Сказание о Радонии. Книга 1. По праву крови
Воевода подмигнул Олегу из-под кустистых бровей.
— Добре, пусть будет так.
Проводив взглядом прихрамывающего великана и Иваську, похожего на кролика рядом с медведем, Олег повернулся к Глебу.
— Веди, куда велено. А уж потом с Ирин… с семьёй повидаюсь. Дело вперёд.
***
Ночь сменила серые сумерки. Олег быстрым шагом следовал за удивительно прытким служкой, скорости которого мог бы позавидовать и взрослый мужчина.
«Видать, дело и впрямь срочное», — думал княжич, наблюдая за ловко перебирающим ногами Глебом.
Терем посадника, куда служка сопровождал его, находился в центральной части детинца, рядом с княжескими хоромами. Олег хорошо помнил это здание — большое, приземистое, в два этажа, богато украшенное резьбой.
Не было во всём Радограде домов больше посадского, разве что княжеские палаты, стоявшие в сотне шагов, прямо напротив, с другой стороны Храмовой площади.
Но если палаты государя возвели из седого дерева — бело-серебристого, как и главное святилище Владыки, — то посадный терем был сложен из толстых брёвен чернодерева, чёрных, как уголь. Ещё до прихода Изяслава в эти земли язычники использовали этот материал для строительства своих капищ.
Захватив город ляданцев, впоследствии ставший Радоградом, Воитель первым делом велел возвести здесь величественный храм семиликого бога и княжеские хоромы из священного для каждого последователя заревитства седого дерева, словно подчёркивая связь власти небесной и земной.
А просторное, ладное здание из чернодерева, где некогда жили языческие жрецы, пожалели и трогать не стали. С тех пор они и стояли друг напротив друга, по разные стороны Храмовой площади: светлые, отливающие серебром палаты князя и чёрный, будто высеченный из обсидиана терем посадника. Стоят, напоминая, что в незапамятные времена здесь, в самом сердце великой Радонии, столкнулись старое и новое, истинное и ложное. А сбоку, ровно между ними, будто судья в этом противостоянии, возвышался Великий храм Владыки Зарога. Всё рядом.
Посадник Радограда считался ближайшим помощником государя Радонии, первым его наместником, и такое соседство было весьма удобным.
С трудом поспевая за проводником, Олег поглядывал по сторонам. С наступлением темноты жизнь внутри стен внутренней крепости столицы замирала. В отличие от посада, где трактиры и постоялые дворы были открыты всю ночь, детинец считался личным владением князя, и ночного разгула здесь не допускали. Хоть тут и было тесно от множества боярских изб и мастеровых хат, порядок был для всех единым: с заходом солнца требовалось соблюдать тишину.
Княжич брёл безлюдными закоулками, иногда заглядывая в избы сквозь приоткрытые ставни. Комнаты были освещены мягким сиянием восковых свечей. Тихие сцены мирной жизни казались Олегу чем-то новым, неизведанным и даже таинственным.
Вот башмачник, не успевший завершить работу, сидит за сбитым из грубых досок столом, заканчивая ремонт ладных, явно боярских кожаных сапог. А вот дети — мальчишки и девчушки, собравшись на лавках, с раскрытыми ртами слушают байки седого, как лунь, деда в простой холщовой рубахе. Простая и понятная жизнь, о которой Олег уже успел позабыть.
Лишь однажды княжича с Глебом остановил караул, обходивший улицы детинца. Но служка, достав из-под рубахи печать посадника и показав её стражникам, быстро разрешил заминку. Те, поняв, что перед ними посланник высокородного человека с важным поручением, поклонились и пропустили их дальше.
Блёклая луна, похожая на потускневшую серебряную монету, скудно освещала крыши хат и теремов, крытых щепой. Вдалеке Олег увидел возвышающийся над остальными постройками Великий храм — серебристые стены, возведённые из седого дерева, будто светились, отражая сияние ночного светила. Значит, они уже рядом. Радоградский храм Владыки Зарога, крупнейший в обоих княжествах, находился в самом центре детинца.
Наконец путники выбрались из закоулков и оказались прямо позади посадного терема. Глеб уверенно обогнул его и другие строения — баню, хлев сбоку — и, ловко взбежав по деревянным ступеням крыльца, постучал в массивную чёрную дверь. С лязгом отворилась железная заслонка смотрового окошка. В проёме показалось усатое лицо стражника.
— Кто? — сердито спросил он.
— Я это, Глеб, по приказу Тимофея Игоревича прибыл, с княжичем Олегом вместе, — быстро залепетал служка. — Пусти нас, Ерашка, скорее, Тимофей Игоревич велел не мешкать.
Стражник секунду подумал, потом с тем же лязгом захлопнул задвижку, и Олег со служкой услышали, как изнутри отодвигают засов. Затем дверь отворилась, залив крыльцо дрожащим светом десятка горящих фитилей.
«У посадника дела идут неплохо. Свечей не жалеет», — подумал княжич.
Стражники, которых внутри, как оказалось, было четверо, выстроились вдоль прохода, оказывая почтение высокому гостю.
— Проходите, проходите, — затараторил Ерашка, склонив голову и по обыкновению сняв шапку. — Ждали мы вас.
Олег молча вошёл. Свет здесь был таким ярким, что потребовалось время, чтобы к нему привыкнуть. Когда зрение прояснилось, он быстро осмотрелся.
Помещение оказалось богато обставленным. По деревянным стенам тянулась искусная резьба, изображавшая важные события истории Радограда: приход Изяслава, строительство детинца, подавление языческого бунта на севере и тому подобное. Полоса у потолка, на которой мастер вырезал эти картины, была углублена, словно выдолблена. Видимо, раньше на этом месте находились древние, ещё языческие узоры, которые пришлось срезать, чтобы нанести поверх новые.
В центре помещения, на стене, с потолка до самого пола свисали два больших полотнища. Первое — бирюзовое, с изображением парящей чайки — княжеский герб Радонии. Второе — красное, с вышитой на нём чёрной зубастой щукой — символ рода Тимофея Игоревича. Глава столицы был одним из самых видных бояр в княжестве. Его предки были знатными ещё в Северных землях, откуда с дружиной прибыл Изяслав Воитель. В награду за верность их семье даровали Радоград в наследственный посад и пожизненное право занимать место первого княжеского наместника.
Олег знал это, но, заметив, что оба полотнища были одинакового размера и висели на одной высоте, словно два рода равны друг другу, невольно поморщился.
Пол устилали медвежьи и волчьи шкуры. На стенах красовались головы рысей, лосей, вепрей. Княжич вспомнил, что Тимофей Игоревич был страстным охотником — хитрым и решительным. К рыбалке же он относился без интереса, хоть на родовом гербе и красовалась хищная речная обитательница.
— Пройдём, княжич, — позвал Глеб, указывая на лестницу, ведущую на второй этаж. — Нам туда.
Мальчик взял одну из свечей с металлической подставки у входа и пошёл наверх. Олег последовал за ним. Широкие ступени из чернодерева жалобно заскрипели, нарушая ночную тишину жилища посадника.
Поднявшись, мальчик повёл мужчину по коридору. Пройдя несколько десятков шагов, они остановились перед высокими деревянными дверями. Служка приложил ухо к створкам, несколько мгновений прислушивался, затем, перехватив свечу левой рукой, отпер замок.
— Входи, княжич, — поклонившись, произнёс он. — Тимофей Игоревич скоро будет. Велел передать, что если его пока нет — подожди. Отдохни с дороги да поешь.
«Важным стал, княжичу подождать велит», — подумал Олег.
Но вслух сказал:
— Хорошо, Глеб. Подожду, раз надо. Видать, серьёзными делами посадник занят.
Двери оказались такими высокими, что Олегу не пришлось пригибаться, чтобы войти. Внутри горел очаг, освещая просторную комнату. Неровное пламя плясало, предметы отбрасывали причудливые тени: они оживали на полу, скользили по стенам и терялись где-то в темноте сводчатого потолка.
Посреди комнаты стоял стол, на котором на серебряных блюдах были разложены яства: рыба, мясо, квашеная капуста с клюквой, пироги. В центре, на резной подставке, княжич заметил два сосуда — с вином и водой. Еда выглядела аппетитно и, судя по аромату, была только что приготовлена. Однако, вдохнув запах, Олег с удивлением понял, что вовсе не голоден, хотя последний раз ел ещё утром.
Подняв со стола кувшин с водой, он наполнил кубок и сделал несколько глотков.
«Подождать, значит…»
Мужчина подошёл к очагу и, держа кубок в одной руке, другой опёрся о каменную полку над ним. Немного склонившись, посмотрел на огонь. Языки пламени — белые, жёлтые, алые — извивались над почерневшими дровами. Тепло коснулось лица, приятно пощипывая кожу.
В комнате было тихо. Лишь треск поленьев в очаге нарушал царящее здесь безмолвие. Олег, будто зачарованный, продолжал смотреть на источающие жар всполохи, не замечая, как проходит время.
Монотонный танец пламени убаюкивал, погружал в оцепенение. Картины последних дней всплывали в памяти, как обрывки ночного кошмара.
Опустошённый, заброшенный Великий тракт, заросший бурьяном, лишь отдалённо напоминающий о былом величии Радонии. Остовы разрушенных хат, едва заметные в пожухлой осенней траве и служившие немыми свидетелями давней беды. Обугленные и обожжённые, с рухнувшими стенами и провалившимися крышами, они напоминали мрачные скелеты, останки воинов, павших в неравной битве.
Некогда многолюдный придорожный трактир, в прошлом полный смеха и разговоров, теперь ставший бесформенной грудой обломков. Бесконечные руины деревень, сожжённых ханатами во время нашествия, тянулись вдаль, сливаясь с линией горизонта. Княжич вновь почувствовал, как сердце сжимается от тоски.
Что-то неприятное шевельнулось в груди, словно невидимая тень оставила там свой мрачный след. Злоба, смешанная с уязвлённой гордостью, захлестнула его. Княжич поджал губы, пытаясь подавить возникшие чувства, но они продолжали терзать изнутри, напоминая о том, что прошлое не изменить.
Внезапно за спиной послышался скрип дверных петель. Олег вздрогнул, словно очнувшись ото сна, и повернулся к огню спиной.
— Олег, княжич наш! Добро пожаловать! — раздался громкий, низкий, но при этом весёлый голос.
В комнату, громко стуча каблуками о дощатый пол, вошёл Тимофей Игоревич — посадник Радограда, столицы княжества, первый наместник государя Радонии.
Часть 2. Зов Степи
Глава 1. Бремя долга
— Здравствуй! — пробасил посадник. — Как добрался? Ох, и давно же я тебя не видел! А возмужал-то как, настоящий витязь! Верно говорят: красит деву весна, а мужа — война!
Тимофей Игоревич хохотнул и стремительным шагом подошёл к княжичу, положив увесистую ладонь ему на плечо. Наклонившись, он задорно заглянул гостю в лицо из-под густых бровей, сверкая тёмными глазами, похожими на чёрных жуков.
Посадник был крупен и широкоплеч. Не так высок, как Весемир, но его могучему телосложению позавидовал бы любой воин княжеской дружины. Если воевода Олега напоминал огромного, косматого медведя, то Тимофей скорее походил на вепря — крепкого, приземистого, уверенно стоящего на коротких и толстых, как вёдра, ногах. Его туловище, подобное дубовой бочке, обтягивала красная бархатная рубаха с золотой вышивкой по вороту. Округлый живот охватывал широкий кожаный пояс с тяжёлой бляхой, на которой была выгравирована эмблема рода — зубастая щука, затаившаяся в ожидании добычи. Чёрные густые волосы мужчины были туго заплетены — такую причёску носили ещё в Северных землях.
Хоть Тимофей уже не был молод, кустистые брови, короткая борода и усы оставались почти такими же чёрными и блестящими, как в молодости, — лишь редкие серебряные нити вились по ним. В ухе сверкала массивная золотая серьга. А широкий меховой воротник, согревавший мощную шею в осеннюю пору, вместе с тяжёлыми, мясистыми чертами лица ещё больше усиливал сходство с лесным зверем.
— И ты здравствуй, Тимофей Игоревич, — спокойно ответил Олег, покосившись на ладонь посадника на своём плече. — Хвала Владыке, добрались благополучно.
— Это хорошо, княжич, это хорошо. — В глазах посадника бесовски вспыхивали отблески пламени. — А то сейчас только Зарог ведает, что на тракте творится. Ведает, да нам не сказывает! Чего только люди не болтают… Кто только по дорогам ни шляется нынче… Не у всех помыслы чисты!
Тимофей, громко топая каблуками кожаных сапог, начал энергично расхаживать по комнате, размахивая руками. Несмотря на поздний час, в нём кипела энергия — посадник оставался бодрым и порывистым, двигался стремительно и резко.
— Молодец, что приехал. В важных делах медлить нельзя! — Он поднял палец, будто произнёс нечто невероятно мудрое. — Это ж сколько тебя в Радограде-то не было? Год? Два?
Он говорил быстро, без остановки, увлечённо и артистично, оживляя речь жестами и выразительной мимикой.
— Почти три года.
— Три года! Вот ведь время-то летит! Скучали мы все очень, — басовито продолжал Тимофей Игоревич, покачав крупной головой. — Конечно! Княжич ведь, наследник! Каждый день вспоминали, Зарогу молитвы возносили, чтобы ты, Олег, был здоров да скорее к нам вернулся. Я лично столько раз к архиезисту ходил…
— За то, что вспоминали, спасибо, — холодно оборвал его княжич. — Особенно тебе. У такого важного человека, думаю, времени в обрез. Некогда скучать, но ты нашёл возможность и обо мне позаботиться. Как смог.
— В этом ты прав, — протянул посадник, прищурившись. Он на мгновение остановился и внимательно взглянул гостю в глаза. Но уже через секунду улыбка снова искривила его мясистые губы. — Дел у всех много! К зиме надо готовиться, да и в остальном — как всегда — порядка нет, за всем глаз да глаз нужен. Везде проблемы! Везде княжеский надзор требуется. Без него нынче никуда!
Он подошёл к накрытому столу и придирчиво осмотрел угощение. Заметил, что Олег не притронулся к еде. Всплеснув руками, посадник запричитал, будто им овладело отчаяние:
— А что ж это ты, княжич, с дороги ничего не поел? Ни мяса, ни пирога, ни капустки не отведал! Аль не по вкусу пришлось? — Он скорбно сдвинул густые чёрные брови. — Марфуша-то капустку квасит чудо как! Объедение. В походе-то ты, небось, такого не едал. Давай, садись-ка…
— Тимофей Игоревич, погоди, — снова прервал его Олег. — Я дела бросил, дружину оставил, две недели путь держал не для того, чтобы о капустке беседовать. Давай с дела начнём, а уж едой закончим. Говори, зачем звал?
Посадник осёкся. Молниеносная, но явная перемена произошла в его облике и повадках.
Он перестал размахивать руками, молча обернулся к гостю и несколько мгновений, прищурившись, разглядывал его, словно видел впервые. Затем медленно отодвинул тяжёлый деревянный стул с высокой спинкой и сел, сцепив пальцы на животе. От прежней весёлости главы Радограда не осталось и следа. Теперь княжича пронизывал иной взгляд — цепкий, острый. Казалось, он, подобно семи всевидящим ликам Зарога, проникал в самые сокровенные мысли собеседника.
— Что ж, давай о деле. — Голос столичного головы изменился словно по колдовству. Добродушный тон исчез, уступив место глухому, грудному звуку, похожему на рык крупного хищника. — Сядешь?
Он кивнул на стул напротив, такой же, как у него.
— Постою. Насиделся в седле за две недели.
— Дело твоё, княжич.
Тимофей Игоревич откинулся на спинку стула. Деревянные ножки жалобно скрипнули под его тяжестью.
— Времена суровые настали, опасные. Отец твой, князь Юрий, семь раз благослови его Зарог, совсем плох. Не сегодня так завтра предстанет перед Владыкой.
Олег нахмурился.
— Что с ним? Как долго он хворает?
— Месяца три уже. — Посадник не отрывал взгляда от лица гостя. — В липене ещё началось. Сперва будто силы его покинули — лежал, не хотел вставать. Всё жаловался на боль в голове, ничего не хотелось ему. Говорил: «Устал». Мы думали: ладно, умаялся, надорвался от бремени власти княжеской. Она ведь не каждому всласть. Мы не трогали, надеялись, отдохнёт — и оправится. Да и он сам велел лекарей не звать…
— А потом? — тихим, сливающимся с треском поленьев в очаге голосом спросил Олег.
— А потом… — Тимофей со вздохом развёл руками. — Потом он есть перестал. Я его, конечно, упрашивал хоть немного подкрепиться, попить. Каждый день в покои блюда с едой носил! От других он брать не хотел… Да только всё хуже ему становилось. Животом маяться начал, мёрз. Даже в жнивеньскую жару лежал, укрытый медвежьими шкурами. Мокрый весь, будто в бане парился, а всё равно — холод изнутри его пробирал! Я тогда многое бросил, всё сидел с ним, питьё подносил…
Тимофей поджал полные губы. Казалось, ещё немного — и слёзы покатятся из его чёрных глаз прямо в густые усы.
— А лекари?
— А что они… — Посадник махнул широкой ладонью, похожей на лопату. — Говорят: «Дурное поветрие». Пришлось даже заменить княжеского врачевателя, Василия. Ничего путного сказать не мог, одно бормотание бессвязное. Я нашёл нового, получше. Василий, кстати, потом расшибся — со стены упал, — будто невзначай добавил он.
Пригладив бороду, он снова покачал головой.
— Да туда ему и дорога. Бестолочь самая настоящая! Старый, ленивый, невнимательный. А новый — учёный мужик, грамотный. Я ему в подмогу лучших лекарей выписал, и наших, и каменецких. За свои деньги, между прочим! Да только без толку. Все одно говорят. Отвары варили, травами заговорёнными окуривали — что могли, всё делали. Но только хуже стало. Кожа обвисла, глаза налились красным, как у вурдалака. А на той неделе заметили, что из зубов кровь сочится. Потом он и вовсе просыпаться перестал.
Тимофей Игоревич печально шмыгнул носом.
— Всё лежит. Подойду, послушаю — дышит вроде, живой. Да вот только тяжело так, с хрипом. Убереги Зарог, конечно, но, думаю, пора об ильде думать, челн готовить, — печально заключил он.
Не в силах устоять на месте, Олег молча сделал несколько шагов. В тишине стук его каблуков о доски гулко разносился по комнате. Развернувшись, он снова подошёл к очагу и, не глядя на собеседника, глухо осведомился:
— Почему сразу к отцу не отвели?
Тимофей Игоревич вздохнул. Взял со стола сосуд с вином, наполнил кубок и медленно осушил его. Широкая ладонь посадника полностью охватила кубок, будто это была стопка. Затем, утерев усы рукавом, он заговорил:
— Ты, княжич, молодой и храбрый. Да только всей серьёзности положения не разумеешь. Юрий-то, отец твой, не просто отец. А ты — не просто сын. Если князь помрёт, это уже не семейное горе, а государственное дело! И оно должно быть на первом месте. Чувствам тут места нет!
Олег холодно посмотрел на посадника. Тимофей, будто не замечая направленного на него взгляда, продолжил:
— Не забыл ли ты, что Радония и Каменеция уже почти три десятка лет под степным владыкой живут?
— Забудешь тут, — хмуро бросил княжич. — По Великому тракту едешь — только об этом и думаешь. Куда ни глянь — напоминания вдоль колеи из травы торчат.
— Ну вот. Ты хоть и княжеский первенец, но без ханского ярлыка на Речной престол не взойдёшь.
Олег резко обернулся. Тимофей невозмутимо продолжил:
— Вообрази, завтра Юрий помрёт. Что тогда? Не знаешь? А я тебе скажу: государь законный, с ярлыком, преставился, а нового нет. По нашим законам — да, ты княжить должен. Но не по ханатским! А мы под ними. Значит, их воля решает. Получится, что власть в Радонии становится незаконной. Что угодно может случиться! Примешь без ханского дозволения Речной венец — хан разозлится. Нарушишь мир, ослушаешься.
Посадник наклонился вперёд, его голос стал ещё ниже.
— Владыкой у степняков сейчас Угулдай сидит. Молодой, резкий. Слухи ходят, что он жесток, жаден, хитёр. Как лис. Не спустит нам такого! Он и так на Радонию зуб точит. Последние несколько лет неурожаи, людям есть нечего. Поля пустые стоят — кого ханаты угнали, кто сам с голоду помер. Мужики из сёл в шайки сбиваются, речные караваны грабят, торговлю губят. А то и целыми семьями уходят к Мишке-разбойнику — лишь бы в Ханатар не угнали. Избы бросают, насиженные места оставляют…
Олег хмуро слушал, скрестив руки на груди.
— Да что я тебе рассказываю — сам третий год их бьёшь! Только растут они, как грибы после жнивеньского дождя. Посадник Змежда недавно писал, что в его предместьях мужиков почти не осталось — одни бабы да дети. Кто весной пахать будет? Одному Владыке ведомо! Вот и выходит, что ни зерна, ни серебра у нас нет. Дань хану и в прошлом году, и в этом собрали не всю. Так, малую часть. Пришлось людей больше гнать, за их счёт добирать. Некоторые деревни совсем опустели. Даже не знаю, кто тут через десять лет жить останется. И останется ли вообще кто-то… — задумчиво добавил Тимофей. — Так что Угулдай и без того зол. Дашь повод — новое нашествие учинит.
Олег вздохнул. Он знал, что в княжестве дела плохи. Но чтобы настолько… Тяжело вдохнув, он спросил:
— А если я не сяду на Речной престол? Дождусь, пока отец преставится, а потом поеду? А может, ещё и выздоровеет.
По щекам посадника заходили желваки.
— Ты меня слушаешь, княжич? Или я тут с неразумным ребёнком беседую? Повторю ещё раз, коли с первого не понял. Как Юрий умрёт, законной власти в княжестве не останется. Кто возьмёт, за тем и будет. И не хан один нам угроза.
Тимофей выдержал паузу, затем продолжил:
— Дядька твой, Роговолд, князь каменецкий, к примеру. Не в ладу он с нами. У деда твоего, Игоря, он старший сын, а столицу всё равно Юрию, твоему батюшке, отдали! Кто знает, что у него на уме? Десять лет с братом ни единым словом не перемолвился.
— Закон есть закон. Я первенец, значит, Речной престол мой.
— Видать, не можешь ты в толк взять! — резко ответил Тимофей. — Закон у нас уже много лет один — воля ханская! После нашествия что решили? Что наши государи править будут, как прежде, только дань платить вовремя и в полной мере да власть княжескую хан утверждать станет. Не мы будем государя себе назначать — он нам будет! А мы — только проситься на престол.
Посадник ткнул пальцем куда-то в сторону.
— Коли князь ему не по нраву, если условия нарушает — зачем ему такой? Так что запомни: закон — это не то, что в грамоте написано, а то, что на уме у того, кто писарю диктует! Сегодня одно законно, завтра другое. Всегда прав тот, кто может свою правоту отстоять. Хан может. А мы — нет! Потому выбора у тебя нет, княжич. Надо ехать в Ханатар. И ехать прямо сейчас!
Он вдруг осёкся, понял, что говорит слишком резко, и протяжно выдохнул, успокаиваясь. Голос его вновь стал ровным:
— Понимаю, ты с дороги устал. Да вот только время не ждёт. Ляг, отдохни, а на заре выдвигайся. Нечего медлить. Я тебе мягко сказать хотел, мол, может, выздоровеет отец, может, нет… Не приведи Владыка. Но если уж разговор зашёл, скажу прямо: умрёт. Не сегодня так завтра. Не жилец наш князь.
Договорив, Тимофей пристально посмотрел на Олега. Затем встал, снова налил себе вина и выпил. Княжич молча наблюдал за ним. Теперь ему всё стало понятно. Вот откуда спешка.
Он и сам должен был догадаться, но не понял очевидного. Привык мыслить прямо, без хитростей. Война учит не рассуждать, а действовать. Бей, а не болтай! Но в политике это правило не работает. Здесь всё иначе. Придётся ехать. И принять княжеский венец. Не то чтобы он этого не ожидал. Просто почему-то сейчас эта новость застала его врасплох.
Мысли путались. Пытаясь привести их в порядок, Олег снова опустил взгляд на огонь в очаге.
В комнате повисла тишина.
— Ты с кем приехал-то? — нарушил молчание посадник.
— С Весемиром, — тихо, будто про себя, отозвался княжич, не отводя взгляда от пляшущих в очаге языков пламени. — Ранили его. Навоевался.
— Весемир — это хорошо, — задумчиво сказал Тимофей Игоревич, сосредоточенно глядя в тёмный угол комнаты. — Я к нему своего лекаря направлю, обеспечит твоего воеводу мазями да настоями. Так что что, бери-ка и его с собой! Лишним не будет. — И уже бодрее добавил, подняв глаза на Олега: — Путь неблизкий. И опасный по нынешним временам. Завтра распоряжусь, чтобы тебе из Радоградской стражи выделили два десятка человек. Так надёжнее будет.
— Добре.
— А дружину на ком оставил? На Владимире?
— Да.
— Понятно. На кого ж ещё оставлять? Он хоть моложе тебя, да не дурак. С ним дело как надо пойд…
— Тимофей Игоревич, а какой завтра день? — перебил его Олег, будто не слышал рассуждений посадника. — Я с этой дорогой совсем счёт дням потерял.
Тимофей сморщился, уязвлённый тем, что княжич снова его оборвал. Но, сохранив самообладание, ответил:
— Шестица завтра. Сегодня пятница.
— Шестица? — задумчиво повторил Олег. — Скажи-ка, архиезист Панкратий ещё ведёт зикурии в Великом храме или кто другой его сменил?
— Ведёт, — прищурившись, ответил первый наместник. — А тебе зачем?
Лицо княжича немного просветлело.
— На службу схожу. А после неё и поеду. С благословением Владыки дело лучше сделается.
Тимофей сдвинул брови.
— Да как ты не понимаешь-то? Вот уж где не дал Зарог человеку разума…
— Довольно, — стальным голосом прервал его Олег. — Сказал, что схожу, значит, схожу!
Княжич повернулся и, глядя прямо в глаза посадника, добавил: