Тёмный ведьмак. Песнь скорби
Неподалёку от очереди торговка привязывала красную нитку к рукаву пожилого носильщика. Тот держал корзину с яблоками и терпеливо ждал, пока она справится с узлом.
— Чтоб до зимы не потерялся, — сказала она.
— Тридцать лет хожу на одну площадь. Куда мне теряться?
— А ты попробуй. Посмотрим.
Он выбрал из корзины самое румяное яблоко и отдал ей. Она спрятала его за прилавок, будто получила что-то неприлично дорогое. На соседних лотках тоже краснели нитки: продавцы повязывали их друг другу, детям и ручкам тележек. Ворота ещё не открылись, а у площади уже был свой праздник.
Они подошли к главным воротам Этельгарда на рассвете. Десятки тысяч паломников со всего мира стекались к городу, чтобы получить благословение перед Крестовым Походом. У ворот стояли храмовники в сияющих доспехах, их лица были суровы и непроницаемы.
А над ними вибрировал воздух. Эгида. Стена из чистого божественного огня.
Моргрен чувствовал, как она давит на него, как пытается сжечь ложь, которой он был окутан. Он сделал шаг. И еще один. Каждый шаг был пыткой.
— Стойте! — преградил им путь капитан стражи, гигант в золотых латах. — Во имя Святой Алессии, назовите себя и цель вашего визита!
Лилури шагнула вперед, склоняя голову.
— Мы — пилигримы из дальних Северных марок, доблестный капитан. Это — брат Моргрен, Рыцарь Ордена Расколотого Щита. Он был тяжело ранен в битве с нечистью, и мы пришли, чтобы он мог прикоснуться к Сердцу Мученицы и исцелить свою душу перед тем, как снова отправиться в бой во славу Пламени.
Капитан смерил Моргрена тяжелым взглядом. Он посмотрел в его глаза, скрытые в тени капюшона. Моргрен заставил себя встретить его взгляд. Он не думал о ненависти. Он думал о Лианне. О ее жертве. И его скорбь, его боль, была настолько чистой и всепоглощающей, что святая аура Эгиды, возможно, приняла ее за муки веры.
— Вы несете с собой тьму, рыцарь, — наконец произнес капитан. — Я чувствую ее. Глубокую, застарелую.
— Это шрамы, оставленные клыками чудовищ, — тихо ответила Лилури. — Мы и пришли, чтобы свет исцелил их.
Капитан колебался. Он чувствовал что-то неправильное. Но он видел перед собой израненного воина и святую сестру. Их история была правдоподобной. И вокруг были тысячи других паломников.
— Проходите, — наконец, нехотя сказал он, отступая в сторону. — Но знайте, Глаз Церкви следит за каждым в этих стенах.
Они шагнули под арку ворот. В тот миг, как они пересекли границу Эгиды, Моргрен почувствовал, будто его окунули в кипящее масло. Святая сила города обрушилась на него, пытаясь сжечь его изнутри. Он пошатнулся, но устоял, сцепив зубы до скрипа. Лилури поддержала его под руку, ее лицо было бледным.
Они были внутри.
Два чудовища, две тени, две частицы абсолютной тьмы только что вошли в самое сердце вражеского света. Змея и волк, одетые в овечьи шкуры, вошли в Эдем.
И они пришли не молиться. Они пришли, чтобы устроить в этом раю свой собственный, маленький ад.
Глава 45 Золотая клетка
Мостовую Этельгарда мыли перед каждым праздником. Вода уходила в решётки вместе с кровью; над чистым камнем загорались окна, за окнами готовились к новому походу. Утро золотило шпили. Моргрен смотрел на прекрасный город и чувствовал, как за зубами медленно собирается горечь.
Они шли по улицам, вымощенным белым, как сахар, мрамором, и каждый их шаг отдавался в душе Моргрена тихим криком. Воздух здесь не пах ни кровью, ни страхом. Он пах ладаном, миррой и самодовольной, непоколебимой святостью. Шпили из золота и слоновой кости пронзали небо, а с витражей сотен храмов на них смотрели лики святых, чьи глаза, казалось, видели всю тьму, что они так тщательно скрывали.
Это было сердце врага. И оно билось в ровном, спокойном, уверенном ритме.
Моргрен шел, сгорбившись под своим иллюзорным плащом кающегося рыцаря. Каждая молекула этого святого воздуха была для него ядом. Эгида Алессии, невидимый купол, накрывавший город, не просто давил — он исследовал. Он ощупывал его душу невидимыми пальцами света, и Моргрену приходилось сжимать всю свою волю в ледяной кулак, чтобы хор мертвецов в его голове не взвыл от боли, чтобы чужая сила в его венах не взорвалась.
Лилури, идущая рядом в обличье сестры милосердия, была его опорой. Ее рука, лежавшая на его локте, была холодной и твердой, как сталь. Она была спокойна. Для нее, дитя Хаоса, притворяться святой было не пыткой, а высшей формой насмешки. Она наслаждалась этим маскарадом.
— Держись, сладкий, — прошептала она так тихо, что ее слова были похожи на шелест листвы. — Они смотрят на твою боль и видят в ней благочестие. Какие же они идиоты.
Они шли к Великому Собору, гигантскому строению в центре города, где хранилось Сердце Мученицы. И чем ближе они подходили, тем сильнее становилось ощущение… неправильности.
Люди. Паломники. Они были повсюду, их лица были полны экстатической веры. Но они двигались… слишком упорядоченно. Они расступались перед ними, образуя живой коридор, будто по чьему-то безмолвному приказу. Храмовники на постах не просто смотрели на них. Они наблюдали. В их глазах не было подозрения. В них было ожидание.
— Это не город, — прошипела Лилури, ее пальцы сильнее сжали его руку. — Это — паутина. И мы уже в самом ее центре.
— Поздно отступать, — ответил Моргрен.
Они вышли на соборную площадь. И замерли. Площадь была пуста. Тысячи паломников, что шли за ними, исчезли. Все выходы с площади были безмолвно перекрыты сомкнувшимися рядами храмовников в золотых доспехах. Они не вынимали оружия. Они просто стояли. Как стены.
Перед ними, в абсолютной тишине, массивные врата Великого Собора из чистого золота начали медленно, без скрипа, отворяться, приглашая их внутрь.
— Кажется, нас ждали, — с кривой усмешкой произнесла Лилури. — Надеюсь, они приготовили хороший прием.
— Они приготовили нам эшафот, — сказал Моргрен.
Но они вошли.
Внутри собор был еще грандиознее. Гигантские своды уходили ввысь, теряясь в игре света, льющегося из витражных окон. Воздух гудел от тихих молитв. Но он был пуст. Ни священников, ни прихожан. Лишь в самом дальнем конце, у алтаря, на котором в столпе мягкого света парила их цель — Сердце Мученицы — стояла одинокая фигура.
Это была невысокая, сгорбленная старуха в простом сером монашеском одеянии. Она подрезала розы у алтаря, и звук ее секатора был единственным звуком в этой оглушающей тишине.
Она не повернулась, когда они подошли.
— Цветы требуют ухода, — произнесла она, и ее голос был старческим, тихим, но разнесся по всему собору. — Как и души. Некоторые нужно лишь поливать. Другие — обрезать, удаляя больные ветви.
Она, наконец, повернулась. Ее лицо было покрыто сетью морщин, но глаза… ее глаза были ясными, голубыми, и в них была мудрость веков и твердость гранита.
— Мы ждали вас, Моргрен-Жнец, дитя скорби. И тебя, Лилури, дочь Лжи. Добро пожаловать в Этельгард. Или, вернее, в вашу темницу.
Иллюзии, окутывавшие их, зашипели и истлели, будто их сожгло невидимым огнем. Их истинный облик — воин в черном с рукой, покрытой письменами тьмы, и демонесса с обсидиановыми рогами — предстал во всем своем великолепии посреди этого храма света.
— Ловушка, — констатировала Лилури. — Изящно. Признаю.
— Это не ловушка. Это — объятия, — мягко поправила ее старуха. — Я — настоятельница Катарина, хранительница этого места. А наш город… он не просто защищен. Он — живой. Сердце Алессии почувствовало рану, что вы нанесли этому миру, ранив дракона. Оно показало нам ваш путь. Вашу гордыню. Ваш план.
Она улыбнулась. Печальной, сочувствующей улыбкой.
— Вы думали, что идете осквернять святыню. Но это святыня позвала вас к себе. На исцеление.
— Мы не нуждаемся в твоем исцелении, старая карга! — прорычала Лилури, и в ее руках заплясали тени.
— О, дитя мое, еще как нуждаетесь, — вздохнула Катарина.
Она подняла свою морщинистую руку. И Сердце Мученицы на алтаре вспыхнуло.
Свет.
Не обжигающий, не атакующий. А всепроникающий. Он не нес боли. Он нес правду. Магия Лилури, сотканная из обмана и теней, не могла существовать в этом свете. Ее иллюзии корчились и умирали, ее демоническая плоть шипела, обнажая свою истинную, хаотичную природу. Она закричала, но не от боли, а от унижения, от того, что ее самое сильное оружие — ложь — стало бесполезным.
А Моргрен… на него свет действовал иначе. Он проникал в него, высвечивая каждую душу, что он поглотил. Он заставлял их кричать. Хор мертвецов в его голове превратился в какофонию агонии. Глифа Жнеца на его руке почернела, задымилась, будто ее полили кислотой. Поглощённая сила билась о рёбра, пытаясь вырваться. Его разрывало на части изнутри.
— Видите? — прошептала Катарина. — Свет лишь показывает то, что уже есть. Вашу боль. Вашу тьму.
Золотые врата собора за их спиной с гулом захлопнулись. Эгида над городом изменила свою полярность. Теперь она не выпускала тьму наружу.
Они были в ловушке. В золотой клетке. И их медленно, методично, безжалостно разбирали на части самой сутью того, что они ненавидели больше всего — чистым, неоспоримым, святым светом.
Он позвал Лилури. Золотой свет проглотил имя, не изменившись ни у пола, ни в углах. Моргрен приложил ладонь к камню. Тот был холоден, почти дружелюбен — обычный камень, если не считать того, что нигде на нём не находилось шва.
Глава 46 Долг Равновесию
Боль.
Она стала единственной реальностью. Святой свет, что лился от Сердца Мученицы, был не огнем, а растворителем. Он проникал в самую суть их бытия и стирал все, что считал «неправильным». Моргрен чувствовал, как души в Глифе беззвучно кричат, истаивая, как поглощённая сила шипит в венах, пытаясь сжечь саму себя. Лилури, дитя лжи и теней, корчилась под гнетом абсолютной, неоспоримой правды, ее демоническая суть обнажалась и распадалась под этим безжалостным сиянием.
Они умирали. Медленно. Их не убивали. Их исправляли.
— Он… он не просто убьет нас, сладкий… — прохрипела Лилури, ее голос был тонким, как паутина. — Он… перепишет нас…
Настоятельница Катарина молилась у алтаря, ее лицо было полно благочестивого экстаза. Она верила, что спасает их души. Ее милосердие было самой изощренной из пыток.
Последняя надежда. Жалкая, отчаянная. Камень в мешочке на груди Моргрена.
— Каин… — выдохнул он.
Собрав волю в один-единственный, последний импульс, он дотянулся до мешочка, вытащил гладкий, холодный камень. Он не знал, сработает ли. Он не знал, что это сделает. Но любая неизвестность была лучше этой сияющей, всепоглощающей агонии.
Он сжал кулак.
Камень Шепота не просто рассыпался. Он издал беззвучный, раскалывающий душу вопль, который услышали лишь они двое, а затем его осколки превратились в мертвый, холодный песок. Связь оборвалась.
Мгновение. Два. Ничего. Надежда умерла.
И в этот миг свет в соборе погас.
Не померк, не замерцал. Он был выключен. Будто кто-то невидимый просто щелкнул выключателем. Золотое сияние, заливавшее собор, сменилось густым, бархатным мраком, в котором лишь тускло светились витражи.
Настоятельница Катарина в ужасе открыла глаза. Ее бог молчал. В центре собора, там, где только что бушевал свет, теперь стоял он. Каин. Он не появился из тени. Тень, казалось, родилась из него. Он просто стоял, глядя на почерневший, треснувший кристалл на алтаре.
— Кто ты?! — взвизгнула Катарина, отступая. В ее голосе больше не было силы. Лишь животный страх перед непостижимым.
Каин медленно повернулся к ней. Его лицо было все таким же непримечательным. Но его глаза… в них была глубина вечности.
— Я тот, кто приходит, когда чаши весов слишком сильно наклоняются, — произнес он, и его голос был спокоен, как сама пустота. — Ваша вера… она слишком громкая. Она создает опасный перевес.
— Во имя Света, сгинь, порождение Тьмы!
— Свет? Тьма? — Каин едва заметно склонил голову набок. — Вы так увлечены цветом гирек, что забыли о самих весах. Какая недальновидность.
Он подошел к алтарю. К парящему, но уже не сияющему Сердцу Мученицы.
— Слишком много силы, сконцентрированной в одной точке. Это нарушает Древний Закон. А я не люблю, когда нарушают Закон. Это ведет к… нестабильности.
Он не стал ничего разрушать. Он протянул руку и просто накрыл реликвию своей ладонью. И свет, что был внутри, вся его божественная мощь, просто… исчезла. Впиталась в его ладонь, как вода в сухую землю, не оставив и следа.
Сердце Мученицы, лишенное своей сути, с тихим звоном упало на алтарь — обычный, мертвый кусок кристалла. Настоятельница Катарина, чья жизнь и воля были неразрывно связаны с реликвией, издала тихий вздох и рухнула на пол. Ее сердце просто остановилось.
Тишина.
Агония прекратилась. Моргрен и Лилури лежали на полу, тяжело дыша. Они были свободны. Каин подошел к ним.
— Равновесие восстановлено. На время, — сказал он. — Но за все есть цена. Чтобы уравновесить столь мощный всплеск Порядка, пришлось создать долг. Долг перед противоположной силой.
— Долг… кому? — прохрипела Лилури.
— Тому, что лежит в основе всего. Равновесию, — ответил Каин так, будто это было очевидно. — Вы были спасены вмешательством. Это вмешательство создало пустоту. И однажды эта пустота должна будет чем-то заполниться. Вами. Или чем-то, что вы принесете в жертву.
Моргрен посмотрел на мертвую пыль в своей руке — все, что осталось от Камня Шепота.
— Мы можем… позвать тебя снова?
На губах Каина мелькнула тень древней, вселенской печали.
— Разбитый колокол больше не звонит. Весы не качнутся по вашему желанию дважды. Вы одни. И это — часть вашей платы.
Он повернулся и пошел к вратам, которые сами собой отворились перед ним. Снаружи уже доносился нарастающий рев Армии Проклятых.
— Постарайтесь не нарушать баланс слишком сильно, — бросил он через плечо. — Иначе в следующий раз прийти может уже нечто иное. Нечто, что уравновесит мир, стерев с доски все фигуры. Включая вас.
И он исчез.
Моргрен и Лилури остались одни в оскверненном, темном соборе. Они выжили. Но победа была не их. Они были лишь предлогом.
Они вырвались из золотой клетки света. Но теперь они чувствовали на себе тяжесть нового, непостижимого долга. Долга перед самим мирозданием. И они не знали, когда и в какой форме придет время платить по счетам.
Глава 47 Должники из Бездны
Святой город Этельгард превратился в алтарь, на котором приносили в жертву саму веру.
Армия Проклятых хлынула через открытые ворота, лишённые защиты Эгиды, как грязный, нечистый поток, заливающий беломраморные улицы. Это было столкновение двух вселенных. Сияющие храмы и статуи святых встречали на своем пути ревущую орду орков-мутантов и хитиновых чудовищ. Чистые фонтаны окрасились в красный цвет. Воздух, напоенный ладаном, наполнился вонью крови, пота и первобытной ненависти.
Городская стража и местные ордена храмовников дрались с отчаянием обреченных. Они были воинами света, но они не были готовы к такому безумию. Они сражались с армией, для которой смерть была не поражением, а экстазом, а боль — лишь приправой к битве.
Моргрен и Лилури стояли на крыше оскверненного собора, глядя на то, как их воля превращает город в ад. Они были дирижерами этой симфонии разрушения.
— Главные силы Крестового Похода подходят с юга, — сказала Лилури, ее глаза были закрыты, она ощупывала поле боя своей магией. — Габриэль ведет их лично. Он в ярости. Он не будет ждать осады. Он ударит напролом.
— Это то, что нам нужно, — ответил Моргрен. Он чувствовал, как его армия упивается резней в городе, их боевой дух был на пике. — Пусть захлебнутся в собственной святости.
Главная битва разразилась у Южных Врат. Легионы Крестового Похода, сияющие, как утреннее солнце, врезались в грязную, хаотичную волну Армии Проклятых. Это была не битва. Это была мясорубка. Сталь против клыков, молитвы против проклятий, порядок против хаоса.
Моргрен был в самом сердце бури. Он не командовал. Он был воплощением войны. Его глефа Жнеца пела, и с каждой пожатой душой элитного храмовника он становился сильнее, а его воины, видя своего темного короля, дрались с удвоенной яростью. Лилури, кружа над полем боя на иллюзорных теневых крыльях, сеяла панику, натравливая отряды друг на друга, заставляя магов видеть демонов в своих товарищах.
Битва длилась весь день. И всю ночь. Земля превратилась в кровавое болото, усеянное телами и обломками. Армия Проклятых несла чудовищные потери. Орки гибли сотнями, гоблинские машины взрывались, не выдерживая атак боевых магов. Но на место каждого павшего монстра вставали двое, опьяненные запахом крови.
Крестоносцы же… их вера дала трещину. Они сражались за идеалы, за свет. А против них бились те, у кого не было ничего, кроме ненависти. И ненависть оказалась сильнее. На рассвете второго дня легионы дрогнули. Строй распался. Началось бегство.
Габриэль, с лицом, черным от ярости и горя, пытался остановить своих людей, но было поздно. Он увидел Моргрена, стоящего на горе трупов, и бросился на него в последней, отчаянной атаке. Их клинки сошлись. Но Архи-Инквизитор был истощен, его вера была сломлена. А Моргрен был на пике своей мощи, опьяненный тысячами свежих душ.
Он сломал меч Габриэля. Он сломал его волю. Он пожал его душу, полную огня, веры и горького, как полынь, поражения.
Это был конец. Крестовый Поход был уничтожен.
Они победили.
Моргрен стоял на главной башне собора, глядя на дымящиеся руины святого города. Его армия, вернее, то, что от нее осталось, добивала выживших и грабила то, что еще не сгорело. Победа. Но какой ценой? Больше половины его орды лежало в земле. Он был королем кладбища.
Лилури подошла и встала рядом. Она была изранена, ее магия была почти на исходе. Но в ее золотых глазах горел триумф.
— Мы сделали это, сладкий, — прошептала она. — Мы сломали им хребет. Теперь они будут бояться нас.
Он не ответил. Он чувствовал лишь пустоту. Победа не принесла ему ничего, кроме еще большего количества мертвых голосов в голове.
И в этот момент небо над ними изменилось.
Багровый закат сменился больным, фиолетовым светом. Воздух стал плотным, наэлектризованным, запахло озоном и серой. Высоко в небе, там, где только что были облака, начала расползаться черная, кровоточащая рана. Разлом.
— Нет… — прошептала Лилури, и на ее лице впервые за все время их знакомства Моргрен увидел не страх. А ужас. — Не сейчас… Они не должны были…
Из разлома ударил луч тьмы. Он врезался в землю посреди соборной площади, и из него, как из кокона, шагнули трое.
Это не были дикие, кровожадные демоны, которых он видел в видении. Это была аристократия Ада. Высокие, облаченные в броню из живых теней и горящих душ. У них не было лиц, лишь гладкие, обсидиановые шлемы, увенчанные изогнутыми рогами. В руках они держали хлысты из чистого пламени.
Тот, что стоял в центре, был выше и массивнее. Он оглядел поле боя, руины города, с нескрываемым презрением. А затем его взгляд, не имевший глаз, остановился на Лилури.
— Лилури. Дитя Лжи. Блудная дочь, — его голос был не звуком, а грохотом обрушивающихся миров. — Твои игры закончились.
— К'Тарр… — выдохнула она, отступая на шаг. — Моя миссия еще не завершена. Я готовлю плацдарм…
— Твоя миссия была — сеять сомнения. Ослаблять их веру. А не играть в королеву с этим… смертным мусором, — демон указал на Моргрена огненным хлыстом. — Ты увлеклась. Забыла свое место. Великие Хозяева недовольны. Твоя самодеятельность нарушает их планы.
— Я принесла им большую победу! Я уничтожила их армию Света! — в ее голосе звенело отчаяние.
— Ты привлекла слишком много внимания, — отрезал К'Тарр. — Ты заставила вмешаться Древнего. Ты разозлила дракона. Ты превратила тихую подрывную операцию в громкий, вульгарный балаган. Хозяевам не нужны примадонны. Им нужны солдаты. Ты будешь перекалибрована.
Два других демона шагнули вперед.
— Нет!
Моргрен шагнул вперед, выставляя свою глефу, становясь между Лилури и ее бывшими хозяевами. Он был истощен. Его армия была разбита. Он стоял против сил, что были неизмеримо выше его. Но он шагнул.
К'Тарр впервые удостоил его своим вниманием.
— А. Игрушка. Сломанный сосуд, наполненный чужими смертями. Ты не имеешь права голоса в этом разговоре, смертный. Она — наша. Она всегда была нашей.
— Теперь она со мной, — сказал Моргрен.
Демон-полководец, казалось, рассмеялся. Грохочущий, безрадостный смех.
— Какая трогательная, бесполезная верность. Ты только что выиграл одну войну, глупец. И ты готов начать новую? Которую тебе не выиграть никогда? Ради нее? Ради предательницы, что использовала тебя с самого начала?
Моргрен посмотрел на Лилури. Он видел ужас в ее глазах. Она была не просто напугана. Она была в отчаянии. Она знала, что ее ждет.
Он посмотрел на демонов. На их несокрушимую, древнюю мощь. Он был на грани смерти. Но он сделал свой выбор.
— Да, — сказал он.
— Так тому и быть, — пророкотал К'Тарр. — Мы заберем ее. А твою душу оставим на десерт.
Трое вестников двинулись вперёд. Лилури не шелохнулась. Моргрен заслонил её и поднял глефу; древко легло в ладонь с неожиданной тяжестью, словно вместе с железом приходилось удерживать всё ещё не уплаченное.
Глава 48 Плата за душу
Армия ещё праздновала. Над поверженными врагами звенели кружки, кто-то хрипло требовал песни. Моргрен смотрел на того, кто пришёл забрать плату. До него было несколько шагов. Глефа могла достать; долг остался бы.
Демоны, ведомые К'Тарром, не двигались. Они просто стояли, и их присутствие искажало реальность, заставляя камни плавиться, а воздух — трещать от напряжения. Сила, исходившая от них, была не просто враждебной. Она была абсолютной. Это была воля их Повелителей, древних, как сама тьма.
— Она пойдет с нами, — повторил К'Тарр, и его голос был приговором.
Моргрен шагнул вперед, выставляя глефу. Он был истощен, его тело было на пределе, а душа — переполнена чужими смертями. Он знал, что этот бой — последний.
— Я сказал, нет.
— Какая трогательная глупость, — пророкотал демон. — Ты умрешь. А она все равно пойдет с нами. Твое сопротивление лишь добавит пикантности ее грядущим мучениям.
Он поднял свой огненный хлыст.
И в этот миг в их разумах раздался смех. Ленивый, бархатный, полный скуки и безграничного могущества.
«К'Тарр, мой грубый, неотесанный друг. Неужели Хозяева послали тебя, громилу, выполнять такую тонкую работу? Как неэстетично. Ты топчешься в моем саду и пытаешься сорвать мой любимый, самый ядовитый цветок».
Фигура К'Тарра напряглась. Он узнал этот голос.
— Бел'Агор… — прорычал он. — Это не твоя игра, Князь Наслаждений. Смертный и эта шлюха — собственность Великих Хозяев.
«Собственность? Какое мещанское слово, — продолжал насмехаться голос Бел'Агора. — Я предпочитаю «инвестиция». Этот смертный — моя самая забавная инвестиция за последнее тысячелетие. А эта маленькая предательница… она делает его таким восхитительно несчастным. Она — приправа к блюду. И я не позволю тебе утащить мою приправу».
— Ты бросаешь вызов воле Хозяев?«Я бросаю вызов скуке, мой недалекий друг. А ты — невероятно скучен. Но я милосерден. Я не буду с тобой драться. Я предложу сделку. Моему маленькому жнецу».
Голос Бел'Агора теперь шептал только в голове Моргрена. Вкрадчивый, соблазнительный, как обещание забвения.«Слышишь, дитя? Они пришли за ней. И они ее заберут. Ты слаб. Ты на грани. Но я… я могу дать тебе силу. Прямо сейчас. Всплеск моего собственного могущества. Достаточно, чтобы этот бык К'Тарр понял, что цена за эту сучку стала слишком высока. Он отступит».
— Цена? — спросил Моргрен в своем разуме. Он знал, что она будет.
«О, ты так быстро учишься! Цена… она прекрасна в своем изяществе. Ты хочешь спасти ее свободу, ее жизнь? Я дам тебе это. В обмен… на ее душу. Не мне, нет. Тебе».
Моргрен замер.
«Я свяжу ее с тобой, — продолжал шептать демон. — Навечно. Она будет твоей. Твоей тенью, твоей рабыней, твоей игрушкой. Ее воля будет подчинена твоей. Она никогда не сможет тебя предать. Никогда не сможет уйти. Она будет в безопасности от своих старых хозяев, но навсегда — в твоей клетке. Разве это не то, чего ты хочешь, жнец? Защитить ее? Владеть ею? Спасти, поглотив ее свободу? Прими мой дар. Спаси ее. И сломай ее навсегда».
Это был самый дьявольский, самый развратный выбор, который ему когда-либо предлагали. Он посмотрел на Лилури. Она стояла позади него, ее лицо было маской ужаса. Она не слышала предложения, но она видела борьбу в его глазах. Она видела, как он смотрит на нее — не как на союзника, а как на… собственность.