Тёмный ведьмак. Песнь скорби

Глава 6 Реквием серебряной стали

Моргрен поднял голову. Над решетчатым полом расползался свет: болезненный, белесый, словно стены вдруг просветили насквозь. От него ломило зубы. Серебро проступало в воздухе тонкими нитями, сходилось в один узор. Лианна выругалась и потянула его назад.

Но вид идущей на них стены из серебряных доспехов отрезвлял лучше любого ледяного душа.

Это были не простые храмовники. Это были Псы Валериуса, его личная гвардия. Элита Инквизиции. Каждый из них стоил десятка обычных солдат. Их доспехи из лунного серебра не просто защищали — они активно подавляли любую темную магию, обжигая нечистую плоть одним лишь своим присутствием. Их силовые молоты гудели от заключенной в них праведной ярости, а мечи горели белым пламенем, способным сжигать души.

— Ловушка, — выдохнула Лианна, и в ее голосе не было страха, лишь злая, холодная констатация факта. Ее пальцы уже сплетались в замысловатый узор, собирая Силу из этого пропитанного болью воздуха. — Он ждал не нас. Он ждал тебя. Ждал, пока ты вскроешь этот гнойник.

— Значит, устроим ему представление, — прорычал Моргрен. Боль в голове сменилась ледяной, кристально чистой яростью. Голод. Древний, первобытный голод, усиленный мощью поглощенного знания. Он больше не был просто носителем. Он был Оружием.

«ПИР!» — взревел Голос в его душе, и это был уже не шепот, а его собственный внутренний крик. «Они пришли на пир! Их души чисты, сильны, наполнены огнем веры! Они — деликатес! Сожри их! Сожри их всех!»

Моргрен шагнул вперед, навстречу наступающему легиону, и скинул с плеч глефу. Черные вены на его руке вспыхнули, запульсировали видимым, угольным светом, который, казалось, пожирал свет факелов вокруг. Воздух вокруг него похолодел, покрывая инеем решетчатый пол.

— Взять его! — приказал Валериус, его голос был спокоен, как у анатома, приступающего к вскрытию.

Первый ряд инквизиторов, шесть закованных в серебро гигантов, с ревом ринулись в атаку. Три молота обрушились сверху, три огненных меча нанесли режущие удары с флангов. Слаженная атака, рассчитанная на то, чтобы раздавить, сжечь и уничтожить любого врага в одно мгновение.

Для любого другого это был бы конец. Для Моргрена это было начало танца.

Он не отступил. Он шагнул им навстречу, в самое сердце стальной метели. И мир взорвался движением. Глефа в его руках ожила. Это больше не были выверенные восьмерки. Это была сфера смерти, которую он очерчивал вокруг себя.

Древко, ставшее тверже закаленной стали, встретило молоты. Не блокировало — отбило, изменило их траекторию с такой силой, что инквизиторы едва удержали оружие в руках. В то же мгновение лезвие глефы, двигаясь с немыслимой скоростью, прочертило в воздухе дугу. Оно не столкнулось с огненными мечами. Оно прошло под ними.

Первый инквизитор слева лишился обеих ног по колено. Он рухнул с воем, захлебываясь собственной кровью. Второй, справа, был распорот от паха до ключицы. Серебряный доспех, способный остановить осадный болт, был вскрыт, как консервная банка. Внутренности, дымясь от соприкосновения с нечестивой энергией глефы, вывалились на пол. Третий попытался отступить, но крюк на обратной стороне лезвия зацепил его шлем, и резким рывком Моргрен сорвал его, обнажая бледное, искаженное ужасом лицо. Следующий удар, короткий и деловитый, превратил эту голову в кровавый туман.

Все это заняло два удара сердца.

Инквизиторы замерли на мгновение, ошеломленные. Этой заминки хватило Лианне.

— Aeterna Vinctum! — ее голос расколол воздух, и с ее ладоней сорвались не огонь и не молнии, а цепи из чистого мрака. Они оплели ноги второго ряда инквизиторов, приковывая их к решетчатому полу.

— Умная девочка, — прошипел Моргрен, скорее для себя, и ринулся вперед.

Теперь это была не битва. Это была резня. Он влетел в обездвиженные ряды врагов, и глефа запела свою кровавую песнь. Он дробил шлемы, вспарывал кирасы, отсекал конечности. Кровь и мозги летели во все стороны, смешиваясь с воплями ярости и агонии. Серебряные доспехи шипели и плавились там, где их касалась его отмеченная рука, оставляя жуткие черные ожоги.

А Глифа пировала. Каждая поглощенная душа вливалась в него потоком чистой, незамутненной силы. Он чувствовал, как рвутся и восстанавливаются его мышцы, становясь с каждым мгновением все крепче. Он видел траектории вражеских ударов еще до того, как они наносились. Он был богом этой маленькой, кровавой вселенной.

Валериус смотрел на эту бойню без тени эмоций на лице. Лишь его тонкие губы скривились в подобии холодной, исследовательской улыбки.

— Интересно, — пробормотал он своему помощнику. — Слияние полное. Он не просто носитель, он стал аватаром. Отступаем к воротам. Активировать Протокол «Жатва».

Инквизиторы, неся потери, начали слаженно отходить, выстраивая стену щитов. А затем Моргрен услышал новый звук. Скрежет. Громкий, визжащий скрежет металла о камень, доносившийся снизу, из Ям.

Он глянул вниз. И его кровь, даже в пылу битвы, похолодела.

Решетки, запиравшие загоны с изможденными узниками, медленно поднимались. Все. Сразу.

Сотни голодных, обезумевших от мучений и каннибализма существ, которые уже давно перестали быть людьми, почувствовали запах свежей крови. Их глаза, светящиеся в темноте голодным безумием, устремились вверх, на мостки.

— Что вы делаете, ублюдки?! — крикнула Лианна, ее лицо побелело от ужаса.

— Очищаем тюрьму. И кормим зверя, — спокойно ответил Валериус из-за стены щитов. — Мы хотели посмотреть, насколько он голоден.

Первые узники уже карабкались по стенам, цепляясь обломанными ногтями за выступы. Другие строили живые пирамиды, взбираясь по телам друг друга. Их тихие стоны сменились голодным, низким воем, который был страшнее любого боевого клича.

— Моргрен! — крикнула Лианна. — Они используют их, чтобы запереть нас здесь! Чтобы задавить числом!

Но Моргрен смотрел на копошащуюся внизу массу не со страхом. А с пониманием. С ужасающим, нечестивым пониманием.

«Топливо…» — прошелестел Голос, и в нем было благоговение. «Сотни слабых, но полных отчаяния душ… Река… целая река… Валериус не зверя кормит. Он удобряет почву для нас. Глупец! Он дает нам то, что сделает нас богами!»

— Он не запирает нас, Лианна, — сказал Моргрен, и его голос был пугающе спокоен. Он повернулся к ней, и в его глазах пылал черный огонь абсолютной, безграничной власти. — Он открывает нам шведский стол.

Он поднял глефу. И вонзил ее в решетку моста у своих ног.

— Anima Verrite! — проревел он, и это был уже не человеческий язык, а команда, произнесенная на языке самой Смерти.

Глифа на его руке взорвалась тьмой. Черные, нематериальные щупальца вырвались из нее, пронзили решетку и устремились вниз, в бурлящую массу узников.

То, что произошло дальше, было апофеозом ужаса.

Тела узников, которых касались щупальца, замирали, а затем начинали рассыпаться в серый прах. Их жизненная сила, их боль, их страх, их жалкие, истерзанные души — все это высасывалось и устремлялось по щупальцам вверх, вливаясь в Моргрена.

Лианна вскрикнула и отшатнулась. Аура, вспыхнувшая вокруг него, была настолько мощной и темной, что обожгла ее магическое зрение. Он стоял в центре вихря из кричащих душ, его тело выгибалось дугой, мышцы бугрились под кожей. Черный узор Глифы расползся по всей его руке, перекинулся на плечо и грудь, покрывая его тело живой, пульсирующей броней из концентрированной тьмы.

Даже Валериус отступил на шаг. Улыбка исчезла с его лица. В его глазах впервые появилось что-то похожее на беспокойство.

— Запечатать ворота! Немедленно!

Но было поздно.

Моргрен распрямился. Он был выше, шире в плечах. Его глаза горели, как две черные дыры. Он открыл рот, и из него вырвался не крик, а рев, сотканный из сотен предсмертных воплей. Звуковая волна ударила в стену щитов инквизиторов, и лунное серебро пошло трещинами.

— Беги, — прохрипел он, не поворачиваясь к Лианне. Это было последнее, что в нем оставалось от человека. Предупреждение.

Затем он сорвался с места. Он больше не бежал. Он летел над мостом, оставляя за собой шлейф тьмы. Он врезался в стену щитов не как человек, а как осадный таран.

Серебро взорвалось. Тела инквизиторов разлетелись, как кегли.

Валериус выставил вперед руку, и перед ним вспыхнул барьер из чистого белого пламени. Моргрен ударил в него глефой.

Огонь встретился с Тьмой.

Цитадель Скорби содрогнулась до самого основания.

Глава 7 Эхо в пустоте

Белое пламя рванулось из разбитого барьера. Моргрен успел различить поднятую руку Валериуса — и свет сомкнулся перед глазами. За спиной Лианна метнулась к колонне. Воздух сжался до тонкого свиста; в камне под ногами открылись трещины. Ямы начинали разваливаться изнутри.

Волна чистой кинетической энергии отбросила Моргрена назад. Он пролетел через весь зал, ломая кости выживших инквизиторов, которые оказались на его пути, и врезался в дальнюю стену с такой силой, что каменная кладка пошла трещинами. Тьма, окутывавшая его, спала, как разбитая скорлупа, оставив после себя лишь ломоту во всем теле и гул в ушах.

Лианна, укрывшаяся за колонной, устояла. Когда пыль начала оседать, она увидела картину тотального разрушения. Мостки были сорваны, Ямы завалены обломками. Там, где стоял Главный Инквизитор Валериус, зияла огромная дыра, ведущая куда-то в нижние уровни тюрьмы. Самого инквизитора и его ближайшей охраны и след простыл.

— Уходим! — крикнула она, бросаясь к Моргрену. — Вся эта проклятая скала сейчас рухнет в море!

Моргрен поднялся, шатаясь. Эйфория всемогущества прошла, сменившись чудовищным, опустошающим похмельем. Каждая клетка его тела выла от боли. Глифа на его руке снова стала просто черным узором, но теперь он расползся до самого сердца, и он чувствовал его холодное прикосновение к своей душе.

— Он ушел, — прохрипел Моргрен, глядя на пролом. — Не сбежал. Отступил.

— Будем выяснять это, когда окажемся в миле отсюда и с бутылкой чего покрепче! — Лианна схватила его за здоровую руку. — Сюда! Я чувствовала поток свежего воздуха!

Они бежали по рушащимся коридорам, перепрыгивая через пропасти и уворачиваясь от падающих камней. Цитадель Скорби, веками стоявшая как нерушимый символ власти Инквизиции, умирала в агонии. Они пробились к небольшому оружейному складу, выходящему на внешнюю стену. Лианна, не теряя времени, начала плести заклинание, и кусок стены перед ними просто рассыпался в песок, открывая вид на бушующее ночное море далеко внизу.

— Прыгать будем весело, — мрачно констатировала она.

— Не придется, — Моргрен указал глефой на механизм грузового подъемника, ржавую цепь, уходящую вниз, к небольшому причалу для патрульных катеров.

Путь вниз был адом из скрипящего металла и летящих камней. Когда их ноги коснулись скользких досок причала, верхняя часть башни Цитадели с оглушительным грохотом обрушилась в море, подняв волну, которая едва не смыла их.

Они угнали небольшой, быстрый катер инквизиции и устремились прочь от острова, который на их глазах превращался в груду дымящихся развалин.

Но то, что они сотворили, не осталось незамеченным. Всплеск силы, родившийся из слияния сотен душ и столкновения с мощью Валериуса, был не камнем, брошенным в пруд. Он был маяком, зажегшимся в ночи. И его свет увидели те, кто вечно смотрит во тьму.

Далеко на севере, в шпилях из слоновой кости и живого кристалла, пронзающих облака, в обсерватории магической Академии Асура…

Архимаг Терон Вэйн, чьи глаза видели падение империй и рождение звезд, оторвался от окуляра своего эфирного телескопа. Тонкие, почти прозрачные пальцы сжали подлокотник трона, вырезанного из кости дракона. Огромная модель мироздания, медленно вращавшаяся под куполом обсерватории, на мгновение замерла, а затем одна из рун, символизирующая Порядок, тускло мерцая, пошла трещинами.

— Что это было, магистр? — спросил молодой адепт, бледнея. Его задачей было следить за астральными потоками, и сейчас все его приборы выли, как раненые звери.

— Эхо, — тихо ответил Архимаг. Его голос был спокоен, но в глубине глаз цвета грозового неба плескалась тревога. — Эхо события, которого не должно было быть. Кто-то не просто коснулся силы Того-что-Грызет-Корни. Кто-то вобрал ее в себя. Стал ее сосудом.

Он поднялся, его серая мантия, расшитая серебряными созвездиями, казалось, впитывала свет.

— Это меняет все. Баланс, который мы поддерживали веками, нарушен. Это не просто еще один зарвавшийся некромант или демон, прорвавшийся в наш мир. Это… нечто новое. Нечто нестабильное. И оно движется.

— Что нам делать, Архимаг?

— Созвать Конклав. Поднять архивы по Оружию Пустоты. И отправить Орден Искателей. Нам нужно найти этот сосуд. Изучить его. И если мы не сможем его контролировать… мы должны будем его уничтожить. Прежде чем он, по своему неведению или злой воле, повернет ключ в последней замочной скважине этого мира.

Глубоко под землей, в городе вечной ночи Ксарнаг, где темные эльфы довели искусство боли и разврата до уровня высокого искусства…

Матриарх Ксайла возлежала на троне из сплетенных, все еще живых тел своих менее удачливых любовников. Она лениво потягивала вино из кубка, вырезанного из черепа эльфийского принца, и наблюдала, как ее лучшие воины-рабы калечат друг друга на арене внизу. Воздух в ее покоях был густым от запаха крови, экзотических благовоний и пролитой спермы.

Внезапно она замерла. Кубок в ее руке покрылся изморозью. Рабы на арене остановились, чувствуя ледяную волну страха, исходящую от их госпожи.

— Тишина, — прошипела она, и ее голос, обычно мелодичный и соблазнительный, стал похож на скрежет клинков.

Она закрыла глаза, ее тонкие ноздри затрепетали. Она чувствовала это. Знакомую, желанную, давно утерянную вибрацию в астрале.

— Глифа Пробуждения… — прошептала она, и в ее темных глазах вспыхнул огонь нечестивой алчности. — Одна из Семи. Она нашла носителя. Сильного носителя.

Она лениво щелкнула пальцами. Из теней выскользнула фигура, закутанная в плащ из сотканного мрака. Лица не было видно, лишь два красных огонька горели в прорезях капюшона.

— Госпожа?

— Собери Клинков Тишины, — приказала Ксайла, и ее губы изогнулись в хищной, предвкушающей улыбке. — На поверхности проснулась наша старая фамильная реликвия. Я хочу ее вернуть. Принеси мне руку, на которой она сидит. И носителя. Живого. Я хочу посмотреть ему в глаза, когда буду медленно высасывать из него эту силу. А потом… потом мы найдем и остальные шесть. И тогда даже боги преклонят перед нами колени.

Убийца молча поклонился и растворился в тенях.

На борту угнанного катера, посреди бушующего моря…

Моргрен пришел в себя оттого, что Лианна вливала ему в горло обжигающе-крепкий ром из фляги. Он закашлялся, сел. Его тело все еще было одной сплошной раной, но хуже всего была пустота внутри. Пустота, оставленная после бури.

— Спасибо, — прохрипел он.

— Не за что, — холодно ответила она, не глядя на него. Она правила катером, уверенно ведя его сквозь волны. — В следующий раз, когда решишь превратиться в бога смерти и устроить апокалипсис, предупреждай заранее. Я бы захватила плащ получше. Этот весь в чьих-то мозгах.

Он промолчал, глядя на свою левую руку. Черный узор был спокоен. Слишком спокоен. Как сытый хищник, переваривающий пищу.

— Лианна…

— Заткнись, — оборвала она его. — Просто заткнись, Моргрен. Я видела, что ты сделал. Я видела, чем ты стал. Ты не просто убивал их. Ты… тебе это нравилось.

— Я не контролировал…

— Ложь! — она резко повернулась к нему, и в ее глазах горела ярость и боль. — Ты контролировал! Я видела! В какой-то момент ты мог остановиться, но ты не захотел! Ты упивался этой силой! Ты стал тем монстром, с которым твой Орден когда-то клялся бороться!

Ее слова были пощечинами. И он знал, что она права.

— Ты должна уйти, — тихо, но твердо сказал он. — Теперь это не просто просьба. Я опасен. Не только для врагов. Для всех. Для тебя.

Она рассмеялась. Горьким, надрывным смехом.

— Уйти? Куда, Моргрен? Мир катится в бездну, как ты сам сказал. А теперь, благодаря твоему фейерверку, за нами охотятся не только остатки Инквизиции. За нами придут все. Маги, которые захотят препарировать тебя. Некроманты, которые захотят забрать твою игрушку. И еще бог знает кто. Ты теперь — самый лакомый кусок на всем проклятом континенте. Один ты не протянешь и недели.

Она подошла и села рядом с ним, волны качали их маленький катер. Она взяла его правую, человеческую руку в свои.

— Так что прекрати свою героическую чушь про «я должен быть один». Мы в этом дерьме вместе. До самого конца.

Он посмотрел на нее. На ее упрямое, испачканное сажей лицо. На решимость в ее зеленых глазах. И впервые за долгие часы почувствовал что-то, кроме голода, ярости и боли.

Он наклонился и поцеловал ее.

Это был не нежный поцелуй. Он был отчаянным, соленым от морских брызг, с привкусом крови и рома. Поцелуй двух людей на краю пропасти, которые пытаются доказать друг другу, что они все еще живы.

Она ответила ему с такой же яростью, вцепившись пальцами в его волосы. Это было не про любовь. Это было про выживание. Про то, чтобы ухватиться за единственный островок тепла в ледяном океане надвигающейся тьмы.

Когда они оторвались друг от друга, тяжело дыша, она посмотрела ему в глаза.

— Что теперь? — спросила она.

Моргрен посмотрел на горизонт, где уже занималась бледная, больная заря. В его голове, очищенной от ментального шторма, теперь четко звучало знание Кассиана. Карта была ясна.

— Теперь, — сказал он, и в его голосе снова появилась сталь, — мы перестаем убегать. Мы начинаем охоту. Следующий узел — в Серой Пустыне, под руинами мертвого города Аш'каэля. И мы доберемся до него первыми.

На рассвете катер ткнулся в рыбачью косу. Лианна велела ждать и вернулась с человеком, которого Моргрен узнал лишь по белой пряди: Левко шёл, придерживая штаны двумя руками, и щурился на небо, будто дневной свет тоже мог ударить. Из Ям он вылез через пролом, пока стража боролась с обрушившимся помостом; остаток ночи просидел в трюме.

— Он боялся показаться тебе, — сказала Лианна.

Моргрен посмотрел на следы колец на его запястьях. Такие же руки тянулись к нему из камер. Теперь их имена жили внутри Глифы.

— Угорь ждёт в порту.

— Знаю. Сайлас всегда где-нибудь ждёт, пока я плачу.

Лианна протянула кольцо. Левко зажал его в кулаке и заплакал — без стыда, не закрывая лица. Моргрен отошёл к швартову. Проверил узел. Проверил ещё раз.

Когда спасённый ушёл, ведьма положила перед ним свою тетрадь.

— Запиши тех, кого помнишь из Ям.

— Зачем?

— Ты их взял. Оставь хоть имена.

Он написал одиннадцать. Двенадцатое не вместилось; пришлось перевернуть страницу, и этот простой скрип бумаги оказался почти невыносим. До вечера Лианна не произнесла ни слова. Моргрен сидел над тетрадью, пряча темнеющий узор под рукавом. Последнее имя всё ещё не удавалось закончить.

Перо зацепилось за бумагу. Моргрен так долго смотрел на оборванную букву, что Лианна наконец подвинула к нему свет.

— Ты можешь уйти, — сказал он.

— Это разрешение?

— Нет. Я просто… пойму.

Она стояла по другую сторону стола. Между ними лежала тетрадь с именами.

— Я злюсь на тебя, Моргрен.

Он кивнул слишком быстро, будто давно приготовился именно к этим словам.

— И мне страшно рядом с тобой, — добавила она.

Он спрятал руки под стол.

— Тогда зачем ты здесь?

Лианна долго не отвечала. Потом села на край скамьи, оставив между ними немного места.

— Потому что уйти мне тоже страшно. И потому что я хочу, чтобы ты дописал.

Он не потянулся к ней. Только придвинул свет обратно, чтобы ей не пришлось сидеть в темноте.

Когда он снова взял перо, она положила ладонь на скамью. Через несколько строк он осторожно накрыл её пальцы своими. Лианна не отняла руки. Ни одно имя от этого не стало легче писать.

Глава 8 Бог гнилой картошки

Серая Пустыня наступала исподволь: сначала ветер выедал траву между камнями, потом колодцы начинали отдавать ржавчиной, а люди берегли воду уже так, словно впереди не будет следующего колодца. Дальше лежали обломки городов. Песок обтекал их, медленно и неотвратимо, как отмель обтекает кости утопленника.

Их катер давно остался в захудалом рыбацком порту, где они обменяли его на двух выносливых пустынных скакунов, пару бурдюков с водой и молчание портового пьяницы. Уже неделю они двигались на юг, ориентируясь по карте в голове Моргрена. Дни были адом из палящего солнца, ночи — ледяной преисподней, где в тенях шевелилось то, что научилось выживать в этом проклятом месте.

В первый вечер пути Лианна всё ещё напевала песенку, привязавшуюся к ней в порту. Там чинили сети прямо на причале: один тянул куплет, остальные отвечали, не поднимая глаз от узлов.

«Шей мне парус, не рубаху — / Я вернусь к тебе до льда. / Не вернёшься — выйду замуж. / Значит, выйду в море в среду».

Последнюю строчку каждый певец менял по-своему. Лианна успела выучить три непристойных варианта и один совершенно бессмысленный. Моргрену достался бессмысленный; она пела его всякий раз, когда он слишком долго сверял дорогу.

На третью ночь он обнаружил, что ждёт следующего куплета.

Утром он отдал ей бурдюк. На новом узле ремня болтался маленький парус, вырезанный из щепки.

Лианна повертела его перед глазами.

— Это что?

— Чтобы ты наконец допела про моряка.

— И ради этого ты испортил нож?

Он посмотрел на зазубрину у самого острия. Спрятать её было поздно.

— Нож давно пора точить.

Парус получился кривым. Он уже пожалел, что отдал, и протянул руку, будто собирался поправить узел. Лианна убрала бурдюк за спину.

— Нет уж. Теперь моё.

Она не стала благодарить. Только перед тем, как сесть в седло, подошла и поцеловала его в щёку — быстро, почти сердито. Моргрен остался стоять с поводом в руке.

— Не привыкай, — сказала она.

Но весь следующий переход деревянный парус тихо стукался о её пряжку. Всякий раз он невольно оборачивался на этот звук.

На третью ночь Моргрен не выдержал:

— А как там было про среду?

Лианна повернула к нему лицо. В темноте он не видел её улыбки, но сразу услышал.

— Наконец-то. Я думала, придётся петь до зимы.

Она начала сначала. Моргрен вступил на припеве и промахнулся мимо ноты так решительно, что их скакун поднял голову.

— Видишь? Даже он против, — сказала Лианна.

Моргрен хотел замолчать. Она легонько толкнула его плечом и продолжила, уже тише. На этот раз он скорее проговорил слова. Получилось плохо. Никто от этого не умер.

Пока она пела, он распутывал ремень её бурдюка, перетёршийся у пряжки. Нашёл целое место, пробил новую дырку. Лианна приняла его работу с такой серьёзностью, будто он вернул ей что-то гораздо важнее ремня.

— На причале женщины пели лучше, — сказал он.

— На причале у них было вино.

— Значит, дело поправимое.

Лианна придвинулась к нему, пряча озябшие пальцы под край его плаща. Он не обнял её сразу: сперва отложил шило, чтобы не уколоть. Она заметила это и улыбнулась уже без насмешки.

За камнями шуршал песок. Моргрен всё ещё прислушивался к нему, но теперь слышал и другое: как Лианна подбирает конец следующего куплета. Он ждал, пока она придумает.

Лианна переносила тяготы пути стоически, но напряжение между ними не спадало. Их поцелуй на катере был вспышкой, отчаянным актом неповиновения судьбе, но он ничего не решил. Теперь они двигались рядом, как два хищника, заключивших временный союз: настороженные, готовые к прыжку, но слишком зависящие друг от друга, чтобы разорвать эту связь. Она видела, как он борется с Голосом, как его рука по ночам подрагивает во сне. А он чувствовал ее страх, который она тщательно скрывала за сарказмом и показным безразличием.

— Мои соболезнования богам, — прохрипела Лианна, сплевывая на серый песок. Ее губы потрескались. — Если ад существует, то это, должно быть, его прихожая. Уверена, что твой внутренний компас не сбился? Мы уже неделю видим один и тот же дохлый пейзаж.

— Руины Аш'каэля не показываются тем, кто их просто ищет, — ответил Моргрен, не поворачивая головы. Его глаза под капюшоном были прищурены, он вглядывался не в пейзаж, а в невидимые потоки Силы, струящиеся над пустыней. — Город спит под покровом иллюзий. Мы почти у цели. Я чувствую узел. Он как… гнилой зуб в челюсти мира. Ноет.

В этот момент его скакун тревожно заржал и заплясал на месте.