалась воронка – темная, как ночное небо без звезд.
– Искупаться сегодня придется тебе. Я отступлю на шаг, а ты загляни внутрь. Вода даст ответ на любой вопрос, который тебя тревожит.
– Лишь бы нос после такого погружения остался цел, – нервно хихикнула я.
Но времени на раздумья не было. Когда Яга отошла от таза, в голове крутился один-единственный вопрос, мучивший меня еще до приезда в Навье царство. Я склонилась над водой, закрыла глаза и погрузила лицо в воронку. Щеки пронзили тысячи мелких иголок, словно трескучий мороз. В ушах зазвенело, и я не слышала ничего, кроме этого пронзительного звука. Он залез под кожу и царапал ее изнутри, словно стальная стружка. Я распахнула глаза – и утонула в густой, непроглядной тьме. Губы раскрылись в безмолвном крике, как бывает во сне, когда хочешь заорать во все горло, но не можешь выдавить и звука. Я не чувствовала рук и ног, грудь сковала паника, а мощная воронка затягивала все глубже и глубже. Вдруг в сознание проник чужой настойчивый шепот:
– Думай о том, что скрыто во мраке.
И я вспомнила, зачем очутилась здесь. «Где теперь двенадцать невест Кощея?» – молнией пронеслось в голове. Звон оборвался, и теперь тишина звучала особенно мрачно. Перед глазами промелькнула яркая вспышка света – и я вдруг провалилась в пустоту. Свободное падение длилось всего несколько ударов сердца, но кровь успела остыть. Я не ощутила боли или даже легкого толчка – будто приземлилась на мягкую перину.
Мрак постепенно рассеивался, и бесформенная мгла обретала очертания, окрашиваясь в глухие, пепельные тона. Только вот от этого на душе не становилось легче. Когда я поняла, где оказалась, сердце сдавило ледяным кольцом: передо мной простирался безмолвный погост, утопающий в сизом тумане. Я от всего сердца надеялась, что очутилась здесь по ошибке, и могилы не были связаны с лукоморскими девицами.
Из высокой травы торчали старые, поросшие мхом надгробия. Я подошла к первому камню, что лежал прямо передо мной, наклонилась, провела подолом юбки по шершавой поверхности, смахивая зелень, – и ужаснулась. В неровных углублениях проступили буквы: «Светла». Сказания гласили, что именно так звали первую невесту Кощея.
Светла-светушка, милая голубушка,
Оторвали тебя от матушки,
Отняли у батюшки.
Быть тебе невестой Кощея,
Подлого злодея.
Чахнуть тебе в Навьем царстве,
Проклятом государстве.
Не видать света белого, неба синего.
Не дивиться солнцу яркому, денечку жаркому.
Не познать радости, любви да благости.
Говорят, Светла была единственной дочерью у своих родителей, поэтому, когда тройка вороных умчала ее в Навьи земли, старикам остались лишь горькие воспоминания. Много лет назад этой скорбной песней люди поминали Светлу, лелея надежду, что ее жертва была не напрасной. Они еще не догадывались о том, что ровно через тридцать три года на главной площади стольного града вновь зажжется высокий костер – и в Навье царство отправится новая красавица. С тех пор песня по-прежнему звучит в разных уголках Лукоморья накануне Воронца, а народ по сей день ждет часа, когда царь объявит: Кощею больше не нужны невесты.
Ярогневичи никак не пытались сохранить в памяти народа имена кощеевых невест – они оставались равнодушны к судьбе несчастных девиц. Имя первой до сих пор передавалось из уст в уста благодаря печальной песне, а вот остальным повезло меньше. Я расспрашивала стариков, рылась в летописях, но смогла узнать лишь имена четверых. Пришлось соскребать сухой мох с каждого надгробия, чтобы разобрать вязь букв. Склоняясь над холодными, безмолвными камнями я совсем забыла, каким чудом оказалась здесь. Существовала лишь разгадка, к которой я приближалась шаг за шагом. Вторая, третья, четвертая, пятая могила… Я едва не сбилась со счета, когда дошла до восьмой. Все они принадлежали девицам, чьи имена мне ничего не говорили. При жизни они вполне могли быть невестами навьего царя, но проверить это уже невозможно.
Я отбросила всякую осторожность, сдирала мох голыми руками, загоняя зелень под ногти. Время словно остановилось. Есть ли на погосте хоть одна живая душа, кроме меня? Щебечут ли на деревьях птицы? Не знаю. Я очистила десятый камень, и сердце ухнуло: «Верея». Так звали девятую невесту. Опускаясь колени в острую осоку перед следующей могилой, я уже знала наперед, что увижу. «Ярина». А последней оказалась «Лада». Такие красивые имена, и такая горькая судьба. Теперь сомнений не осталось: здесь покоятся лукоморские девицы. Но одного имени не хватало – двенадцатой невесты Кощея, которую он забрал тридцать три года назад. Я еще раз пересчитала камни: одиннадцать. Значит ли это, что двенадцатая девица еще жива?
Позади хрустнула ветка. Я обернулась. Вокруг не было ничего кроме редких деревьев, высокой травы и надгробий. Но сердце чуяло неладное. Что-то изменилось. Я вдруг вспомнила, что пришла сюда лишь за ответом и уже получила его. Как теперь вернуться назад?
– Яга, – позвала я, оглядываясь по сторонам в надежде увидеть ее прихрамывающую фигуру.
Прохладный ветерок коснулся затылка. Я резко обернулась. Над самой макушкой раздался тихий хриплый смех.
– Яга! – крикнула я громче. – Это уже не смешно!
Запрокинула голову – никого, лишь тяжелое свинцово небо. В тот же миг что-то холодное и мокрое лизнуло ногу. Я пискнула и отскочила назад. По примятой траве скользила длинная черная змея. Она заползла прямо на камень с именем Лады, разинула клыкастую пасть и зашипела. Со всех сторон зашуршала осока. По коже пробежали мурашки: к моим ногам устремились десятки гадюк, а леденящий душу смех звучал уже совсем громко.
Со всех ног я бросилась к ближайшему дереву. Зеленый ковер травы шевелился, словно живой: змеи спешили отрезать мне путь к спасению. Я ухватилась за низкий сучок, уперлась ногами в ствол, пытаясь подтянуться и достать до ветки повыше… Раздался резкий треск. Его долгие отголоски звенели в ушах, пока я падала на землю. Затылок ударился обо что-то очень твердое, по черепу разлилась теплая боль. Мир подернулся густой дымкой и завертелся в быстром водовороте.
Первым, что я увидела, когда открыла глаза, было худое морщинистое лицо с густыми седыми бровями, горящими глазами и длинной бородой в окружении клубов густого пара. Воздух был липким и горячим. Я дернулась, едва не вскрикнув, но тяжелая рука пригвоздила меня к лавке.
– Не вставай! – рявкнула Яга. – Рано еще.
Банник больше не нависал надо мной.
– Что случилось? – спросила я, удивляясь, насколько бодро звучит мой голос.
По ногам лениво хлестнуло что-то теплое и мокрое. Я попыталась приподнять голову, но Яга прижала ладонь ко лбу.
– Вот бестолковая девка! – проворчала она. – Сказала же: рано.
Березовый веник мягко щелкал по коже, и только теперь я сообразила, что лежу совершенно обнаженная.
– Еле вытащила тебя из омута, – запричитала Яга.
Теперь она склонилась над моей головой, проверяя зрачки.
– Ты не сказала, что там будут змеи, – буркнула я, хмурясь. – Знала бы – ни за что бы не сунулась в твой таз.
Мокрые листья защекотали пятки, и я невольно хихикнула, но тут же вернула лицу обиженно-надменное выражение. В следующий раз подумаю дважды, прежде чем довериться старухе: хитра – жуть. Выждала, пока я от скуки на стену лезть начну, и давай хвастаться своими колдовскими «штучками». Знала, что я клюну.
– Да кто же знал, что ты живую воду испаришь! – возмутилась она. – Признавайся, чем там занималась?
– По погосту гуляла, – язвительно отрезала я и скрестила руки на груди.
Пальцы нащупали цепочку. Я поднесла ее к глазам и узнала подаренный Кощеем оберег.
– Значит, ты все подстроила? – взвилась я, вскакивая. – Заставила снять оберег!
Пол накренился, перекошенное от гнева лицо Яги раздвоилось, но я не отвела взгляда.
– Тьфу на тебя, – сплюнула она. – Надоела. Пусть Кощей сам с тобой возится.
Пока я оглядывалась по сторонам в поисках банника, который уже успел спрятаться, ведьма выволокла меня за руку из мыльни и сунула ком тряпья: мой сарафан с рубахой. Одежда была мятой, сырой и в пятнах, ведь именно в ней я убегала от стаи гадюк и валялась в траве.
– Я это не надену, – скорчила я гримасу, разглядывая большое зеленое пятно на подоле.
– Тогда иди голая, – пожала плечами Яга.
Она резко толкнула дверь, а я отпрыгнула, будто ошпаренная, прикрываясь комком одежды. Высокомерное лицо старухи облачил тусклый дневной свет.
– Ладно, – осклабилась я. – Пойду к Кощею в тряпье. Пусть полюбуется на свою «красавицу».
– Пиявка, – сквозь зубы процедила ведьма, звонко щелкнула пальцами – и сарафан с рубахой вспыхнули зеленым светом и в тот же миг стали чистыми, сухими и выглаженными.
Еще ни разу не доводилось заглядывать в ту часть дворца, куда Яга привела меня. Кощей надежно спрятался от меня в высокой башне за дубовой дверью. Его зеленые глаза удивленно расширились, стоило нам с ведьмой появиться на пороге. Он явно не ждал гостей, а когда старуха захлопнула дверь, и под сводами прокатился гулкий удар, удивление сменилось настороженностью. Только теперь, краем глаза заметив широкую кровать под балдахином, я поняла, что мы находимся в личных царских покоях. К счастью, Кощей, будучи полностью одетым, сидел за письменным столом. Лишь три верхние пуговицы его рубахи были небрежно расстегнуты. С гусиного пера, зажатого в его пальцах, сорвалась густая черная капля и рухнула на пергамент.
– На вот, сам с ней нянчись, – Яга небрежно подтолкнула меня в спину, вынуждая сделать неловкий шаг вперед.
Кощей устало вздохнул, воткнул перо в чернильницу и тяжело посмотрел на ведьму.
– Что опять? – лениво осведомился он.
Под его подозрительным прищуром я обиженно сложила руки на груди. Сегодня виновата не я – Яга заставила окунуться в омут. Но старуха, словно не слышала царя, принялась ходить из угла в угол и ворчать.
– Мало я с тобой, несмышленышем, намучилась? Вот уж несносный был мальчишка… но дите! Пока поперек лавки лежит, воспитывать легче. А эта, – она махнула рукой в мою сторону, – уж сама скоро нарожает.
Лицо вытянулось от изумления. Задумчивый взгляд Кощея скользнул по моему животу, и я поспешно опустила руки к пупку.
– К чему ты клонишь? – вздохнув, он разорвал испачканный лист.
– К тому, что невестушка тебе подобная.
Я ждала, что Кощей засмеется, упрекнет старуху в брехне, но он молчал. Зеленые глаза потемнели, от уголков рта к подбородку пролегли глубокие морщины.
– В каком это смысле? – голос предательски задрожал. – Я тоже буду… оборачиваться по ночам?
Руки сами потянулись к лицу, словно из страха нащупать там что-то чужое, лишнее.
– Да нет же, дурочка, – отмахнулась Яга. – Дар твой от Чернобога, как у Кощея, а не от Велеса, как у ведуний да лекарей.
– И… много нас таких?
– Ровно двое, – откликнулся царь.
Я не верила своим ушам. Кто бы мог подумать, что окажусь похожей на чародея, которого ненавидела с самого детства. Под тяжелым взглядом Кощея я осела на лавку. Яга что-то бормотала ему, но я не слышала, даже не пыталась вникнуть. Я устало потерла глаза, запрокинула подбородок и уставилась в потолок. Поначалу золотые завитки казались беспорядочными, но чем дольше я смотрела, тем отчетливее в орнаменте проступали глаза – всевидящие, зловещие. Глаза птицы Сирин, способной подчинить любого своим пением.
Лавка подо мной тихонько скрипнула. Я встрепенулась и заметила, что Яги уже нет в покоях, а рядом сидит Кощей. Лицо бесстрастное, словно высеченное из мрамора – но значит ли это, что слова ведьмы его не тронули? Несколько веков он держал в кулаке целые царства, опираясь на силу, недоступную смертным. Теперь же, если верить Яге, рядом сидело существо, способное с ним тягаться. Кощей молчал, и тяжелая тишина раздувала мои мысли до безобразных размеров. На мгновение мне показалось, что он, желая остаться единственным в своем величии, просто свернет мне шею. Однако когда наши взгляды встретились я не почувствовала угрозы.
– Боишься? – его голос звучал тихо, почти задумчиво.
Я прислушалась к себе. Мое сердце не стучало в бешеном ритме, руки не дрожали, по коже не бегали мурашки. Ужаса не было – лишь глухая тревога, сжимающая грудь изнутри.
– Эта сила приносит тебе одни несчастья? – вместо ответа спросила я.
Он не стал тянуть:
– Да. Но тебе бояться нечего.
– Почему?
Кощей едва заметно пожал плечами:
– Я родился чародеем, потому что мой отец – Чернобог, а мать – смертная. Для меня это скорее проклятие, чем дар. Но с тобой же все иначе. Вот уже несколько сотен лет Велес одаривает каждую девочку, рожденную на Вороньей седмице, чтобы она могла защититься от тьмы: одни видят больше, чем остальные, а некоторые могут исцелять. Но тебе каким-то образом досталась сила от Чернобога. Разрушительная – да. Но для тебя все-таки дар.
Я задумалась. Всего одна маленькая серебряная яблонька сдерживала во мне то, чего не знала ни одна смертная. Тем не менее именно здесь, в Навьем царстве, я как никогда прежде чувствовала себя беззащитной. Но я отринула сомнения и подняла полный решимости взгляд на Кощея:
– Научишь, как совладать с этим даром?
Губы мужчины изогнулись в какой-то ехидной ухмылке:
– Только если ты умеешь прясть.
Глава 9 В золотом саду жар-птицы
– Что-то я с трудом могу представить страшного и могучего чародея за прялкой, – пробормотала я, с недоверием наблюдая, как Кощей вращает колесо.
Тихий скрип дерева, к которому он прислушивался особенным вниманием, словно подчеркивал нелепость этой картины.
– Видишь, – он указал пальцем на длинную зарубку. – Это я нацарапал от скуки, когда Яга заставила прясть всю ночь.
Я невольно хихикнула:
– Долго не мог научиться?
В Лукоморье каждая девица умеет прясть, к этому ремеслу приучают с раннего детства. Несмотря на то, что в нашем тереме было полно чернавок, меня, как и остальных, усадили за веретено – работа кропотливая, нудная, но не такая уж и мудреная, если сравнивать, скажем, с вышивкой.
– Научиться не трудно, – усмехнулся он. – Трудно вытянуть нить совершенную: гладкую, чтобы ни одна ворсинка не выбилась из плетения да прочную, чтобы выдержала три сундука земли и не лопнула.
– Но ведь это невозможно! – горячо возразила я.
– А у меня в свое время получилось.
Кощей произнес это без тени хвастовства, но я все равно почувствовала укол зависти: представить себе такую нить из простого льна почти невозможно.
– Есть одна хитрость, – подсказал он. – Когда разгадаешь ее – все получится.
Он вышел. Я крикнула ему вслед, скорее, для пущей важности:
– Вели пока сундуки землей наполнить!
Разумеется, в свой успех я не верила. Я перевела взгляд с прялки на окно – день стоял ясный, теплый. С тяжелым вздохом опустилась на лавку. Даже если в итоге ничего не выйдет, стыдно сдаться, даже не попытавшись. Я протянула кусочек кудели через прялку, привычным движением зацепила за первый крючок на рогаче и намотала на шпульку. С самого начала я чувствовала, что делаю что-то не так. Нога мягко опустилось на педаль – колесо неторопливо закрутилось. Никогда прежде я так не волновалась, вытягивая волокна из кудели. Катушка постепенно наполнялась. Нить выглядела добротно, однако до чудесной кощеевой ей было далеко. Я пробовала снова и снова, пока пальцы не одеревенели, а спина не затекла. Я вложила в это все свое упрямство, но заветная цель ускользала.
Время утекало как песок сквозь пальцы. Когда дневного света стало совсем не хватать, ко мне вновь заглянул Кощей. Разумеется, его нисколько не удивили заурядные успехи моей кропотливой работы.
– Пойдем ужинать, – предложил он, помня, что с утра я съела всего две ложки каши.
– Не хочу.
Я отказалась вовсе не потому что была сыта. От голода сводило живот, в голове всплывали образы сочного жаркого, горы блинов, румяных пирожков с капустой – всего, что могла сотворить скатерть-самобранка. Но голод пробуждал злость, а вместе с ней – упрямое желание совладать с прялкой. Я опустила взгляд на колесо и больше не смотрела на Кощея. Он постоял еще немного, а затем тихо притворил дверь. Быстро же он сдался. Не царское это дело – нянчится с непокорной невестой, словно с малым дитем.
Чем дольше я пыталась, тем хуже у меня получалось: нить становилась шершавой, местами рвалась – сказывалась усталость. И все же я продолжала упрямо крутить колесо, перебирая пальцами кудель. Вскоре слух вновь уловил размеренный стук кощеевых сапог. Дверь распахнулась, и над головой вспыхнули шарики белого колдовского света.
– Мог бы зажечь их, не переступая порога, – хмыкнула я, не отрываясь от работы. – Как тогда, в моей светлице.
Давно ждала подходящего момента, чтобы упрекнуть его в этом.
– О чем ты? – Кощей и правда выглядел озадаченным. Он поставил на стол поднос с пирожками и повернулся ко мне, нахмурив брови.
– Возможно, ты и забыл, потому что подглядывать для тебя – дело привычное. А я прекрасно помню, как в первый день зажегся такой же свет, стоило мне только пожелать.
Я отвлеклась, колесо завертелось слишком быстро, и нить оборвалась. Если чародей и заметил это, то виду не подал.
– Я не настолько всеведущ, как тебе кажется, – спокойно ответил он.
– Почему же тогда тот свет так походил на твой? – я раздраженно обвела рукой потолок, где плавно покачивались сияющие шары.
Кощей усмехнулся уголком рта.
– Потому что источник силы у нас один, – перед тем, как выйти за дверь, он кивнул в сторону стола. – А пирожки сегодня отменные.
Я осталась одна, сбитая с толку. Кощей намекал, что это не он, а я сама зажгла колдовской свет. В первый день я и не подозревала о своем даре, а любое колдовство приписывала хозяину дворца. Если мне в самом деле удалось исполнить собственное желание, то на какие чудеса я еще способна? Взгляд зацепился за комок испорченной пряжи. Кощей строго-настрого наказал никогда не снимать оберег, сдерживающий силу в узде. Но вытянуть тончайшую нить без капли колдовства? Вряд ли. Пальцы сами нащупали застежку подвески. Я осторожно сняла оберег и положила на лавку – поближе, чтобы можно было схватить его в случае опасности. Сделала глубокий вдох, уняла непрошенную дрожь. Мне вовсе не хотелось ненароком сжечь оставшуюся кудель, пряжу, а заодно и саму прялку. По крайней мере, стены здесь каменные – переживут.
Какого же было мое удивление, когда лен заскользил между пальцев, словно нежные потоки воды. Колесо вращалось мягко, без усилий. Я потеряла счет времени, забыв о цели, пока в ящике не накопилась длинная, гладкая, мерцающая нить. Ахнула. Получилось! Поднесла пряжу к свету: ни единой выбившейся ворсинки. Слегка потянула – целая. Дернула изо всех сил – не порвалась. В груди вспыхнуло теплое торжество.
Я рывком подскочила с лавки, позабыв о ноющей пояснице. Схватила ящик и почти побежала. Где искать Кощея я толком не знала, дворец был огромен. Однако пока я пыхтела над прялкой, наступила глубокая ночь, а значит он был у себя. Лучшей идеи, чем явиться прямиком в царские покои, не нашлось. Дорога, которую показала мне Яга, запомнилась легко. Ступени сами ложились под ноги, словно я летела, не касаясь камня, окрыленная своей блестящей победой. Тогда я не заметила, как красива дверь, ведущая в опочивальню Кощея, ведь старуха с завидным упорством тащила меня за собой. Но теперь я смогла взглянуть на темное полотно, которое полетали тончайшие серебряные ветви с изумрудными листьями, и сердце подпрыгнуло от восторга. Я коротко постучала и, не дожидаясь ответа, вошла, почему-то уверенная, что чародей ждет меня у окна, подперев кулаком щеку.
Внутри царили полумрак и тишина. Лунный свет, лившийся из распахнутого настежь окна, вырисовывал очертания роскошной мебели. Я обернулась – и застыла. На широкой постели, в складках белоснежного белья, спал Кощей. Сердце ухнуло в пятки. Передо мной лежал тот самый повелитель Нави, которого я видела на пиру. Теперь я знала, что он никогда не желал мне зла, но сама память о чувстве страха жила глубоко внутри. Чародей спал бесшумно. Закрытые веки скрывали огонь его глаз, бледная кожа в лунном свете казалась почти фарфоровой, а руки с острыми когтями мирно покоились на животе.
Я сделала первый неуверенный шаг, затем второй, третий. Теперь я окончательно убедилась, что Кощей ничего не боялся. Он не запирал засов, когда ложился спать, не ставил вооруженную до зубов стражу у двери. С одной стороны, люди боялись его, называли чудовищем, а с другой – страх порой толкает на смелые и даже необдуманные поступки. Разве не найдется богатырь, желающий расправиться с темным чародеем?
Я хотела тихонько оставить ящик с пряжей и уйти, но подошла слишком близко, зачарованная холодной, смертоносной красотой. Стоило приглядеться, и черты казались больше человеческими, чем чудовищными: те же густые темные волосы, тот же волевой подбородок, легкая щетина и крепкие плечи. Мне вдруг стало неловко разглядывать мужчину без рубашки. Довольно. Я осторожно опустила ящик у кровати. Половица под ногой протяжно скрипнула – и все перевернулось. Не успела я и пикнуть, как оказалась прижатой спиной к матрасу. Запястья сжали когтистые пальцы, а над собой я увидела глаза, не раз мерцавшие в ночных кошмарах.
– Что ты здесь делаешь? – голос Кощея, искаженный хриплым тембром, едва узнавался.
Он не был зол, скорее удивлен, ведь я застала его врасплох и сама же испугалась.
– Нить, – выдохнула я. – У меня получилось.
Хватка ослабла. Он рывком отстранился. Я села на край кровати, кончиками пальцев подцепила пряжу и вложила в его ладони. Он пропустил нить между пальцев, потянул в разные стороны, провел когтем – тщетно, не порвалась. Уголки губ дрогнули, и взгляд соскользнул к моей груди, где больше не висел оберег.
– Первый шаг к принятию дара – это желание обладать им, подчинить себе скрытую силу и одержать верх. Ты справилась.