Сказание о Радонии. Книга 1. По праву крови

Глава 5. Великий тракт

Великий тракт, словно разбойничий клинок, вошедший в тело несчастной жертвы, пронзал Радонию насквозь. Его начало терялось где-то в отрогах Каменецких гор, и любой путник, не сворачивая, мог проехать по нему без остановки — от Каменца, столицы Каменецкого княжества, до Радограда, столицы Радонского.

Но времена его блеска остались далеко в прошлом. Теперь тот, кто впервые видел этот путь, вряд ли назвал бы его великим.

Тракт превратился в узкую просёлочную дорогу, способную вместить по ширине не больше одной телеги. Обозы, идущие навстречу друг другу, вынуждены были съезжать с колеи, а измученные лошади тащили груз по кочкам и корягам, объезжая встречных. В некоторых местах дорога так истончалась, что только опытный следопыт мог по примятой траве и сломанным веткам определить, куда она ведёт. Да и то — если телега проезжала недавно. Но с тех пор, как разгорелся пожар разбойничьей вольницы, даже такие подсказки стали редкостью.

Раньше Великий тракт был важнейшим сухопутным путём Великого княжества. По нему двигались купеческие караваны, пешие путники и дружины великокняжеского войска, а сам правитель мог беспрепятственно объезжать свои земли, добираясь туда, куда не доходили суда по Радони и её притокам. Вдоль пути, словно грибы после дождя, росли сёла, в которых можно было пополнить запасы или переждать непогоду.

Но после того как Великий князь Игорь, дед Олега, разделил державу на два самостоятельных государства — южное Радонское и северное Каменецкое, — значение тракта стало угасать, уступая первенство речному пути. А после нашествия Ханата тракт и вовсе забросили.

Без малого три десятка лет прошло с тех пор, как Великая Степь, будто проклятие, изрыгнула несметные орды неведомых прежде чужих, кровожадных воинов.

Весемир, который уже тогда служил в дружине, рассказывал Олегу, что перед этим бедствием разразилась невиданная буря. Семь дней солнце было скрыто за густыми тучами, и день не отличался от ночи. Дождя не было ни капли — только ослепительные молнии озаряли небо, а раскаты грома были такими оглушительными, что листва осыпалась с деревьев. Лесные звери выли от страха, и этот вой разносился над всей Радонией, заставляя сердца сжиматься от предчувствия беды.

А на восьмой день на восточных границах Каменецкого княжества, у стен могучего города-крепости Ротинца, появились ханатские орды.

Возникнув будто из ниоткуда, они на своих низкорослых жилистых лошадях в считаные недели пронеслись по Великому тракту с севера на юг, грабя и убивая, разрушая и сжигая.

Сёла, когда-то густо стоявшие вдоль него, исчезли навсегда. Теперь путник, рискнувший пересечь Радонию по суше, мог лишь по обгоревшим остовам домов, скрытым за высокой травой и кустарником, догадаться, что когда-то здесь кипела жизнь.

Олег был ещё ребёнком, когда грянуло нашествие. В его памяти тракт всегда оставался таким, каким он видел его сейчас, — заброшенным и пустынным. Он не знал его расцвета, не застал времени, когда этот путь находился в зените своей славы. И теперь, преодолевая версту за верстой, княжич всё меньше верил, что когда-то дорога могла оправдывать своё название.

Путь до Радограда — некогда столицы Великой Радонии, а ныне главного города Радонского княжества — должен был занять около двух недель. Но чем дальше Олег со спутниками удалялся от оставленного на Владимира лагеря, тем сильнее убеждался, что не увидит ни одного напоминания о былом величии. По берегам Радони и её притоков ещё оставались крупные сёла, но здесь, вдали от реки, запустение было абсолютным.

«Хорошо, что ханаты не умеют плавать», — с мрачной иронией размышлял Олег, вспомнив о других городах княжества — Изборове и Ярдуме. Окажись они на пути захватчиков, их постигла бы та же судьба, что и Змежд, некогда цветущий город, почти стёртый с лица земли. Лишь благодаря невероятным усилиям его посадника, отца Святослава, Змежд был возрождён. Слевск, Скрыжень, Ротинец… Они не получили второго шанса. Жителей там не осталось вовсе.

Однако не только те, кто жил у дорог, познали разруху. Даже города и деревни, которым удалось уцелеть, оказались в упадке. Ханатская дань, наложенная на Каменец и Радоград, истощила некогда процветавшие земли. Ежегодно сотни телег, гружённых всевозможным добром, отправлялись на восток, в Ханатар, столицу захватчиков, в обмен на хрупкий мир.

Но хан ждал не только мехов, драгоценностей и тканей. Главным товаром были люди. Многие сотни русоволосых юношей и девушек, сбивая ноги в кровь, преодолевали тысячи вёрст, чтобы навсегда остаться в чужом мире — рабами, наложницами, военной добычей. Чтобы жить и умереть на чужбине на правах домашнего скота.

Тяжёлые мысли вновь и вновь охватывали Олега, когда он замечал вдоль дороги покосившиеся хаты — явно построенные после нашествия, но уже брошенные. Их обитатели исчезли, были угнаны, поглощены ненасытной утробой Степи.

— Ты помнишь, каким был тракт раньше? — однажды княжич спросил Весемира.

Чтобы размять спину, он спешился и теперь шагал рядом с телегой, на которой лежал воевода. Подушкой ему служил мягкий бок дремлющей Беруши. Ночью она набегалась всласть по кустам и оврагам, а весь день дремала, лишь изредка открывая медовые глаза размером с серебряный гривенник.

Великан нахмурился и буркнул в ответ:

— Помню. Всё по-другому было. Каждую версту — хутор или трактир. Хоть и захудалый, а выпить и поесть можно было.

Он вытянул вперёд руку, толстую, как ствол дерева, указывая на подножие рыжего холма.

— Там трактир стоял. Да, точно там. Помнишь, Сермяжка?

Одноглазый дружинник, ехавший на той же телеге, закивал. В отличие от воеводы, он боялся облокачиваться на Берушу и потому сидел на самом краю, свесив искалеченную ногу.

— Помню, — подтвердил он, почесав наметившуюся на макушке лысину. — Как не помнить? Ночевал я тут как-то. Аккурат после свадебки своей. Взял пару поросят, козочку, цыплят да поехал в Радоград на ярмарку. Праздник тогда был невиданный — по случаю рождения младшего княжича, Ярополка. Думал на хату подзаработать. Жёнка-то на сносях была. Реньку ждали.

Он кивнул вперёд, туда, где на одной из телег ехал его сын — Реня.

— И как, заработал? — обернулся к нему Весемир.

— Да куда там! — махнул рукой Сермяжка. — Там таких, как я, — тьма. Ушлые все, никогда таких не видел! Козочку мою умыкнули в первый же день, только я в нужник отошёл. Терпел, но уж сил не было — не ссать же на Торговой площади, оттуда ж Великий храм видать! А половину цыплят чайки из клети утащили. — Сермяжка сокрушённо покачал седой головой. — Прожорливые твари!

— Ты за языком-то следи, — предостерёг Олег. — Прожорливые или нет, а на княжеском знамени вытканы.

Сермяжка виновато поглядел на княжича.

— Прости, ради Зарога… — залепетал он, приложив сморщенную ладонь к груди. — Я ж не выдумал, как есть, так и рассказал…

— Ладно, — смилостивился Олег. — А поросята?

— Что «поросята»?

— Продал?

Сермяжка выдохнул.

— Да. За бесценок отдал. Лишь бы ноги поскорее из Радограда унести, пока рубаха да сапоги ещё на мне были. Ох, и влетело ж мне от жены! Не была б беременная — не пустила б в хату. А так — куда ей с пузом, да без мужика? — Утерев нос грязным рукавом, Сермяжка печально добавил: — Любонька моя. Аккурат через год после этого и померла.

Весемир и Олег переглянулись.

— Хреновый из тебя торговец, — заключил воевода. — Как из кобылы невеста. Верно сделал, что в дружину пошёл.

— А трактир? — напомнил Олег.

— Что «трактир»? — не понял Весемир.

— Ну, тот трактир вдоль тракта. Как он назывался?

— Да никак он не назывался, — помолчав, ответил великан. — Трактир, да и всё. Это в столице кабакам имена придумывают, на выселках такого нет. Хозяин… то ли Гришка, то ли Мишка… не помню. Дочка у него была… — Воевода описал руками замысловатую фигуру. — С формами. Добрая баба!

— На лицо, правда, страшная, как навья, но улыбчивая, — добавил Сермяжка. — Мёд да пиво разносила.

Воевода хмыкнул.

— Пойло там было дрянное, еда — того хуже, хороший хозяин и свинье бы такое не дал. Но народу всегда тьма! Купцы, охотники, бродяги. А теперь — гляди, один остов остался. Да и тот в траве почти не виден. Где-то в ней, наверно, и кости Гришкины лежат. И дочки его тоже.

Княжич посмотрел вперёд. Остатки строения, ставшего склепом для хозяев, едва угадывались среди густых зарослей бурьяна. Где-то над головой, расколов влажный воздух с плывущими в нём клочками тумана, пронзительно закричал ворон, будто подтверждая слова великана.

Олег вздрогнул. Этот короткий разговор оставил у него неприятное послевкусие. Больше он не спрашивал Весемира о том, каким был Великий тракт прежде.

***

Длинные осенние путешествия по пустынной местности редко бывают насыщены событиями. Они однообразны и неспешны, плывут, оставляя в памяти лишь смутные образы раскисших дорог и бесконечно сменяющих друг друга унылых пейзажей.

Олег, как и подобает верному слуге Зарога, ежедневно возносил молитвы. Он строго следовал заветам, описанным в священном Зикрелате: молился дважды в день — на закате, останавливаясь для ночлега на обочине тракта, и перед рассветом, вновь отправляясь в путь.

Каждый раз, собираясь обратиться к Владыке, княжич доставал из-под рубахи серебряную цепь с медальоном, который с детства носил на груди. На его поверхности, искусно выгравированный радонским мастером, сиял священный для каждого подданного княжества знак — седъмечие: семь скрещённых клинков, заключённых в круг. Символ святой веры — заревитства.

Сжав медальон в кулаке, Олег накрывал его ладонью, опускался на колено, подносил руки к губам и будто шептал седъмечию:

— Владыка, хозяин земли и неба, к тебе взываю. Если я виновен в прелюбодеянии — порази меня огненным клинком. Если запятнал себя воровством — сокруши деревянным. Если предался безделью — настигни костяным клинком. Если возгордился, забыв о смирении, — обрушь на меня свой каменный меч. Если убил безвинного — порази ледяным лезвием. Если попрал законную власть — пронзи железным мечом.

А если предам веру в тебя, Владыка, не дай мне сделать ни единого лишнего вдоха — срази тотчас своим сияющим серебряным клинком!

А ежели доволен ты мною — прими в круг свой и покарай врагов моих и завистников. На праведный суд твой уповаю, о Владыка. Ибо в тебе истинная сила. В тебе истинная правда. В тебе лишь свет истинный.

Закончив обязательную часть, Олег просил о том, что тревожило сердце: послать Ирине силы сдержать данное ему обещание. Смилостивиться над отцом, отвести от него болезнь. Помочь Радонской земле восстать из пепла, укрепить княжескую власть, даровать мужество ему и близким. Просьб было много. Но княжич верил, что Владыка слышит каждое слово, если оно сказано от чистого сердца.

День шёл за днём, и Олегу, погружённому в свои мысли, всё труднее удавалось отличить один от другого. Осенний тракт тянулся бесконечной полосой — серой, безлюдной, печальной.

Так минули две недели. За всё время их обоз не встретил ни одного путника: ни пешего, ни конного.

Глава 6. Город на скале

На отрезке последнего дневного перехода тракт начал резко петлять между холмов, а затем внезапно вывел путников к Радони. Дальше дорога шла вдоль крутого, покрытого серыми осенними травами берега.

Для Олега этот пейзаж не был новым, но те, кто оказался здесь впервые, не смогли сдержать восторженного возгласа, когда за очередным пригорком перед ними вдруг открылась величественная панорама главной реки двух княжеств.

Радонь в этом месте раскинулась свободно. Поток лазоревой воды шириной в несколько вёрст пытались сдержать обрывистые берега, ставшие домом для бесчисленных полчищ чаек и ласточек, гнездившихся на песчаных уступах. Сбившись в стаи, они кружили над водой, наполняя воздух пронзительными криками.

Как истинный речной житель, Олег почувствовал приближение к воде задолго до того, как увидел её. Студёный влажный воздух, насыщенный запахами тины, глины и трав, принёс знакомое ощущение дома и вызвал лавину воспоминаний.

К тому времени, когда обоз выбрался на этот участок, солнце уже взошло, и Радонь предстала перед путниками во всей своей гордой красе — сверкающая, переливающаяся в утреннем свете всеми цветами радуги. Мириады искр, словно россыпь драгоценных камней, усыпали её гладь. Хотя Олег провёл детство и юность на этих берегах, даже он не смог сдержать восхищённого возгласа:

— Радонь! — Княжич натянул поводья, остановил коня и шумно втянул ноздрями влажный воздух.

Дружинники, следовавшие за ним, были поражены не меньше. Даже Ренька, сын Сермяжки, молодой парень, выросший на Радони, невольно присвистнул:

— Отродясь столько воды не видывал! — восхищённо протянул он.

«Конечно», — подумал княжич, услышав его слова.

Затонька, родина Реньки, находилась в устье Затоти, недалеко от границы с Каменецким княжеством. Там Радонь раза в три уже, хоть и глубже. Такой, какой она предстала сейчас — княгиней среди рек, — её можно было увидеть только здесь, на подступах к Радограду.

Теперь тракт стал ровным, без прежних резких поворотов. К полудню начали встречаться небольшие поселения — рыбацкие деревушки. Их жители с рассветом уходили к воде, забрасывали сети и вскоре возвращались с корзинами, доверху наполненными рыбой. Радонь изобиловала добычей: здесь ловили сазана, леща, судака, плотву, а порой и знаменитых радонских щук — грозных водных хищников, чья длина достигала семи аршин. По вечерам, собравшись у очага, старики рассказывали деревенской детворе небылицы о путниках, странствовавших на спинах таких щук. А порой пугали тем, как огромные рыбины утаскивают на дно непослушных детей прямо из рыбацких лодок.

Вдоль крутых берегов крестьяне прокапывали лазы, по которым спускались к воде и поднимались обратно с уловом. Добытую рыбу выкладывали перед хатами, где жёны и дочери потрошили и чистили её. Лишнее отправляли в Радоград — на продажу или для обмена на соль, зерно и другие необходимые в хозяйстве вещи.

Все эти поселения были похожи друг на друга: бедные, выцветшие, немноголюдные. Олег слышал, что раньше всё было иначе, но теперь их облик вызывал лишь уныние. Воздух здесь был тяжёлым от запаха чешуи и рыбьих потрохов. Перед хижинами, на раскинутых сетях, сушился улов, которым предстояло питаться всю зиму. Обычно летом у этих сетей сидели младшие дети, отгоняя мух, но теперь, с наступлением холодов, насекомых почти не осталось, и малыши, освободившись от своей нехитрой обязанности, выбегали на тракт посмотреть на дружину.

Стоя у самой дороги, чумазые девчонки и мальчишки в сером ветхом рубище с любопытством рассматривали чинно проезжавших мимо ратников, внимательно изучая их тяжёлые секиры и сверкающие на солнце щиты. Те, завидев восторженные взгляды, невольно расправляли плечи, гордо задирали бородатые подбородки, стараясь выглядеть ещё внушительнее. Воины наслаждались вниманием.

Олег усмехнулся, заметив, как эти простые мужики из радонских городов и деревень важно надувают щёки, стараясь произвести впечатление на оборванных рыбацких детей. Юный Ренька, желая казаться старше, так напрягся, до отказа набрав в грудь воздуха, что лицо его стало ярко-красным.

— Гляди, не лопни от натуги, — по-отечески подтрунивал над ним Сермяжка.

Чем ближе вереница всадников и телег подъезжала к столице, тем оживлённее становились берега. Теперь здесь можно было встретить не только рыбаков, но и торговцев, ремесленников — всех, кто стремился жить ближе к центру государства, но не нашёл себе места в самом Радограде.

Тут и там появлялись харчевни, постоялые дворы, небольшие рынки, где предприимчивые купцы за бесценок скупали у местных жителей свежую и вяленую рыбу, раков и другую добычу, чтобы затем с выгодой продать всё это в столице. Несмотря на низкие цены, количество желающих сбыть товар не убавлялось даже с приходом холодов.

Завидев бирюзовый плащ княжича, люди останавливались, склоняли головы в знак почтения. Те, кто был в шапке, снимали её и прижимали к груди. Олег, проезжая мимо, изредка кивал в ответ, но чаще просто смотрел перед собой. Привыкший к походной жизни, он был далёк от столичных церемоний и не придавал им большого значения.

Так путники ехали большую часть дня, и наконец вдалеке показался Радогра́д. Город, поражающий воображение.

Великая Радонь текла по этим землям тысячи лет. Где-то она разливалась в широкие затоки, где-то юлила, будто лжец, пытающийся скрыть правду. Здесь, в самом сердце княжества, она достигла полной силы, но однажды встретила препятствие — огромную отвесную скалу, твёрдую, как воля Владыки Зарога. Однако река, подобно мудрой княгине, не стала бороться с преградой, а приняла её в свои объятия, обвила с двух сторон, и образовался остров.

Он оказался идеальным для строительства. Его верхушка была ровной и плоской, а берега — крутыми и отвесными. Так посреди стремительных вод возник Радоград.

В северной части, где располагался посад с ремесленными слободами и рынками, скалы поднимались над водой на три десятка аршин. В южной, где стоял детинец, отделённый от остального города стеной, высота берегов достигала сорока аршин.

Эти природные укрепления делали столицу Радонского княжества неприступной. За всю её историю город был взят лишь однажды — сотни лет назад, когда Великий князь Изяслав пришёл из Северных земель с дружиной и покорил племена, жившие здесь испокон веков: заря́н, валуко́в и ляда́нцев. От великого завоевателя вёл свой род и Олег, его прямой потомок.

Кроме отвесных скалистых берегов, по приказу Изяслава вокруг всего Радограда была выстроена каменная стена высотой в десять саженей, с бойницами. Камень для этих укреплений выдалбливали из самой тверди острова, углубляя его внутреннюю часть.

Попасть в столицу без разрешения князя не могло ни одно войско. А уж преодолеть стены, ставшие продолжением крутых скал, казалось делом вовсе невозможным.

Но даже если бы кто-то и сумел под тучей стрел защитников пересечь бурные воды Радони, подплыть к отвесным берегам, взобраться на них и преодолеть стену, ему предстояло бы совершить ещё один подвиг.

Остров, плоский, словно торговая площадь, имел в южной части дополнительный выступ высотой в десять саженей. Именно там, возвышаясь над посадом, находился каменный детинец — самое укреплённое место столицы, где жил князь со своим двором.

Какими бы силами ни обладал враг, взять столицу приступом было невозможно. Мысль о том, что кому-то это под силу, казалась столь же нелепой, как сказка, которой старики забавляют неразумных детей, сидя вечером у очага.

Воистину грозная крепость.

Когда вдали замаячили очертания столицы, Олег невольно улыбнулся.

Здесь прошла его юность. В памяти сами собой возникли лица родных. Хохочущий маленький Ярополк с усыпанной веснушками физиономией. Серьёзное лицо матери, княгини Рогнеды, которая при всей строгости всегда будто сдерживала улыбку. Скромный, кротко опустивший глаза Дмитрий. Высокий, статный отец. Жив ли он ещё?

Но больше всего сердце Олега заставляло трепетать то, что здесь его ждала она — стройная, прекрасная Ирина. Такая скромная и нежная.

Его любимая. Та, к которой он мысленно возвращался бесчисленное множество раз. Та, о ком вспоминал всегда, отправляясь в бой, рискуя расстаться с жизнью.

Сколько же слёз пролила эта бедная девушка, страдая в одиночестве! Сколько невзгод вынесла на хрупких плечах! Олег хотел было пришпорить коня, чтобы быстрее достичь города, но, опомнившись, взял себя в руки.

Сырой осенний день стремительно таял. Солнце, достигнув высшей точки, постепенно клонилось к закату. Княжич ехал молча, погружённый в свои мысли. Справа внезапно возник Весемир, держа поводья крепкой рукой и хитро улыбаясь сквозь косматую бороду. Рядом с ним, высунув язык, семенила Беруша. Лошади испуганно фыркали, когда огромный зверь пробегал мимо них.

— Весемир, ты какого лешего в седле?! — возмутился Олег. — А ну живо на телегу!

— Ты мне, княжич, конечно, голова, — усмехнулся великан, расправляя могучие плечи. — Да вот только не могу я в столицу на телеге приехать. Засмеют! Я ж, как-никак, воевода, надобно вид соблюдать. Да и умаялся я с калеками. Стонут да охают на каждой кочке — сил нет терпеть!

Олег внимательно посмотрел на довольного собой воеводу и, помедлив, улыбнулся в ответ. Спорить с ним сейчас не хотелось. Что-то тёплое и светлое зрело у него в груди. Мужчина перевёл взгляд на сверкающие в закатном свете верхушки столичных башен. Вдалеке уже можно было различить густые тучи чаек, кружащих над посадом.

Ох уж эти чайки…

Их резкие, пронзительные крики были неизменным фоном его детства и юности. Раздражающие. Пробирающие до костей. И в то же время такие родные.

— Гляди, княжич, уже маковки крепостных башен видать! — радостно произнёс Весемир, указывая толстым пальцем на Радоград. — На солнце блестят, переливаются! Мне, когда я мальчишкой был, дед мой, Игорем его звали, всё про эти маковки серебряные рассказывал. Он у меня сапожником был. Бывало, сядем с ним на лавку: он сапоги чинит, а я гляжу на детинец и слушаю его рассказы.

— Не знал, что твой дед был сапожником. Что он рассказывал? — задумчиво спросил Олег, не отрывая взгляда от приближающегося города.

— Да много чего. К примеру, про то, кто тут раньше жил. В давние времена, — Весемир понизил голос, словно раскрывал тайну, — на этом острове уже был город. Жили в нём люди. Радонь они Ля́данью звали, оттого и сами прозвались ляданцами. Так вот, верили они в Матерь-Землю, а прямо посерёдке их города, где сейчас Храмовая площадь, стояли божки их. Здоровенные, чёрные, из чернодерева выточенные. Матерь-Земля и её… как их… сподручные, духи или вроде того.

— Истуканы? — с сомнением переспросил Олег.

Представить, что когда-то на месте главного святилища Зарога стояли языческие идолы, было трудно.

— Истуканы, да. Только не простые. Тела у них были деревянные, а вот головы — другое дело. Из чистого серебра отлиты!

Княжич недоверчиво хмыкнул, но Весемир лишь нахмурил кустистые брови.

— Ты не смейся. Это не байки! Предок твой, Великий князь Изяслав, семь раз благослови, Зарог, его имя, когда с дружиной сюда пришёл, этот самый ляданский город и взял. Вошёл, а там эти истуканы! Ну, он и приказал веру святую не срамить и Владыку не гневить — идолов убрать. Дружинники давай их топорами рубить.