Тёмный ведьмак. Песнь скорби

Глава 42 Огонь в тишине

Тишина. Впервые за вечность, в его голове была тишина. Демоническая колыбельная Лилури окутала его разум, как саван, отгородив от хора мертвецов. Боль от тысяч чужих жизней, что грызли его изнутри, утихла, сменившись гулкой, почти блаженной пустотой. Истощенный до предела, он позволил себе упасть в эту бездну покоя, его голова опустилась на колени демонессы. Ее прохладные пальцы, гладившие его волосы, были единственным якорем в этой новообретенной пустоте.

Он почти спал. Почти забылся. И в этой тишине, в этой уязвимости, враг нанес удар.

Не было ни шагов, ни скрипа. Просто тень в углу комнаты стала гуще, и из нее, как сгусток самой ночи, шагнула фигура в белом. Святой-ассасин. Лилури успела лишь вскинуть голову, ее золотые глаза расширились от ужаса, смешанного с яростью. Она открыла рот, чтобы закричать, чтобы сплести заклинание…

Но ассасин был быстрее. Его движение было не человеческим. Это была геометрия смерти, выверенная веками молитв и тренировок. В его руке блеснул освященный серебряный кинжал.

Моргрен проснулся от боли.

Это была не та тупая, грызущая боль, к которой он привык. Это была чистая, слепящая агония. Кинжал, пройдя сквозь защитные чары Лилури, как раскаленный нож сквозь лед, вонзился ему в плечо, пригвоздив к полу. Святое серебро, закаленное в слезах святых и крови мучеников, не просто рвало плоть. Оно выжигало его темную суть. Глифа Жнеца взвыла от боли, ее связь с ним начала рваться. Сила хлынула из него, как кровь из раны.

— Во имя Очищения! — прошипел ассасин, и его голос был шелестом погребального савана.

Он выхватил второй клинок, чтобы нанести последний удар.

Лилури бросилась на него, превратившись в яростный вихрь из когтей и теней. Но ее демоническая магия билась о святую ауру ассасина, как волны о скалу, и рассыпалась искрами. Он был для нее ядом. Он отбивал ее удары с холодной, презрительной легкостью, его серебряные клинки оставляли на ее теле дымящиеся ожоги. Она была сильна, но он был ее антитезой.

Моргрен лежал, пригвожденный к полу, и смотрел, как ее убивают. Как эта белая смерть теснит ее, ранит, загоняет в угол. Он пытался призвать глефу, но его рука, пронзенная серебром, не слушалась. Он пытался дотянуться до силы душ, но они выли от боли, запертые святым металлом. Он был беспомощен.

И он снова видел это. Снова на его глазах существо, ставшее для него… чем-то, умирало ради него. И ярость, которую он испытал на арене, показалась ему детской истерикой по сравнению с тем, что поднялось в нем сейчас.

Это была не просто ярость. Это была первобытная, тектоническая мощь. Он перестал пытаться командовать своей силой. Он перестал пытаться ее контролировать. Он просто… открыл клетку.

Он вспомнил камеру и голос Лилури: оковы держат внутреннюю силу, но не рассчитаны на внешний удар. Под серебром Глифа молчала. Договор — нет. Моргрен потянулся не к запертым душам, а к клейму Бел'Агора, и на этот раз дёрнул без меры.

— Гори, — прохрипел Моргрен.

И огонь хлынул.

Чёрный узор проступил на груди, пополз к горлу. Кожа натянулась, будто под ней распрямляли раскалённую проволоку. Моргрен запрокинул голову и закричал; собственный голос затерялся в гуле силы, хлынувшей через клеймо.

Изо рта, из ран, из каждой поры его кожи вырвалось пламя. Не магия. Не огонь. А жар чужого мира, хлынувший через слишком широко открытую дверь. Хаос не различал серебро, плоть и камень. Комната взорвалась светом и жаром. Каменные стены плавились. Воздух превратился в огонь.

Ассасин, находившийся в эпицентре, успел лишь обернуться. Его святая аура лопнула, как мыльный пузырь. Его белые одежды истлели. Его плоть обратилась в пепел. Последнее, что отразилось в его горящих верой глазах, был первобытный ужас.

Лилури отбросило взрывной волной к дальней стене. Она закричала, когда пламя лизнуло ее кожу, опаляя крылья, что на мгновение проступили за ее спиной.

Поток огня иссяк так же внезапно, как и начался. Моргрен лежал в центре выжженного круга, его тело дымилось. Серебряный кинжал в его плече расплавился, превратившись в уродливый комок шипящего металла. Комната, еще секунду назад бывшая роскошными покоями, превратилась в пещеру, где со стен стекала расплавленная порода.

Он вырвал из плеча остатки кинжала и, шатаясь, поднялся. Он был обожжен, изранен, но он был жив. И свободен.

Лилури, кашляя, поднялась из-за обломков мебели. Ее халат превратился в лохмотья, кожа была покрыта ожогами, но она была жива. Она смотрела на Моргрена не со страхом. А с благоговейным, почти религиозным ужасом.

— Что… — все, что она смогла выговорить.

— Договор, — ответил он. Его голос был хриплым, как скрежет камней. — Я дёрнул за клеймо Бел'Агора. Не сумел удержать то, что пришло.

Он подошел к тому месту, где истлел ассасин, и поднял с пола то, что осталось от его души — маленький, ярко светящийся кристалл чистой, концентрированной веры. Он вложил его в Глифу. Та с жадностью поглотила его, и волна целительной энергии хлынула по телу Моргрена, затягивая ожоги.

В этот момент по всей крепости взревели сигнальные рога. Битва в его спальне не осталась незамеченной.

Лилури подошла к нему. Она протянула руку и коснулась его щеки. Ее пальцы дрожали.

— Ты чуть не убил нас обоих, — прошептала она.

— Я спас тебя.

— Это одно и то же, не так ли? — она горько усмехнулась.

Их взгляды встретились посреди пылающих руин их уединения. И в этот миг все маски спали. Вся игра, все кокетство, весь расчет — все сгорело в этом пламени. Остались лишь двое. Два чудовища. Он, носящий в себе голод Бездны и неуправляемую силу Хаоса. Она, дитя Хаоса, познавшее вкус страха.

Она поднялась на цыпочки и поцеловала его.

Поцелуй был вкусом пепла, крови и отчаяния. Он был не нежным. Он был яростным, голодным, как попытка двух тонущих вдохнуть жизнь друг в друга перед тем, как их поглотит пучина. Он ответил ей с той же силой, притянув к себе, в его объятиях был не соблазн, а отчаянное желание убедиться, что она — настоящая, что она еще здесь.

Они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Снаружи уже слышались крики и топот сотен ног.

— Кажется, к нам гости, сладкий, — прошептала она.

— Пусть идут, — ответил он, и в его глазах снова разгорался огонь.

Он взял ее за руку. Их пальцы сплелись. Они больше не были просто союзниками. Они стали чем-то большим. Чем-то более страшным. Двумя частями одной катастрофы.

И они вместе вышли из огня, чтобы встретить мир, который так хотел их убить.

Лекарь ждал у обгоревшего порога. Старый человек в слишком большой орочьей куртке; на рукаве вместо знака клана была пришита белая тряпка.

— Одна из тех, которых ты отдал, выжила, — сказал он.

Моргрен не спросил, какая.

— И вторая. Пока. Им нужны чистая комната и охрана. От твоих.

За спиной лекаря Лилури перестала поправлять перевязь.

— Сколько?

— Не продаю. Спрашиваю, позволишь ли работать.

Моргрен кивнул. Сразу, почти с облегчением: наконец было действие, которое еще оставалось ему доступно.

— Не смотри на меня как на жреца, — добавил лекарь. — Отпущением грехов не торгую. Здесь две женщины. И обе ещё могут тебя проклясть.

В госпитале Моргрен остановился у двери. Одна пленница лежала лицом к стене. Другая смотрела прямо на него. Звали ее Нэра. Она сказала это сама, когда он спросил, что требуется.

— Сначала запомни имя. Потом поставь у дверей тех, кого нельзя подкупить мясом.

Он вызвал призрачную стражу. Нэра отвернулась к стене. Благодарности он не услышал. В дверях застыли призраки; впервые за много дней Моргрен позволил собственному приказу остаться без награды.

Глава 43 Сердце войны

За дверью кричали. Запах обгоревшего камня ещё держался в покоях; по коридорам бежали орки, не успевшие узнать, жив ли король. Перед одним захлопнули решётку, другой налетел на прутья и принялся трясти их, зовя по имени того, кто стоял снаружи. Рога ревели поверх голосов. Каждый слышал в их звуке собственную беду.

Из госпиталя Моргрен и Лилури прошли в главный тронный зал. Их появление было подобно выходу двух божеств из пламени. Они были обожжены, их одежда висела клочьями, кровь смешивалась с сажей на их лицах. Но они стояли прямо. И они были вместе.

Вожаки кланов, Ворлаг, Гизгик и другие, уже сцепились друг с другом, обвиняя в предательстве. Орда была на грани бунта.

Моргрен не стал кричать. Он просто выдохнул. Изо рта у него вырвался не крик, а низкий, вибрирующий глухой рык. Звук, который говорил не с разумом, а с первобытными инстинктами. Звук альфа-хищника, обозначающего свою территорию.

Все замолчали. Тысячи глаз, полных безумия и ярости, уставились на него.

— В наших стенах были крысы, — произнесла Лилури, и ее голос, усиленный магией, разнесся по огромному залу. — Они пришли в тишине, чтобы перегрызть глотку нашему королю, пока он спал. Они думали, что мы слабы.

Она сделала паузу, обводя толпу своим золотым, гипнотизирующим взглядом.

— Они ошиблись. Огонь, что вы чувствовали — это был не их удар. Это было пламя гнева вашего короля! Он сжег их дотла! Он очистил свой дом! И он показал, что станет с любым, кто посмеет бросить вызов власти Железной Пасти!

Это была наглая, великолепная ложь. Она превратила их унизительное поражение и отчаянную борьбу за жизнь в акт устрашения, в ритуальное очищение. Монстры в зале взревели. Но теперь в их реве был не страх, а дикий, фанатичный восторг. Их вожак был не просто силен. Он был огненным богом.

Позже, когда порядок был восстановлен, они собрали военный совет. Теперь вожаки смотрели на них иначе. Моргрен был их неоспоримой силой. Но Лилури… она стала их голосом, их разумом. Его тенью. Его королевой.

На военный совет Нэра пришла с повязкой под воротником. Она не села рядом с Моргреном и не обратилась к нему по титулу. Положила на стол оторванный кусок кланового знамени.

— Твои ворота запираются наружу, — сказала она. — Запри внутрь.

Ворлаг поднялся.

— Она шпионка.

— Была, — ответила Нэра. — Меня прислали узнать ваши слабые места. Спасибо, все показали.

Лилури отошла от стены.

— Дорогой Ворлаг, если ты попытаешься заткнуть ей рот, выяснится, что нашей армии страшнее одна раненая женщина, чем целый легион. Мне будет сложно сохранить это в тайне. Я болтлива.

Нэра потребовала суда над теми, кто пришел в казарму. Моргрен посмотрел на Ворлага, потом на гномского сенешаля.

— Суд будет.

— Над всеми? — спросила она.

Молчание продлилось слишком долго.

— Мой приказ тоже запишут, — сказал Моргрен.

Сенешаль принес доску и стал резать по ней руны. Нэра читала каждую. Ворлаг ушел прежде, чем закончили.

Моргрен не просил простить его. Он запретил выдавать пленников кланам, отделил госпиталь от военного лагеря и передал его охрану гномам. Один орочий отряд сразу снялся с места. У ворот Моргрен задержал ладонь над знаком караула и убрал её. Люди уходили. Он смотрел им вслед, слыша за спиной скрип доски, по которой Нэра ещё раз проверяла запись.

— Потерял сотню бойцов, — сказала Лилури после совета.

— Знаю.

— Удивительное начало. Обычно ты узнаешь цену после покупки.

Она ушла за картами. Нэра осталась рядом с доской, пока сенешаль не вырезал последнюю руну.

— Они не остановятся, — докладывала вернувшаяся с картами Лилури, и её теневые шпионы проецировали на стол карту мира, на которой двигались фишки, сотканные из мрака. — Великий Крестовый Поход собирает силы. Они стягивают к границе три легиона, ведомые самим Габриэлем. Академия направила сюда своих Титанов — боевых големов, способных в одиночку снести город. А с моря к берегам Ксарнага уже идет флот темных эльфов. Они хотят запереть нас. Взять в осаду и уморить голодом.

— Мы не будем сидеть в клетке и ждать, пока они придут за нами! — взревел Ворлаг. — Мы выйдем и умрем в бою!

— Ты умрешь, — холодно поправила его Лилури. — А мы — нет. Прямая атака — это самоубийство.

— Тогда что? — прошипел Гизгик. — Сидеть и ждать, пока большие блестящие человечки раздавят нас?

Все взгляды обратились к Моргрену. Он молчал, глядя на карту. На его лице не было ни страха, ни ярости. Лишь холодная, математическая сосредоточенность.

— Крепость — это могила, если ждать врага у ворот, — наконец произнес он. — Они ждут, что мы будем обороняться. Мы же — нападем.

— На кого? На всех сразу? — усмехнулся Ворлаг.

— Нет. Мы ударим им в сердце, — Моргрен указал пальцем на точку на карте, далеко на юге. Город, сияющий на проекции ярким, почти невыносимым светом. — Их армия сильна. Но она держится не только на стали. Она держится на вере. Мы отнимем у них их веру.

Город назывался Этельгард. Святой город. Место, где хранилась величайшая реликвия Церкви — Сердце Мученицы Алессии, святой, что, по легенде, в одиночку остановила нашествие демонов тысячи лет назад. Ее сердце, заключенное в кристалл, до сих пор излучало божественную силу, благословляя армии, исцеляя раненых и укрепляя дух верующих. Это был источник силы всего Крестового Похода.

— Вы хотите… напасть на Этельгард? — пролепетал даже Ворлаг, и в его голосе был суеверный ужас. — Это… это святотатство!

— Да, — подтвердил Моргрен. — Мы пойдем в их главный храм. Мы оскверним их святыню. Мы заберем их реликвию. И когда их бог не ответит на их молитвы, их вера рассыплется в прах. Их армия превратится в толпу испуганных людей. И тогда мы их вырежем.

В зале воцарилась тишина. План был не просто дерзким. Он был безумным. Богохульным. И он был гениален.

— Мы не можем провести туда всю армию, — сказала Лилури.

— Нам и не нужна вся армия, — ответил Моргрен. — Гарнизон останется здесь, под командованием Ворлага. Остальные выступят следом за нами: Крилоклюва поведёт отряды, Гизгик — обоз. К Этельгарду они подойдут скрытно и будут ждать падения Эгиды. Вы будете держать оборону, отвлекать их, заманивать в ловушки, которые оставили нам гномы. А я… я возьму лучших. Элитный отряд. И мы просочимся сквозь их ряды, как яд в кровь.

Позже, когда вожаки, пьяные от дерзости плана, разошлись, они остались вдвоем.

— Это самоубийство, — сказала Лилури. Она подошла к нему и коснулась его обожженного плеча. Ее пальцы были прохладными.

— Каждая минута моей жизни с тех пор, как я нашел первую Глифу — самоубийство, — ответил он. — Разница в том, что этот путь я выбрал сам.

— Ты ведешь их на смерть ради мести.

— Я веду их на смерть, чтобы дать им шанс на жизнь. Это война на уничтожение, Лилури. Либо мы, либо они.

Она смотрела на него, и ее взгляд был странным. Мягким.

— Ты изменился, Моргрен. Когда я встретила тебя, ты был просто сломленным зверем, рычащим на весь мир. Теперь… теперь ты ведешь за собой стаю.

Он посмотрел на мешочек с пеплом на своей груди.

— Я обещал ей сжечь их мир. Я просто выполняю обещание.

Затем он посмотрел на нее. На шрамы на ее коже. На усталость в ее золотых глазах. Он сделал то, чего не делал никогда. Он протянул руку и коснулся шрама на ее плече.

— Болит?

Она вздрогнула от его прикосновения, но не отстранилась.

— Все болит, сладкий, — прошептала она. — Просто к этому привыкаешь.

В этот момент они были не королем и его королевой. Не жнецом и демонессой. А просто мужчиной и женщиной. Двумя существами, нашедшими друг в друге единственную точку опоры в мире, что рушился вокруг них.

На следующее утро из тайных врат Железной Пасти выступил небольшой отряд. Впереди, на коне из застывшей тени, ехал Моргрен. Рядом с ним, на черной, как ночь, кобыле — Лилури. За ними — сотня лучших воинов: орки-берсерки, бесшумные убийцы-инсектоиды, несколько гоблинов-сапёров, гарпии-разведчицы и призрачная гвардия гномов, что не знала ни усталости, ни страха.

Они уходили не в изгнание. Они уходили в самое сердце врага. Они хотели святой войны. Они получат святое осквернение.

Глава 44 Змея в Эдеме

Их путь на юг был путем призраков. Они двигались по ночам, по забытым звериным тропам и древним, заваленным трактам, что змеились в тени великих лесов. Отряд, привыкший к реву и натиску, учился новому, противоестественному для нее искусству — тишине.

Моргрен железной волей вбивал в них дисциплину. Орки, что хотели грабить каждую встречную деревню, натыкались на его холодный, мертвый взгляд и подчинялись, чувствуя, как дар Доминирования сковывает их примитивные инстинкты. Гоблины несли разобранные самострелы, перетянув ремнями детали, чтобы те не звенели. Даже гарпии летели низко, бесшумными тенями под покровом ночи. Это был отряд, идущий на цыпочках. И от этого она была еще страшнее.

Лилури была их покровом. Она ткала из лунного света и тумана гигантские полотна иллюзий, скрывая их отряд от случайных путников и дозорных патрулей. Иногда им не везло. Однажды ночью они наткнулись на отряд рыцарей-госпитальеров, сопровождавших обоз с медикаментами для Крестового Похода.

Бой был коротким, безмолвным и жестоким. Призрачные гномы вышли из скал, их эфирные топоры несли холод смерти. Инсектоиды ударили из-под земли. Моргрен пожал души рыцарей прежде, чем те успели прочесть молитву. Не осталось ни свидетелей, ни следов. Лишь пустой, разграбленный обоз на обочине, как напоминание о том, что на этих дорогах появились новые, куда более страшные разбойники.

Через три недели изнурительного, полного напряжения пути, они увидели его.

Этельгард.

Город сиял в ночи, как упавшая на землю звезда. Он был выстроен из белого мрамора и золота, и его шпили, казалось, подпирали само небо. Вечный магический свет заливал его улицы, не оставляя места для теней. Над городом висело невидимое, но ощутимое марево — Эгида Алессии, силовой купол, сотканный из чистой веры и божественной силы. Он гудел, как хор миллионов ангелов, и этот звук был физической болью для орков и гоблинов, заставляя их выть и закрывать уши.

— Вот оно, — прошептала Лилури, и в ее голосе была смесь ненависти и восхищения. — Сердце их лжи. Красивая клетка, не правда ли?

Они разбили лагерь в темной, скрытой долине в нескольких милях от города. В следующие две ночи туда подтянулись отряды Крилоклювы и обоз Гизгика. Костров не зажигали; телеги укрыли в старых выработках, гарпии следили за дорогами. Только после этого собрали последний военный совет.

— Мы не пройдем сквозь этот… свет, — прорычал старший из орков, чья кожа покрылась волдырями даже от одного вида города. — Он жжется!

— Вам и не придется, — ответила Лилури. — В эту святую обитель войдут лишь двое. Он. И я.

Она изложила свой план. Дерзкий, безумный, богохульный. План, который мог родиться лишь в голове демонессы. Они войдут в город не как завоеватели. А как паломники.

— Ваша задача, — обратилась она к вожакам, — ждать. Ждать нашего сигнала. Когда Эгида падет, этот город станет вашим. А до тех пор — сидите тихо, иначе этот божественный свет испепелит вас прямо в ваших норах.

Преображение было долгим и мучительным. Лилури работала над Моргреном несколько часов. Она ткала иллюзию не из воздуха, а из его собственной ауры, вплетая в нее нити света и ложной святости.

— Ты должен поверить в это сам, сладкий, — шептала она, ее пальцы порхали над его лицом. — Ты должен стать им. Рыцарем, чья душа изранена в битвах с нечистью. Чье тело — карта шрамов, полученных во имя веры. Ты должен подавить все, что ты есть. Свою ярость. Свою боль. Свой голод. Стань пустым. И позволь мне заполнить эту пустоту светом.

Это была пытка. Он чувствовал, как иллюзия ложится на него, как раскаленное клеймо. Глифа Жнеца на его руке выла от соприкосновения с этой фальшивой святостью. Чужая сила в его венах кипела. Ему пришлось направить всю свою волю, всю свою ментальную дисциплину, чтобы не закричать и не испепелить их обоих.

Когда она закончила, в зеркале из отполированного щита на него смотрел чужак. Высокий, изможденный рыцарь в почерневших в боях доспехах, покрытых святыми символами. Его лицо под капюшоном было бледным, аскетичным, а в глазах горел фанатичный, безумный огонь веры. На его руке, там, где была Глифа, теперь сиял иллюзорный знак священного ордена.

Сама Лилури тоже изменилась. Она стала сестрой милосердия, юной и прекрасной, с глазами, полными благочестия и сострадания. Ее рога исчезли, а кожа светилась мягким, теплым светом. Она была иконой, сошедшей с церковного витража.

— Ну как, милый? — промурлыкала она, и даже ее голос стал другим, нежным и мелодичным. — Пожертвуешь пару монет на спасение души?

Он промолчал. Ему было омерзительно.

Перед воротами они простояли до утра в очереди. Вдова впереди берегла расписку о пожертвовании: муж служил в храмовой страже, и ей обещали комнату при монастыре. Писарь каждый раз находил в бумаге новую ошибку.

Лилури посмотрела на печать.

— Ему нужна монета, сестра.

— Но я уже заплатила.

— Тогда ему нужны две. Одна за то, что помнит, другая за то, что забудет.

Женщина закрыла расписку ладонью. Из кулака выпал медяк. Моргрен поднял его, а вернул ей более тяжелую монету из собственной сумки. Подмены она не заметила.

Лилури дождалась, пока вдова отойдет.

— Это не исцелит город, — сказала она.

— Знаю.

— Хорошо. А то ты любишь начинать с милостыни и заканчивать пожаром.