S-T-I-K-S. Вера в Улье

— Так, — громко и чётко сказал Павел Александрович, обводя всех внимательным взглядом. — Все готовы?

Ребята дружно закивали, кто-то перебросил рюкзак на плечо, кто-то крепче сжал в руке телефон с включённым фонариком.

— Миша, Антон и Лёха, вы несёте воду и немного еды. Не думаю, что нам нужна целая провизия. Тут шлёпать в принципе недалеко, бодрым шагом дойдём. Все молодые, здоровые. Никаких задержек быть не должно. Ребята... — он задумался. — На нас надеется весь поезд. Давайте дойдём быстро и без происшествий, — и он коротко бросил взгляд на Плюгавого.

Тот лишь хмыкнул, но ничего не сказал, только отвернулся и поправил лямку рюкзака. Причём рюкзака чужого. Видимо бывший владелец этой вещи теперь в ином мире, иначе как бы дорогой, кожаный рюкзак оказался у парня маргинальной внешности?

— И я с вами! — из толпы неожиданно вышла девушка, прижимавшая к груди младенца, плотно укутанного в клетчатый плед. — Я не могу здесь больше находиться, ни секунды.

— Анастасия, вам бы лучше остаться, — осторожно заметил Павел Александрович, с сомнением глядя на ребёнка. — Куда ж вы с малышом по темноте?

— Нет! — сказала она резко. — Среди мёртвых людей нам с Андрюшей делать нечего. Обузой я не буду, обещаю. Я выносливая, он у меня всегда на руках, я привыкла.

— Я помогу ей, если что, — добавила Вера.

— Так... так... так... — Павел Александрович устало провёл рукой по лбу. — Ладно. Антон, открывай двери. Выходим.

Машинист подошёл к двери, ведущей в тоннель, опустившись на одно колено. Он нащупал экстренный рычаг разблокировки и с силой потянул его вниз. Со скрежетом и хрипом механизм натужно поддался. Двери вагона разъехались по своим сторонам. Из тоннеля тотчас же повеяло сыростью, холодом и промозглой пустотой. Свет от телефонов едва пробивал густую тьму, рассыпаясь бледными, дрожащими пятнами по рельсам и бетонным стенам, обвитым проводами.

Но не успела группа сделать и шага из вагона, как из хвостовой части поезда, раздался режущий уши крик. По вагонам мгновенно прошла волна удивлённых и испуганных возгласов. За первым криком последовали другие, более панические.

— Что за... — начал было Миша, но слова застряли у него в горле, потому что новый вопль перекрыл его голос.

— Быстро! — скомандовал Павел Александрович. — Назад! В последний вагон, живо!

Они сорвались с места и рванули сквозь темень угасающих аварийных ламп. Фонарики бешено прыгали по панелям и потолку, выхватывая из темноты испуганные, искажённые лица, трясущиеся руки, обрывки вещей и лужи крови на полу. Люди неслись им навстречу. Им приходилось то и дело уворачиваться, прижиматься к стенам, чтобы не столкнуться лбами с обезумевшими пассажирами. Кто-то спотыкался о чьи-то ноги, кто-то с размаху падал прямо в лужи крови, кто-то на мёртвые тела, которые так и лежали в проходах, никем не убранные. Кто-то громко кричал, кто-то истерично молился, кто-то просто выл от ужаса, не в силах выдавить ни слова. Всем было страшно до безумия. Что же такое могло произойти? На этот раз явно не разборки за бичпакет или ссора из-за еды.

Чем дальше группа бежала, тем реже попадались люди. И тут, когда группа добралась до предпоследнего вагона, перед ними открылось зрелище, от которого у всех одновременно перехватило дыхание. Свет прыгающих фонариков выхватил из темноты чудовищную картину. На полу лежала молодая девушка, одежда на ней была изорвана в клочья, лицо частично закрыто спутанными прядями волос, но сомнений не оставалось: она мертва. А поверх её тела склонились двое мужчин, которые... пожирали её. Лысый в грязной засаленной куртке с хриплым, утробным рыком вгрызался в обнажённое запястье, с мерзким и абсолютно неправильным чавканьем отрывая куски плоти. Густая тёмная кровь струилась по его подбородку, тяжёлыми каплями падала на пол и на одежду жертвы. Второй каннибал был помоложе, весь перепачканный в крови с ног до головы, с совершенно пустыми, остекленевшими глазами, будто в глубоком трансе, сжимал её горло и упоительно разжёвывал плоть на шее. Как будто ел курицу у себя на кухне, а не человека в тёмном, залитом кровью вагоне метро.

— О, Господи... — выдавила Вера.

Люди замерли как вкопанные. Никто не мог даже пошевелиться, просто стояли в оцепенении с расширенными от ужаса зрачками, парализованные отвращением, страхом и полным непониманием происходящего. Но не все окаменели от такого зрелища, именно в этот момент Плюгавый Бичпакет, неожиданно для всех, сорвался с места. С диким воплем он с разбегу влетел ногой в лысого, что терзал запястье девушки. Удар пришёлся в челюсть и был сокрушительным. Мужик отлетел в сторону, с силой врезался в пластиковое сиденье и зарычал как зверьё. От такого удара никакой нормальный человек рычать не будет, он же должен в отключке быть или от боли корчится, но не рычать и пытаться встать!

Павел Александрович тут же бросился ко второму, заломил ему руку за спину и попытался оттащить от горла девушки.

— Что же вы делаете, суки?! — закричал он, изо всех сил скручивая мужчину. — Миша!

Миша вздрогнул, будто кто-то дал ему звонкую пощёчину, и несколько секунд смотрел в пустоту невидящими глазами.

— Миша, мать твою! — гаркнул Павел Александрович.

Миша заморгал, тряхнул головой, приходя в себя.

— Снимай шнурки с того парня! — Павел кивнул в сторону неподвижного тела неподалёку: молодой парень в белой куртке и белых кедах лежал лицом вниз, раскинув руки. Бедолага умер ещё при крушении поезда.

Миша сморщился, но перечить не стал. Он подбежал к телу и конвульсивно принялся развязывать шнурки на окровавленных кедах, пальцы тряслись, не хотели слушаться.

— Лёша! С той девушки тоже шнурки снимай, живее! — скомандовал Павел, не отпуская своей ноши.

Тем временем Бичпакет продолжал избивать первого. Он бил его в голову раз за разом, с такой безумной яростью, будто хотел стереть эту тварь с лица земли. Бил до тех пор, пока тот не обмяк и не затих, сползя по сиденью на пол.

— Эй, ты, прекрати! Убьёшь же! — крикнул кто-то из группы, не выдержав этого зрелища.

— Да ты глаза разуй! — зарычал Бичпакет, разворачиваясь к крикуну. — Посмотри на них, мать твою!

Свет фонариков упал на лицо того, кого он только что добил. Кожа была серо-желтоватой, землистой, зрачки заняли всю радужку.

— Это люди?! Я вас спрашиваю, это люди?! Да они бабу только что за милую душу сожрали! — он пнул лысого. — Это дохляк! Зомби!

По вагону прокатились испуганные всхлипы и сдавленные ахи. Миша подбежал с двумя добытыми шнурками. Павел Александрович вместе с ним быстро и умело скрутили руки и ноги второму, тому, что помоложе. Связали на совесть, как могли в темноте и спешке. Ещё одними шнурками, теми, что снял Лёша с убитой девушки, примотали его к поручню, чтобы не ползал, не кусался, не доставлял проблем.

Захлёбываясь от выплеснувшего адреналина, Павел Александрович тяжело опустился на корточки и замер, пытаясь отдышаться. Пот крупными каплями стекал с его висков, смешиваясь с чужой кровью на щеках.

— Что же это такое... — прошептал он, не столько спрашивая, сколько констатируя факт.

Только он успел выдохнуть и перевести дух, как через два вагона, в сторону головы состава, снова раздались крики и звуки драки.

— Быстро расступились! — рванул Павел туда, откуда доносился звенящий женский вопль.

— А как же этот зомби? — крикнула Маша вслед, кивнув на привязанного к поручню парня, который, несмотря на туго перетянутые шнурками руки и ноги, всё ещё яростно рычал, выгибаясь и дёргаясь, пытаясь освободиться.

— Никуда не денется, привязанный, — бросил Павел на бегу.

Все помчались следом. Кроме Бичпакета. Он задержался на несколько секунд, глядя в лицо скалящемуся мертвецу. Рот у того был весь в крови. Бичпакет резко и озлобленно плюнул прямо в лицо тварюге.

— Что, сука? Не нажрался? — процедил он сквозь зубы, смерив урода взглядом, полным омерзения и тошнотворной брезгливости. Затем быстро, тяжёлой, размашистой походкой зашагал вслед за остальными.

Когда группа добежала до соседнего вагона, они наткнулись на картинку гораздо хуже предыдущей. Казалось бы, что может быть ужаснее того, что они видели всего минуту назад? Жизнь всё ещё была способна удивлять и ужасать.

В этом вагоне оказалось сразу пять мертвецов: девочка лет шести с абсолютно хищным выражением лица вцепилась зубами в руку собственной бабушки и пыталась оторвать от неё смачный кусок; молодой парень вместе со своей девушкой склонились над телом неизвестной, но уже мёртвой женщины и с урчащим наслаждением терзали её живот, цепляя пальцами сардельки кишок, пихая их в рот вместе с остатками одежды; другая женщина ела лицо погибшего мужчины, который умер, скорее всего, при ударе или резком торможении, и теперь его голова представляла собой кровавую кашу; а ещё одна тварь, когда-то красивая и ухоженная девушка, пыталась вцепиться зубами в шею живого, дрожащего мужчины, который из последних сил удерживал её на расстоянии вытянутых рук.

— Таня... Танечка... милая моя... что же ты делаешь... — шептал он, и по его щекам катились крупные, тяжёлые слезы. — Танюша... очнись... это же я...

Павел Александрович рванул к девочке, с силой оторвал её от бабушкиной руки и со всей яростью отшвырнул в сторону. Ребёнок ударился о стекло, само собой, проченное стекло не разбилось, только глухо бумкнуло. Девочка рухнула на сиденья, а потом скатилась на пол, но тут же начала подниматься снова.

— Катю-ю-юшка-а-а! — завыла бабка, с дико разодранной, кровоточащей рукой, и бросилась к внучке, расталкивая всех локтями. Павел успел лишь оттолкнуть её в сторону, как в следующий миг почувствовал острую, обжигающую боль в голени: девчонка, несмотря на свои детские размеры, вцепилась ему в ногу с такой силой, будто была бешеной собакой.

— ААААА, твою ж мать! — заорал он, пошатнувшись и едва не рухнув на пол от неожиданной и резкой боли.

Тут снова подоспел Бичпакет. Не раздумывая ни секунды, он врезал зомби-девчушке под подбородок ногой. Та от неожиданности и мощного удара, отпустила хватку. Плюгавый оттолкнул Павла, тот завалился на ряд синих сидений, всё еще шипя от боли. Второй удар пришёлся в грудки маленькой каннибалке, она упала на пол, а затем последнее, что она увидела это плоская подошва ботинка мужчины. Он раскроил ей череп. Маленькое тело замерло и больше не двигалось.

— Что вы делаете?! — заорала бабушка. — Твари! Изверги! Она же ребёнок!

Но её слова оборвались от звонкой, хлёсткой пощёчины. Бичпакет навис над ней, лицо перекошено от гнева, ноздри раздуваются, как у загнанного зверя.

— Да заткнись ты, — прошипел он, чеканя каждое слово. — Это не твоя внучка, дура старая. Это каннибал. Посмотри на свою руку, блядь, и в себя приди.

Старуха застыла как вкопанная, не в силах осознать увиденное, не в силах поверить своим глазам. Прямо у неё на глазах, в нескольких шагах лежала её Катюшка, её родная внучка, единственное, что у неё осталось в этой жизни. И сейчас её жестоко убили, растоптали, словно какую-то муху. А то, что Катя выглядела очень странно и что она покусала её, сознание пожилой женщины быстро вытеснило. Ноги у старухи подкосились, пол ушёл из-под ног, и она рухнула, даже не заметив, что упала прямо на чьё-то уже холодное тело. Она вцепилась в голову своими морщинистыми, дрожащими пальцами и зашлась в судорожном, безутешном рыдании. Потом, не понимая уже ничего вокруг, поползла. Волоком, на локтях, по липкому, окровавленному полу, к мёртвой внучке, что осталась лежать в лужице собственной тёмной крови. Добравшись до неё, рухнула рядом, ткнулась лицом в обмякшее тело и зарыдала в полную силу.

Павел Александрович, заметно побледнев, зажал рану ладонями, из которой просачивалась кровь. Его штаны стремительно темнели, превращаясь в пропитанную, липкую тряпку, прилипающую к ноге. Боль пульсировала в такт сердцу до подташнивания.

Пока Павел и Бичпакет мутузили девчонку, Антон успел добраться до аварийного бокса в торце вагона. За прозрачной крышкой крепились в пазах маленький топорик и молоток, которые могли помочь во внезапно нагрянувшем зомби-апокалипсисе. Пластик держался на тугой и неподатливой защёлке, но внизу имелся крошечный вырез для пальца. Машинист вставил туда край ногтя, поддел что было сил, и крышка со щелчком открылась. Антон вытащил тяжёлый инструмент и без промедления направился к прожорливой парочке, которая всё ещё терзала тело женщины. Он подошёл сзади и всадил топорик в череп парню. Кость хрустнула, брызнула кровь, орошая панели и окна. Затем настала очередь девушки, но топорик так плотно засел в кости, что пришлось прибегнуть к кощунству: он поставил ногу на мертвое тело и потянул на себя топор. Едва высвободив оружие, он врезал и девушке, но у той черепушка была куда крепче, чем у парня, либо же топорик попросту был не острым. По башке пришлось приложиться раза четыре, чтобы дама наконец затихла.

Затем Антон двинулся к мужику, который из последних сил удерживал свою жену, пытаясь её образумить.

— Не надо... — прохрипел тот, глядя в глаза машинисту мутными, залитыми слезами глазами. — Это... это моя жена... Таня... она не...

— Уже нет, — безжалостно сказал Антон, занося топор. Ну как безжалостно... Жалостно, ещё как жалостно. Откровенно говоря, он ощущал себя как во сне. Не моглось ему поверить, что он кромсает... зомби. Спустя два ловких удара по темечку всё было кончено. Тело женщины обмякло и сползло на пол в руках шокированного мужа.

Бичпак разобрался с ещё одной дамочкой, пока он упокаивал чужую жену-каннибалку.

— Миша, Антон, пройдитесь по вагонам быстро, — выдохнул Павел Александрович, щурясь от боли, лицо его покрылось испариной. — Вдруг кому ещё помощь нужна... чёрти что творится...

Они бегом рванули в соседние отсеки, на ходу переглядываясь:

— Ты... понимаешь, что тут вообще происходит? — Промямлил Миша.

— Шутишь? Я в таком же замешательстве, как и ты... Чёрт... Я только что... Я только что искромсал своих пассажиров.

— Они ненормальные были... А если быть точным - то пиздецки ненормальными... опасными... Они людей жрали!

— Да уж... Лишь бы потом следователь поверил... — Антон не верил, что содеянное сойдёт ему с рук. После такого точно должно последовать хоть какое-то наказание, даже если люди больны...

— Павел Александрович, дайте я посмотрю рану, — сказала Маша, опускаясь на колени перед ним. Голос её дрожал от пережитого ужаса, но руки были на удивление твёрдыми.

Он с болезненным шипением и кряхтением отодвинул мокрую ткань, пропитанную алым, и все, кто был рядом, невольно отшатнулись. Вера отвернулась, потому что смотреть на это оказалось выше её сил, хотя ещё несколько минут назад она видела кадры и пострашнее. Впрочем, и тогда она старалась не всматриваться в подробности, держалась на безопасной дистанции. Голень Павла украшали глубокие и неровные борозды. Между двумя самыми глубокими вдавлениями кожа была словно вырвана с мясом: серо-розовый лоскут, ещё сохранивший очертания кожного покрова с чёрными грубыми волосками, бессильно свисал вниз, держась только на узком перешейке из сухожильной ткани. Из-под него выглядывали жёлтые дольки подкожного жира, перемешанные с тёмной венозной кровью. Кровь сочилась медленно, но упорно, как сок из перезревшего фрукта, который вот-вот лопнет. Края раны топорщились неровной бахромой - девочка не просто укусила его, она успела хорошенько потрепать ногу, как бультерьер треплет игрушку. Разве человеческие зубы вообще способны на такое? Разве у ребёнка хватит силы прокусить взрослую мышцу до самых сухожилий? Жуть какая.

— Это надо срочно обработать, — сказала Маша, доставая воду из своей сумки и перекись из аптечки машиниста, которую теперь постоянно носила с собой.

— Или отрезать, — вставил Плюгавый, глядя на рану с интересом. — Ну а чо вы вылупились? Его зомби укусил. Там уже инфекция. Надо отрубить, чтобы окончательно не заразился.

— Откуда инфа, что он заразится? — поразилась Вера такому ходу мыслей. — Нифига се! Взять человеку и ногу отрубить! Он не выживет после такого!

— Ты, похоже, оправдываешь свой цвет волос, тупая блонда, — усмехнулся он. — Фильмы про зомби не смотрела? Или тебе всё разжёвывать надо?

Павел Александрович, несмотря на острую боль, вдруг хрипло и нервно рассмеялся.

— Придурок ты, — сказал он, качая головой. — Угомонись уже. Какие, к чёрту, зомби? Мы вообще не знаем, что с людьми происходит. Может, вирус, может, гипноз, может, массовый психоз. И резать ногу я не дам. И нечем здесь, мать твою, резать.

— Слышь ты, пёс старый, — Бичпакет ощерился, и глаза его сузились. — Я тебе жизнь спас, между прочим. Так что давай повежливее со своим спасителем, а?

Вера не выдержала. Нервы и без того были на пределе, буквально каждая клетка тела кричала от напряжения. Она вскочила и, не думая, со всей злостью, что накопилась за эти часы, влепила Плюгавому звонкую, хлёсткую пощёчину.

На миг повисла оглушительная тишина. Лицо Бичпакета перекосилось вначале от удивления, а через секунду от неконтролируемой, животной ярости. Он бросился вперёд, глаза налились кровью, ещё секунда, и он бы накинулся на девушку с кулаками. Но Павел Александрович, забыв про боль, в одно движение встал между ними, и его взгляд холодный, твёрдый, как сталь дал понять, что он не даст её ударить.

— Пошёл ты отсюда, — устало высказал Павел прямо ему в лицо. — Спаситель сраный.

— Нет, это вы пошли, — в ответ рыкнул Бичпакет, отступая на шаг и сплёвывая на пол. — Придурки. Все вы сдохнете здесь, как крысы. Да если бы не я, вы бы уже были мертвы.

Он развернулся и, ни разу не оглянувшись, быстрым и решительным шагом направился к голове состава, туда, где зиял открытый проём, ведущий в чёрный, непроглядный тоннель.

— Час от часу не легче, — сплюнул Павел Александрович, потому что во рту скопилось много кислой слюны, которую глотать не хотелось, а пол и так уже был грязный. — Ладно, пошли в начало поезда. Потолкуем с людьми. Точнее, с теми, кто ещё не разбежался к чёртовой матери.

Повсюду валялись следы недавней паники: оброненные вещи, раздавленные телефоны, заляпанные кровью панели и сорванные с креплений поручни. В вагоне у кабины машиниста толпилась кучка оставшихся, возмущённых и перепуганных пассажиров. Антон, уже изрядно измученный и вымотанный, стоял в проёме между вагоном и тоннелем, широко раскинув руки, словно живой щит. Лицо его было перекошено от напряжения, на лбу снова засочилась кровь из глубокой ссадины, а правая штанина была порвана почему-то. Он держался из последних сил, но видно было, что балансирует на грани.

— Назад! — кричал он, не щадя голосовых связок. — Назад, я сказал! Там небезопасно!

— Мы уйдём!

— Не имеете права держать нас!

— Выпусти нас!

— Послушайте! — повысил голос Павел Александрович, пытаясь привлечь внимание обезумевшей толпы.

Но люди не слышали. Страх и животный инстинкт самосохранения перекрыли всё. Паника уже не просто гудела, она ревела, как шторм в замкнутом пространстве. Павел метнул взгляд на скамью, где лежал молоток Антона из аварийного бокса для разбивания стёкол. Скорее всего он дал его Мишке, но тот видимо не подумал как следует и положил его отдыхать, а сам суетился возле толпы, пытаясь привести в чувство наиболее возмущённых и эмоциональных, которые периодически бросались на машиниста в попытках сдвинуть того с места. Топорик же Антон предусмотрительно засунул себе за пояс сзади. Павел схватил молоток и со всей силы, какая у него осталась, ударил по металлическому поручню. Раздался гулкий, вибрирующий звон, будто кто-то ударил в колокол. Это сработало, все обернулись на громкий звук.

— Послушайте меня! — прорычал он, и голос его эхом разнёсся по вагону. — Не перебивайте! Я сам чуть не обосрался от страха, когда увидел, что там творится. Но вы хотите рвануть в такую темень, не зная, что там, без оружия, без еды, без нормальных фонариков, без малейшего понятия, что вас ждёт за углом?

Он шагнул вперёд, припадая на здоровую ногу, лицо его побледнело ещё сильнее, а из прокушенной голени снова пошла кровь.

— Мы не знаем, что это! Новая пандемия? Биотерроризм? Массовый психоз? — он снова сплюнул на пол густую, вязкую слюну. — Но я знаю одно: если вы выйдете туда сейчас, не прикрывая друг друга, в панике да вразнобой, вы можете нарваться на серьёзные неприятности. Все до единого. Мы даже не знаем, распространилось ли это дальше. Может, только наше метро охвачено, а может, уже весь грёбаный мир стоит в огне. Вы хоть понимаете, что делаете?

— Или банально заблудитесь в тоннелях, потому что там есть ответвления, — дополнил его слова весомым аргументом Антон.

— Дело говоришь, — Павел благодарно кивнул.

Люди замерли, и вроде бы снова начали прислушиваться к его голосу, но толпа вдруг посмотрела ему за спину и внезапно ахнула. Паника вспыхнула заново. По испуганным и округлившимся глазам людей Павел понял, что за его спиной появилось нечто ужасающее и был прав. Тот самый зомби, которого ранее привязали шнурками к поручню, стоял в темноте всего в двух вагонах от них. Руки его были изодраны в клочья, а губы зловеще алели, как вымазанные в малиновом варенье. Он приближался к толпе пусть и не быстрой, но угрожающей поступью.

— Господи!

— ОТОЙДИ! ПУСТИ! ПУСТИ!!!

Люди рванули вперёд, и плотину прорвало. Антона, бедного машиниста, снесли одним махом: его тело грохнулось на землю, один ботинок улетел в сторону, и он закричал от страха, что истеричная толпа затопчет его насмерть. Так, собственно, и случилось. Поток тел прошёл по нему, как каток, и, видимо, ему прилетело и без того по ушибленной голове, потому как он затих и больше не подавал признаков жизни.

— СТОЙТЕ! — заорал Павел. — ДА ЧТО ЖЕ ВЫ ДЕЛАЕТЕ!

Но уже было поздно: кричи не кричи, люди прыгали во тьму тоннеля. Несколько человек поскользнулись, кто-то упал, а кого-то утащила за собой обезумевшая масса. Это была не эвакуация, а самое настоящее бегство обречённых.

Павел повернулся и сплюнул сквозь зубы, едва сдерживая ярость:

— Да твою ж мать. У меня на это дерьмо слюней не напасёшься, уже в горле пересохло. Разгрыз, говнюшонок такой, шнурки, — он со злостью уставился на окровавленного каннибала.

В дальнем углу вагона, прижавшись к сиденью, сидела Настя и держала на руках сына. Её глаза были расширены, мокрые от слёз, губы дрожали, но что удивительно - её малыш не плакал. Его не взбудоражили и не напугали вопли взрослых людей, хотя прошло уже шесть грёбаных часов с тех пор, как всё началось, и никто не слышал от ребёнка ни звука. Впрочем, в вечной суете и общем шоке мало кто обратил на это внимание. Вера стояла рядом, закрыв рот ладонью, Маша вжалась в дверь машиниста, а Михаил, отчаянно матерясь, пытался поднять Антона. Бичпакет раздражённо почёсывал бровь, а Алексей, осунувшийся и как осиновый лист дрожащий, выдавил из себя:

— Что нам делать? Он идёт…

И как по сигналу из соседнего вагона поднялись два тела. Вот это было неожиданно. Когда группа пробегала мимо них, никто даже не подумал, что эти люди живы и просто спят. Да и как можно спать, когда все вокруг орут от ужаса? По вялым, неестественным телодвижениям и по тому, что парень, который только что ковылял к ним, полностью игнорировал этих двоих, группа поняла: эти люди тоже ненормальные, такие же, как каннибал.

— Так, — прохрипел Павел. — Антон... живой хоть? Верка, бери рюкзаки. Всё, что осталось: воду, еду, аптечку.

— Эй, спаситель недоделанный, — обратился он к Бичпакету, который уже встал в проходе между вагонами, напрягшись перед боем. — Управишься?

— Я и десятерых уложу, если надо, — процедил тот, даже не моргнув.

Павел кинул ему молоток, и Бичпакет ловко поймал его на лету.

— Миша, подсоби ему! Лёша!

— Не-не-не, — Лёша затряс головой, отступая на шаг. — Вы что... А если меня укусят? Я уж лучше... Я сам рюкзаки соберу.

Михаил с помощью Лёши кое-как поднял потоптанного и избитого Антона и усадил на сиденье. Тот более-менее приходил в себя: повезло, что не сильно помяли, успел голову руками закрыть. А вот ботинок было жалко - улетел чёрт знает куда, попробуй теперь найди. Миша поднял с пола короткий топорик Антона с засохшей кровью на лезвии и отправился помогать Бичпаку.

Павел Александрович отвёл Веру с Настей в начало головного вагона и строго наказал им ни в коем случае не оборачиваться и не смотреть, чтобы они ни услышали. Позади раздавались звуки резни. Лёша тем временем собирал рюкзаки, которые группа позаимствовала уже у почивших этот мир людей, а Маша аккуратно обрабатывала ссадины машиниста.