Тёмный ведьмак. Песнь скорби
Мир собирался с силами, чтобы стереть их с лица земли. А они, виновники этого вселенского переполоха, вели свою армию уродов через выжженные земли.
— Им нужна база, — сказала Лилури, скача рядом с Моргреном. Ее раны заживали, но на плече остался уродливый шрам, который она не пыталась скрыть. — Эту орду нельзя вечно водить по пустошам. Они перегрызутся от скуки и голода. Им нужна крепость. Столица.
Моргрен, в чей разум влились воспоминания Ксайлы и Волкова, знал о таком месте.
— Железная Пасть, — сказал он. — Древняя цитадель гномов в самом сердце Серых Гор. Неприступная. Забытая.
— Забытая? — усмехнулась Лилури. — Сладкий, в этом мире ничто не бывает пустым надолго. Пустоту всегда кто-то заполняет.
Они подошли к Железной Пасти через неделю. Это было грандиозное и жуткое зрелище. Гигантская крепость, вырезанная в теле целой горы, ее ворота были похожи на пасть мифического зверя. Но она не была пустой. Из бойниц на них смотрели тысячи тусклых, призрачных огоньков. Воздух гудел от безмолвных криков и звона невидимых молотов.
— Призраки… — прошептала Лилури. — Весь род гномов, что построил это место. Они прокляты. Привязаны к своей крепости вечной клятвой — охранять ее до скончания времен.
— Они мертвы, — сказал Моргрен. — А мертвые теперь слушают меня.
— Не эти, милый. У них нет душ, которые можно пожрать или подчинить. У них есть лишь долг. И память.
Битва за Железную Пасть была сюрреалистическим кошмаром. Армия Проклятых, привыкшая рвать плоть и ломать кости, столкнулась с врагом, которого нельзя было убить. Призрачные легионы гномов выходили прямо из стен, их эфирные топоры проходили сквозь доспехи, неся не раны, а ледяной холод, высасывающий саму жизнь.
Орки и огры в ужасе отступали. Даже магия Лилури была почти бесполезна против существ, сотканных из чистой скорби и упрямства.
Тогда Моргрен сам повел их в бой. Он был единственным, кто мог навредить им. Глефа Жнеца, выкованная из самой Бездны, была анафемой для любой души, даже для ее эха. Он врезался в призрачные ряды, и его клинок не рубил — он стирал. Каждый его удар заставлял призраков кричать — не от боли, а от ужаса окончательного забвения.
Он пробился в самое сердце горы, в тронный зал, где на троне из цельного гранита сидел он. Король-Призрак, последний правитель гномов, окруженный своей призрачной гвардией.«Кто ты, осквернитель, что несет вторую смерть в наши залы?» — пророкотал его голос в их разумах.
— Я — тот, кто пришел освободить вас от вашей клятвы, — ответил Моргрен. — Ваш мир мертв. Ваши враги давно обратились в пыль. Ваша стража окончена.
«Наша стража окончится, когда горы обратятся в прах! Таков был наш долг!»
— Тогда я стану вашей последней битвой, — сказал Моргрен.
Он сразился с Королем-Призраком. Это была битва не силы, а воли. Скорбь тысячелетий против ярости одного сломленного человека. И ярость победила. Когда Моргрен вонзил свою глефу в грудь призрачного монарха, он не стал пожирать его. Он впитал его. Его долг, его память, его знание каждого камня в этой горе.
«Теперь… ты… король… под… горой…» — прошептал призрак и истлел.
И по всей крепости призрачные легионы замерли, а затем медленно опустились на колени. Их клятва теперь связывала их с новым королём. Они нашли того, кому могли служить.
Позже, в огромном тронном зале, перед ним собрались его вожаки. Орки, гоблины, гарпии. Они смотрели на него с новым чувством. Не просто со страхом. С благоговением. Он не просто завоевал крепость. Он подчинил ее духов.
Лилури встала рядом с ним.
— Они твои, — прошептала она. — Эта крепость. Эта армия. Этот проклятый мир у твоих ног.
Моргрен сел на холодный гранитный трон. Он был тяжелым, как надгробная плита. Он чувствовал, как сила, власть, ответственность ложатся ему на плечи. Он посмотрел на свою разношерстную орду, на призрачных гномов, что теперь стояли безмолвной стражей вдоль стен.
Он обрел королевство. Королевство из пепла, населенное чудовищами и призраками. Он стал королем изгоев. Властелином проклятых.
Он сжал подлокотники трона. Холод камня, казалось, проникал в самую его суть. Он хотел отомстить за одну смерть, а в итоге взял на себя ответственность за тысячи жизней. Или не-жизней.
— Объяви сбор, — сказал он своему новому призрачному сенешалю. — Заприте ворота. Укрепите стены. Зажгите горны.
— Что мы будем делать, мой король? — спросила Лилури.
Моргрен посмотрел на нее. В его глазах не было ни триумфа, ни радости. Лишь тяжесть принятого решения.
— Мы победили. Мы нашли дом. А теперь… мы будем готовиться к войне. Ко всему миру. Пусть идут. Мы будем ждать их здесь. В нашей Железной Пасти.
— Тогда дай им вечер, которого можно ждать, — сказала Лилури. — Не приказ и не следующую битву.
— На что?
— Спросим тех, кто обычно умудряется жить без казны.
Услышав разговор, человек из обоза предложил Первый дым. У него на родине так отмечали вселение в новый дом: дожидались, когда очаг перестанет дымить в комнату, и звали соседей. Кто приносил еду, кто лавку, кто собственную ложку.
Моргрен посмотрел на закопчённый свод.
— Починят вытяжки — будет им Первый дым. Караулы не снимать.
К вечеру обозники уже выясняли, можно ли считать соседом гарпию, если она поселилась на три этажа выше.
Он стал королем. Но корона оказалась тяжелее, чем он думал. И одиночество на троне было куда холоднее, чем вдвоем у костра.
Первым подданным, попросившим аудиенции, оказался старый гоблин с мерной ложкой. Он потребовал не защиты, а приказа, кто получает зерно.
— Всем поровну, — сказал Моргрен.
Гоблин посмотрел на Ворлага, потом на огра, потом на ложку.
— Я надеялся, у короля есть знания. Не только настроение.
Лилури закашлялась, пряча улыбку.
Огр требовал пять долей, потому что был в пять раз больше. Гарпии хотели мясо и говорили, что зерном питаются будущие обеды. Раненые орки считали, что безрукому полагается меньше: работать он все равно не сможет. Служившие при обозе люди утверждали, что без них завтра не будет ни работы, ни хлеба.
Моргрен слушал четверть часа. Ему хотелось вывести всех во двор и приказать замолчать. От одной мысли Глифа потеплела.
— Если ты сейчас убьешь кладовщика, — сказала Лилури, — победа будет бесспорной. Только неизвестно, кто завтра выдаст тебе завтрак.
Он велел сначала кормить раненых, потом рабочих у горнов, затем остальные отряды по спискам. Ворлаг оскалился: списки составлял его племянник.
Лилури положила ладонь на стол.
— Какое счастье. Родственники всегда лучше прочих знают число родственников.
В тот вечер она потребовала второй список, от гоблина. Во втором оказалось на сорок семь едоков меньше. Ни один из них не умер — они никогда не существовали.
Моргрен долго смотрел на два списка. Он взял крепость штурмом; теперь сорок семь несуществующих ртов оказались прочнее ворот. Лилури пододвинула к нему чернильницу.
Глава 40 Молот и наковальня
В Железной Пасти снова стучали молоты. Гномские залы наполнились дымом, паром, чужой руганью; на старых лестницах размечали пути обозов. Моргрен раздавал работу быстрее, чем вожаки успевали придумать причины для новой ссоры. К ночи спорили уже о железе.
Вытяжку над нижними кухнями прочистили на четвёртый день. Из старого канала вылетела такая туча сажи, что гоблины спорили, не засчитать ли её первым дымом. Повариха не засчитала. Дождалась, пока над жаровней потянется ровная струйка, и велела накрывать.
К этому вечеру готовились исподтишка. Кто-то берег сушёную грушу, кто-то выменял у гоблинов иглу, чтобы зашить единственную чистую рубаху. У обозного писаря нашлась горсть синей краски. Он развёл её слишком жидко; подвешенные между колоннами тряпицы сохли все четыре дня, и теперь над столами висели полосы цвета ясного неба.
Моргрен остановился у входа. Днём здесь считали мешки. Теперь по доскам катились яблоки, дымилось варево, в чашке лежали три настоящих луковицы. Кто-то принёс их целыми, чтобы все сначала посмотрели.
— Из запасов? — спросил он.
— Из личных трагедий, — ответила Лилури. — Одна принадлежала Ворлагу. Он до сих пор считает, что её украли.
Орк за дальним столом старательно делил луковицу остриём ножа на четыре части. Лилури проводила взгляд Моргрена и добавила:
— Как видишь, расследование зашло в тупик.
У первого очага устроили состязание: кто на вытянутой руке дольше продержит кузнечный молот. До еды, настоял кладовщик, иначе прольют кашу. Ворлаг выставил племянника. Гизгик — тележку с противовесом.
— Руку сказано вытянуть!
— Вот. Железная. Лучше вашей.
Тележку не допустили. Племянник продержался дольше всех, но кружку ему не отдали: оговорили, что победитель получает право первым разносить котёл. Он долго смотрел на пустую посудину, пока Ворлаг не захохотал так, что у гарпий наверху взъерошились перья.
Приз достался каждому за столом — горячая порция раньше, чем успел остыть хлеб. Племянник носил котёл, свирепо отказываясь от помощи.
Гарпии не спустились на скамьи. На верхнем уступе им оставили корзину, и вскоре оттуда посыпались кости. После третьей повариха вышла из-за стола с половником. Никто не расслышал её слов, но корзину передвинули и больше не роняли.
Призрачный гном остановился возле пустого каменного очага. Обозники складывали туда треснувшие миски, обломанные ложки, лопнувшие пряжки — всё, что успело послужить в дороге.
— Это ещё зачем?
— Дорогу отпускаем, — ответил возчик. — Чтобы в доме не скитаться.
Гном нагнулся к сломанной пряжке.
— Эту починить можно.
Возчик смутился, забрал её и положил вместо неё щепку от тележного колеса. Гном кивнул: такое приношение он счёл разумнее.
За столом играли в три угля. Гизгик успел изменить правила дважды и оба раза проиграл. На третий потребовал писаря. Писарь ел и отказался признавать какое-либо государственное устройство до конца ужина.
Моргрену освободили место рядом с Лилури. Он сел, осторожно отодвинув колено от шаткой ножки стола. Под миской лежала синяя ленточка — обрезок той же выкрашенной тряпицы.
— Её тоже положено сжечь?
— Нет. Это тебе, — сказала Лилури. — Не всё здесь обряд.
Он повертел ленточку в пальцах. Краска осталась на коже.
— Замечательно. Теперь нас узнают по синим рукам.
— Хоть какое-то разнообразие.
Кто-то начал песню о женихе, потерявшем сапог на чужой свадьбе. Орки знали другой конец: сапог вернулся, жених нет. Люди запротестовали, потребовали сначала спеть про невесту. Гарпия с уступа подхватила такую длинную ноту, что спорщики притихли и дали ей закончить.
На следующем куплете кто-то затопал в такт. Между столами оставили проход, и женщина с закатанными рукавами вытащила туда орка. Он испуганно оглянулся на товарищей; те уже хлопали.
Лилури протянула Моргрену руку.
— Нет, — сказал он.
— Ты ещё не знаешь, что я предложу.
— Знаю. Я не умею.
Она оглянулась на орка, который пытался понять, куда девать локти.
— Здесь это, кажется, не обязательное условие.
Он всё-таки встал. Кто-то поспешно убрал с дороги миску. Это движение смутило Моргрена сильнее, чем любопытные взгляды: перед ним снова расчищали путь.
— Я недолго, — сказал он хозяйке миски.
— Хоть до утра. Только на ногу мне не наступи.
Лилури услышала, как он выдохнул. Она положила его ладонь себе на талию и показала шаг. Второй он перепутал, задел её сапог и тихо выругался.
— За такие оскорбления обычно объявляют войну, — сообщила она.
— Я предупреждал.
— Ещё шаг. Медленнее.
Он смотрел под ноги, пока она пальцем не приподняла его подбородок. На мгновение он увидел только её лицо — довольное, живое, без всякого расчёта на чужой страх. Потом мимо проковылял орк со своей хохочущей партнёршей, и Лилури пришлось прижаться к Моргрену, чтобы пропустить их.
Музыка сбилась. Певцы заспорили о словах. Он не отпустил её сразу; она тоже не торопилась убирать руку с его плеча.
У стены сидели двое из обоза. Женщина штопала рукав на мужчине, не снимая с него рубахи. Он держал для неё миску и дул на каждую ложку. Иногда она открывала рот, не отрывая глаз от шва.
На смену караулу отнесли отдельный котелок. Возчик вернулся с пустым и принёс просьбу: петь громче, у ворот не разбирают слов.
Моргрен поймал себя на том, что запомнил припев. Слова были глупые, и он повторил их про себя ещё раз.
Когда погасили лишние жаровни, синяя полоска всё ещё висела над его миской. Он снял её, завязал на ремне сумки. Узел получился неровный. Моргрен переделал его и вышел к ночному караулу.
Он стал королем, но не тем, что сидит на троне. Он был в самом сердце горы, в ее гудящих, пыльных чертогах. Днем он, ведомый памятью Короля-Призрака, вел своих новых подданных по бесконечным туннелям, открывая забытые арсеналы и сокровищницы. Он спустился в самые глубокие залы, где гномы когда-то ковали свои легендарные клинки, и увидел Великий Горн — гигантское сердце из потухшего камня, что занимало целую пещеру.
Ночью же он сидел в зале стратегиумов, окруженный призрачными гномьими мастерами и пыльными картами. Знания Ксайлы, Волкова и Каэлена Ржавого смешивались в его голове, превращая его из простого воина в гения тактики. Он больше не был ведом лишь яростью и скорбью. Теперь его вел холодный, математический расчет. Он видел мир как одну большую шахматную доску, и его задачей было не просто выиграть, а сломать все фигуры.
Лилури стала его тенью. Его королевой. Она была его глазами и ушами во внешнем мире. Ее магия, усиленная артефактами Ксарнага, позволяла ей рассылать по миру призрачных шпионов, слушать шепот в тронных залах врагов. Она управляла вожаками, играя на их жадности, страхе и ревности, стравливая их друг с другом ровно настолько, чтобы они не объединились против трона, но были едины в своей ненависти к внешнему миру.
— Они идут, сладкий, — сообщила она однажды, выходя из транса, ее золотые глаза были затуманены от долгого путешествия по астралу. — Великий Крестовый Поход. Габриэль собирает легионы на юге. Маги тащат своих големов с запада. Они не торопятся. Они хотят собрать одну, несокрушимую волну и смыть нас.
— Они совершают ошибку, — ответил Моргрен, не отрываясь от карты. — Они дают нам время.
Он знал, что их армия, несмотря на численность, была слаба. Их оружие — ржавые тесаки и примитивные копья. Их броня — шкуры и обломки. Против закаленной стали и магии Инквизиции они были лишь мясом. Им нужно было новое оружие. Им нужно было зажечь Великий Горн.
— Ему нужна сила, — сказал призрачный сенешаль, стоявший рядом с Моргреном. — Сердце-Камень горна питалось от самого ядра мира. Но связь утеряна.
— Мы дадим ему новую пищу, — ответил Моргрен.
Он спустился к Великому Горну. Он приказал своим оркам принести тела павших — и врагов, и своих — с Долины Серых Костей. Тысячи трупов были свалены у подножия холодного сердца горы.
Затем он поднял свою глефу. Глифа Жнеца на его руке была переполнена, она почти гудела от тысяч душ, поглощенных в последней битве.
— Вы послужили мне в жизни, — сказал он мертвым. — Теперь послужите и в смерти.
Он вонзил глефу в Сердце-Камень. И открыл шлюз.
Раздался не крик. А вой. Вой тысяч душ, которых он выпустил из своей темницы. Но не на свободу. Он направил их, как реку, в мертвый камень. Души храмовников, орков, эльфов — их агония, их ярость, их страх стали топливом.
Сердце-Камень начало раскаляться, светясь не красным, а призрачным, трупным светом. Великий Горн проснулся, и его первый вздох был похож на предсмертный хрип целой армии. По всей горе загудели древние механизмы, и в кузни хлынул огонь, рожденный из смерти.
Призрачные гномы, верные своей вечной клятве, встали к наковальням. И они начали ковать. Они ковали мечи из черного, напитанного душами, железа, которые высасывали тепло. Они ковали наконечники для стрел, что несли не просто смерть, а проклятие гниения. Они создавали армию для войны с живыми, используя в качестве топлива мертвых.
Лилури нашла пропавшее зерно в восточном каземате. Племянник Ворлага продавал его людям с другого склона горы, тем самым, которые завтра могли проводить к крепости легион. На мешках были свежие метки. Взамен он получал соль: орочьим раненым соль выдавали реже, чем здоровым.
— Он крал ради своих? — спросил Моргрен.
— Разумеется. Себя он тоже считал своим. Самым любимым.
Ворлаг пришел за племянником лично. Не угрожал, не спорил. Напомнил, сколько воинов его клана полегло у Ксарнага.
— Ты хочешь купить ему прощение мертвыми? — спросила Лилури. — Редкий случай, когда семейный кошелек буквально бездонный.
Моргрен вернул украденное. Продавца поставил работать в госпитале, кормить тех, чьи доли он перепродал. Ворлаг потребовал казни: рабская работа позорила клан.
— Казнь избавит его от работы, — ответил Моргрен. — И оставит меня без человека, который умеет договариваться с деревнями. Он пойдет туда снова. С гоблином. Купит соль за железо. Без оружия.
— Его убьют.
— Тогда ты объяснишь клану, почему решил, что убивать легче, чем торговать.
Ворлаг ушел. Согласия не дал. Через два дня из его казармы пропала часть оружия, а у северных ворот сменился караул. Лилури показала Моргрену новые списки.
— Он обиделся, — сказала она. — Поздравляю. Теперь у тебя настоящая политика: бывший приятель еще здоровается, но уже считает замки.
— Они идут, — доложила Лилури через неделю. — Передовой отряд. Легион «Несущие Слово» под командованием Лорд-Инквизитора Валерия. Родственник Валериуса, чью Цитадель Скорби ты разрушил. Он жаждет славы. Идет напролом через Ущелье Плача, самый короткий путь к нашей горе. Он хочет нанести первый удар.
— Высокомерие, — констатировал Моргрен. — Он станет примером.
Он не стал выводить свою армию навстречу. Он использовал гору. Он использовал знание гномов.
Легион Валерия, пять тысяч элитных воинов, вошел в Ущелье Плача. Уверенные в своей силе и своей вере. Они шли по узкому проходу, с двух сторон стиснутые отвесными скалами.
И ловушка захлопнулась.
Первыми ударили гарпии. Они спикировали с небес, неся в когтях не камни, а сети, сплетенные гоблинами из железной проволоки и обмазанные клеем. Они накрыли авангард и арьергард, создав в ущелье пробку.
Затем, с вершин ущелья, ударили катапульты. Они метали не огонь. Они метали бочки с гниющими останками, проклятыми шаманами. Там, где они падали, земля чернела, а доспехи храмовников начинали ржаветь и рассыпаться.
А затем, когда легион был заперт, дезориентирован и осквернен, из сотен скрытых пещер и туннелей в стенах ущелья, о которых знали лишь призрачные гномы, ударила армия.
Орки и огры хлынули на них сверху и с флангов. Это была не битва. Это была бойня. Запертые в узком пространстве, храмовники не могли использовать свой строй. Они были просто мясом в тисках.
Моргрен и его личная гвардия из призрачных гномов-ветеранов атаковали последними. Они ударили по командному пункту Валерия. Лорд-Инквизитор был храбрым воином. Он встретил Моргрена с пылающим мечом и молитвой на устах.
— За веру! За свет!
— За мою мертвую ведьму, — ответил Моргрен и скрестил с ним клинки.
Бой был коротким. Глефа Жнеца, прошла сквозь освященную сталь Валерия, как раскаленный нож сквозь пергамент. Моргрен пожал его душу, полную фанатичной веры и предсмертного удивления.
Он стоял на вершине скалы, глядя вниз, на резню. Его план сработал идеально. Он заманил врага на свою территорию и превратил ущелье в гигантскую мясорубку. Молот и наковальня. Где его армия была молотом, а гора — наковальней.
Он не чувствовал радости. Лишь холодное удовлетворение. Это был первый ход. Жестокий, эффективный. Он отправил остальному миру послание, написанное кровью целого легиона.
Он посмотрел на свою армию, что упивалась победой внизу. Он посмотрел на свою крепость, что дышала огнем мертвых душ. Он был королем. Он был полководцем.
И он только что начал свою войну.
Глава 41 Шрамы власти
Левая рука не находила покоя на гранитном подлокотнике. Моргрен менял положение, вставал, снова садился; трон оставался тем же, голоса менялись. Тысячи чужих жизней узнавали этот камень. Чей-то последний шаг, судорожный хват, ладонь, соскользнувшая вниз, — всё повторялось в его простом движении, пока он уже не знал, кто из них пытается устроиться удобнее.
Сила, которую он поглотил, была слишком велика. Слишком грязна. Его разум стал полем боя для чужих воспоминаний. Он смотрел на свои руки и видел их глазами фанатика-инквизитора, считавшего их инструментом божественной кары. Он вдыхал холодный воздух горы и чувствовал фантомный голод вампира по горячей крови. Он слышал в голове лязг стали голосом Каэлена Ржавого, собственную память о хихиканье Гристля, шепот сотен безымянных солдат. Его собственная личность, его скорбь по Лианне, тонула в этом хоре мертвецов.
Он развернул старый клочок бумаги. Собственное имя. Имя Лианны. Пустая строка, оставленная для наставника. Под ней он уже успел приписать всё, что боялся забыть: треснувший зуб, широкие пальцы, зазубренные стрелы. Имени так и не было.
Моргрен закрыл глаза и представил эти руки. Они перевязывали его — или лежавшего перед ним мальчика? Он помнил страх перед стрелой. Помнил, как вынимал её. Оба воспоминания отзывались одинаково: это было со мной.
Он свернул бумагу. Теперь прочесть собственный почерк было легче, чем поверить ему.
И тело… тело не успевало. Каждая битва, каждый всплеск силы, каждый новый поток поглощенной жизни оставлял на нем невидимые трещины. Его плоть стала полем вечной войны и реконструкции. Он мог за одну ночь исцелить рану, что убила бы обычного человека, но наутро чувствовал, как его кости ноют от усталости, будто им было тысяча лет. Он был могущественен. И он разваливался на части.
Именно в таком состоянии его и нашла Лилури. Она не вошла. Она материализовалась из тени у подножия трона, как прекрасный ночной кошмар. В руках она держала двух связанных эльфиек. Их изящные тела были покрыты синяками, а рты заткнуты кляпами из черного шелка, но даже так в их глазах горела неукротимая ненависть.
— Подарок, мой король, — промурлыкала она, бросая пленниц к его ногам. — Шпионки из Ксарнага. Щебетали в тенях, как ядовитые пташки. Я немного подрезала им крылышки.
Моргрен устало посмотрел на пленниц. Убить. Пожрать. Это был инстинкт. Но он был слишком уставшим даже для голода. В этот момент в тронный зал, привлеченный шумом, ввалился Ворлаг Костогрыз со своей свитой. Увидев эльфиек, его единственный глаз загорелся животной, сальной похотью.
— Эльфийские сучки! — взревел он. — Отдай их нам, Вожак! Мои воины заслужили развлечение! Мы найдем применение их острому язычку и гибким телам!
Вопль похотливого восторга прокатился по его свите.
Моргрен посмотрел на перепуганных, но полных гордости и ненависти эльфиек. Он увидел в их глазах отражение своего собственного падения. Он мог их спасти. Проявить милосердие. Показать, что он — не такое же чудовище, как его подданные.
А затем он посмотрел на Ворлага. И на десятки других орков, огров и гоблинов, что выглядывали из-за колонн. Он увидел в их глазах не только похоть. Он увидел голод. Голод до жестокости, до унижения врага. Это было топливо, на котором работала его армия. И если он сейчас отнимет у них эту кость, они начнут грызть его собственные руки.
Он был королем. А король должен кормить свою стаю. Даже если еда отравлена.
— Они твои, — сказал он, и его голос был пуст и глух, как удар камня о камень.
Он отвернулся, не желая видеть. Но он слышал. Он слышал торжествующий рев орков. Он слышал испуганные, сдавленные крики эльфиек, которых, как кукол, потащили в темноту казарм. И каждый этот звук был еще одним шрамом на том, что осталось от его души. Он совершил не просто жестокость. Он совершил предательство по отношению к самому себе, к тому воину, которым когда-то был.
Лилури подошла и молча встала рядом. Она не насмехалась. Она не одобряла. Она просто наблюдала, как он делает еще один шаг во тьму.
Позже, в его личных покоях, вырезанных в сердце горы, он сидел на полу, пытаясь медитировать. Но тишина не приходила. Крики мертвых в его голове смешивались с реальными криками, что до сих пор эхом отдавались в коридорах. Он схватился за голову, его тело сотрясала дрожь.
Дверь тихо открылась. Вошла Лилури. На ней был лишь тонкий, полупрозрачный халат.
— Они убьют тебя, — сказала она тихо.
— Кто? — прохрипел он.
— Они, — она коснулась его виска. — Души, что ты сожрал. Они сведут тебя с ума. А потом твое тело просто откажет. Ты — лишь смертный сосуд, мой милый жнец. И он уже трещит по швам.