Чистый разум
«Моим сознанием можно управлять, как марионеткой, дистанционно», – подумала она.
Ледяная дрожь пробежала по её спине. Теория подтвердилась.
– Можно это удалить? Избавиться от рубильника? – тихо спросила она.
– Удалить? – усмехнулся Вольт. – Это не вирус. Это часть твоего нейронного ландшафта. Но можно попробовать заблокировать сигнал. Создать помехи. Нужен мощный передатчик.
– Где его взять? – спросил Райан, до этого молчавший.
Вольт медленно улыбнулся.
– Уже есть. На спутниковой башне Сай Технолоджис. Твой отец использовал городскую инфраструктуру как антенну.
Сердце Сайрин замерло. Проникнуть в цитадель корпорации? Это самоубийство.
– Есть другой выход? – спросил Райан с тревогой в голосе.
Вольт покачал головой.
– Только если вы не хотите, чтобы она однажды проснулась зомби. Но есть нюанс. Я знаю человека, который может отключить систему безопасности на башне. Правда, он в корпоративной тюрьме. Достать его оттуда… – Вольт посмотрел на них. – Почти невозможно.
Райан сжал кулаки, его лицо исказилось от ярости.
– Кто он?
– Его зовут Лоран. Бывший инженер службы безопасности Сай Технолоджис, тот, кто проектировал эту систему. – Вольт сделал паузу. – И он мой брат.
Наступило тяжелое молчание. Сайрин смотрела на Райана, видя внутреннюю борьбу в его глазах. Она понимала – это путь в самое сердце львиного логова, но другого выхода нет.
– Где он? – наконец спросил Райан.
– В «Улье», – ответил Вольт. – Корпоративной тюрьмы максимальной безопасности, на двадцатом уровне.
Сайрин кивнула. Ее разум начинал анализировать возможные варианты и просчитывать возможные риски. Она посмотрела на Райана.
– Значит, мы должны проникнуть в «Улей» и достать ключ к моему спасению, – тихо сказала она.
Райан мрачно усмехнулся.
– Просто как дважды два. – Он повернулся к Вольту. – Теперь я, – голос Райана прозвучал сдавленно. Он, не дожидаясь приглашения, лёг на кушетку с таким видом, будто шел на эшафот.
– Бейн, а с тобой что не так?
– Его разум под воздействием «Элизиума». Он теряет память, – ответила Сайрин. – Пока это фрагменты, но мы боимся, что сыворотка сотрет его личность полностью.
– Не забудь упомянуть, что ко мне возвращаются воспоминания, о которых я даже не подозревал. Хочу узнать, мои они или тоже «вшиты», как у Сайрин.
– Как интересно… Ребята, вы вообще во что вляпались? Ладно, посмотрим. Держись, парень, сейчас будет весело, – предупредил Вольт, запуская сканирование.
Если разум Сайрин был идеальным, но заминированным садом, то сознание Райана напоминало выжженное поле после урагана. Данные на экране прыгали, мерцали, линии нейроактивности то взлетали, то обрывались в никуда.
– Чёрт возьми… – Вольт прищурился. – Да тут обстановка похлеще, чем в моей мастерской после короткого замыкания. Смотрите. – Он указал на хаотичные всплески. – Наноботы «Элизиума» не просто грызут память. Они… вступают в реакцию. Смотри, Сайрин.
Забыв о собственном шоке, Сайрин подошла ближе. Её научный ум сразу уловил аномалию.
– Наноботы конфликтуют с его нейрохимией, – прошептала она. – Его базовая нейросеть отторгает их воздействие на фундаментальном уровне.
– О чём вы говорите? – Райан метался взглядом между ними.
– Именно, Сайрин. – Вольт откинулся в кресле, его кибер-глаз сузился. – Это не просто стирание памяти. Это война на химическом уровне внутри его черепа. И я скажу больше… – Он сделал паузу, глядя прямо на Райана. – Таких показателей… такой стерильности базовых паттернов при такой внешней хаотичности… у людей, рождённых естественным путём, не бывает.
В воздухе повисло тяжёлое, звенящее молчание.
– Что… что ты хочешь сказать? – тихо просипел Райана, приподнявшись на локтях.
Сайрин посмотрела на него, потом на экран, и кусочки пазла сложились в ужасающую картину.
– Райан… – она сглотнула. – Твои воспоминания не просто «вшиты». Они чужие, – сказала Сайрин. – Некоторые действительно твои, но твой мозг отторгает их. «Элизиум» стирает твои недавние воспоминания, чтобы освободить место для утраченных, но не может вернуть всё, потому что ты…
– Потому что ты не тот человек, который приобрел эти воспоминания, – закончил Вольт. – Твоя нейросеть собрана по другому шаблону. Идеально. Без детских травм и фонового шума ранних впечатлений. Как у клона или выращенного в биореакторе организма.
Слово «клон» прозвучало, как выстрел.
Райан резко встал с кушетки. Его лицо исказилось от шока, в глазах пылала буря из неверия, гнева и страха.
– Это ложь! – закричал он. – Я не эксперимент! Я ЧЕЛОВЕК!
Он стоял, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки, его плечи напряглись, как у загнанного зверя. Вся его ярость, всё его отчаяние вырвались наружу в этой немой сцене разрушения.
– Райан… – тихо позвала Сайрин, делая шаг к нему, но он отпрянул, как от огня.
– Не подходи! – Его глаза были полны паники. Он смотрел на свои руки, словно видел их впервые.
– Клонирование – это всего лишь технология, – спокойно сказал Вольт. – Важно не то, как ты рождён, а кто ты сейчас. И чьи воспоминания пытаются сделать твоими.
Райан медленно опустился на пол, закрыв лицо руками. Его мощное тело сжалось, как от удара. Гнев уступил место подавляющей пустоте.
– Чьи… – глухо спросил он, пробиваясь сквозь пальцы. – Чьи воспоминания я ношу?
Сайрин и Вольт переглянулись. Ответ витал в воздухе, но произнести его вслух было бы жестоко.
Райан сидел, прислонившись к ящикам с деталями. Его дыхание выровнялось, но в глазах осталась пустота, как после бури.
– Клон, – наконец произнёс он, и слово прозвучало отчужденно, словно он говорил о ком-то постороннем. – Значит, я… не настоящий.
– Ошибаешься, – резко ответил Вольт, откручивая панель сканера. – Ты дышишь, чувствуешь, злишься, боишься? Значит, ты настоящий. Процесс создания – не главное.
– Но чьи воспоминания во мне? – Райан поднял на него мучительный взгляд. – Чью жизнь я украл?
– Возможно, ничью, – сказала Сайрин, присаживаясь напротив, но сохраняя дистанцию. – Мой отец… Деклан… мог взять за основу чужой нейронный паттерн, но твоя личность сформировалась сама. «Элизиум» не просто стирает тебя – он пытается «освободить место» для стертых воспоминаний. Но то, что он стирает фрагменты недавних событий лишь доказывает, что ты не копия.
Райан смотрел на нее, впитывая каждое слово. Стеклянный блеск шока в его глазах постепенно угасал.
– Так почему… почему они возвращаются? Обрывки… лица… я в лаборатории твоего отца… Значит, те мутировавшие зародыши и «Парадиз Севен» – это я?
– Не знаю, о чём ты, Бейн, но воспоминания возвращаются, потому что ты борешься, – сказал Вольт, приближаясь с двумя кружками мутной жидкости. – Твой мозг отторгает чужеродный код. «Элизиум» – это яд, но для тебя он вскрывает нарыв, выталкивая то, что тебе насильно вживили. – Он протянул Райану кружку. – Пей. Не отравлено.
Райан взял кружку машинально. Его взгляд упал на Сайрин.
– А ты? Ты… с самого начала подозревала?
– Нет, – честно ответила она. – Я видела аномалии, но не понимала их природу. Теперь… теперь всё иначе. – Она посмотрела на Вольта. – Нам всё ещё нужен Лоран. И доступ к вышке. Но теперь я понимаю, зачем отцу понадобился такой сложный механизм контроля надо мной.
– И зачем? – хрипло спросил Райан.
– Потому что я – единственная, кто может помочь тебе расшифровать этот «чужой код», – её губы тронуло подобие улыбки. – Он боялся, что наши пути пересекутся. Что вместе мы станем для него угрозой. И знаешь что? – Она сделала паузу, глядя Райану прямо в глаза. – Он был прав.
Райан медленно кивнул, поднимаясь на ноги. Его движения стали уверенными, но теперь эта уверенность исходила не от ярости, а от осознания.
– Ладно, – он отпил из кружки и поморщился. – Чёрт, это хуже, чем мой кофе. Значит, план не меняется. «Улей». Лоран. Вышка.
– Но теперь у нас есть преимущество, – добавила Сайрин, тоже вставая. – Мы знаем, что ищем не только способ остановить Гейджа. Мы ищем ключ к тебе. И, – она взглянула на Вольта, – возможно, к тому, почему вы так заинтересованы в этом деле.
Вольт хрипло рассмеялся, и его кибер-глаз вспыхнул.
– О, детка, у каждого в Гетто есть счёты с Сай Технолоджис. Мой… просто очень длинный. И кровавый, – он отбросил пустую кружку. – Ну что, «Объект С» и «Парадиз-Севен», готовы снова отправиться в ад? На этот раз осознанно?
Райан провел тыльной стороной ладони по губам. Его взгляд изменился: в нем больше не было отчаянной ярости, только холодная и твердая решимость.
– Да. Но на этот раз мы не идём слепо. Мы знаем, кто мы, и больше не позволим играть нашими жизнями.
Он посмотрел на Сайрин. В его глазах читалось нечто большее – не просто перемирие, а зарождающееся доверие. Доверие двух половинок одного пазла, который Деклан Кортекс упорно пытался разъединить.
Глава 10. Работа над ошибками
Дверь открылась, и в лицо ударил знакомый, стерильный воздух. Здесь личное горе отступало перед строгим порядком, позволяя погрузиться в атмосферу домашней лаборатории. Сладковатый запах изопропилового спирта и едва уловимый металлический дух охлаждающих жидкостей наполняли пространство. Не было разбитого хрусталя, мокрых следов детских ботинок – только идеальные ряды шкафов и стеллажей, а ровное гудение оборудования и зеленые огоньки индикаторов создавали предсказуемый ритм.
Он сбросил пиджак, закатал рукава рубашки и обнажил предплечья. Только здесь он мог перестать быть Декланом – предателем и изгоем. Здесь он был профессором Кортексом, аналитиком, способным превратить боль в набор переменных. Нейромедиаторы, гормональные выбросы, паттерны возбуждения в лимбической системе – всё это можно было изолировать, изучить и обезвредить.
Деклан глубоко вдохнул, пытаясь впитать чистоту и порядок. Но едкий шлейф жасмин и полыни ударил в ноздри. Запах её духов въелся в кожу, пропитав всё его существо. Деклан зажмурился, провёл ладонью по лицу, но иллюзия не сработала. Он окинул взглядом лабораторию и застыл: на столе лежал лист бумаги, на котором месяц назад он чертил первые эскизы нейроинтерфейса для Кевина. Здесь они пили кофе, спорили до хрипоты. Два года назад он в последний раз увидел её искрящейся от смеха и радости, когда она зашла за Кевином. Её взгляд скользнул по нему, теплый и полный чего-то, что он так и не смог понять.
Контроль уступил место хаосу в его сердце.
Он подошёл к двери, ведущей наверх, и повернул тяжелый механический замок. Теперь он был отрезан от пыльного дома наверху, от Айлин с ее недоумевающим лицом и от дочери, которая шепотом спрашивала: «Папа, почему мама плачет?». От самого себя, который не мог найти ответа.
Спина уперлась в холодную металлическую дверь. Ноги подкосились, и он сполз по гладкой поверхности. Колени подтянулись к груди, голова упала на них. В этой стерильной камере его накрыло.
Рыдание вырвалось из глубины грудной клетки, как стон раненого зверя. Плечи дернулись, пальцы впились в волосы. Слёзы были горячими; они текли по лицу и капали на брюки, оставляя темные пятна.
Он плакал о Лане. Не о желании обладать ею, а о том, как она втягивала щёки, наслаждаясь горячим кофе на балконе; о её звонком, хрипловатом смехе; о тепле её кожи в тот последний миг на кровати в её доме.
Он плакал о Кевине. О том, как тот морщил нос, концентрируясь; как матерился, когда что-то ломалось; как смотрел на него в гостиной – не просто с ненавистью, а с желанием забыть обо всём, что их связывало.
И о себе. О наивном, самоуверенном идиоте, который верил в свою способность всё контролировать. Этот человек умер. Осталась только дрожащая, рыдающая оболочка на холодном полу.
Слёзы закончились не потому, что боль ушла, а потому, что выжгли всю влагу из тела. Осталась лишь пустота, и в этой пустоте – жгучий физический очаг боли за грудиной. Словно кто-то вогнал раскалённый лом между рёбер и оставил его там. Каждый вдох и удар сердца отдавались тупым гулом в этой точке. Деклан дышал поверхностно, боясь раздуть внутренний пожар.
Его сознание, отточенное годами научной дисциплины, даже в этом аду не отключалось. Оно анализировало, фиксируя параметры страдания.
Когнитивный диссонанс: осознание вины против потребности в самооправдании. Психофизиологический отклик: активация симпатической нервной системы, выброс кортизола, адреналина. Соматизация: боль в области грудной клетки, вероятно, мышечный спазм из-за…
Мысль оборвалась. Разум изнемогал от самого себя.
Он уткнулся лбом в колени. В ушах раздавался высокий, навязчивый звон. Сквозь него слышался ритмичный стук – его пульс в висках. Мысль билась, как мантра: «Выключить. Просто выключить».
Не «пережить», не «принять», не «исцелиться». Выключить. Как неисправный прибор, как сбойный модуль в системе.
Деклан поднял голову. Глаза, воспаленные и опухшие, смотрели в пространство. Перед его глазами был образ окна – огромного, от пола до потолка, встроенного в бетонные перекрытия его кабинета в университете, из которого он смотрел на ночной Гелекс-Сити. Там, за окном – схема из холодных огней: синие неоновые вывески корпораций, жёлтые точки фонарей в Гетто, ровные линии магистралей. Каждая точка – это история, боль, груз потерь, предательств, страхов. Миллионы таких же «сбойных модулей» корчились от внутреннего огня. Они пили, искали утешения, теряли разум, кончали с собой. Все бежали от этого.
Искра. Маленькая, робкая. Потом – вспышка.
Не выключить боль.
Уничтожить её причину.
Не притуплять страдания алкоголем или наркотиками, а найти способ хирургически вырезать сам очаг. Нейронный ансамбль, хранящий память о травме. Сжечь мосты, по которым приходит боль.
Деклан резко встал, оттолкнулся от двери и подошел к центральной доске. Чёрная матовая поверхность была испещрена старыми формулами. Он взял ярко-красный маркер.
Маркер завис, затем ударил по поверхности с такой силой, что скрип превратился в визг.
«БОЛЬ» – слово, выведенное заглавными буквами, подчеркнутое дважды.
Ниже, быстрым, рваным почерком, он написал:
= устойчивый нейронный ансамбль в гиппокампе (хранение эпизодической памяти) + амигдала (эмоциональная окраска, страх, отвращение) + префронтальная кора (осознание, рефлексия, самоидентификация через травму).
Деклан сделал шаг назад и внимательно посмотрел на доску. Это было не просто констатированием ситуации – это был глубокий анализ противника.
ЗАДАЧА:
Селективный разрыв синаптических связей внутри целевого ансамбля.
КРИТЕРИИ:
1. Отсутствие повреждений окружающей нейронной ткани.
2. Исключение общей амнезии.
3. Обратимость процесса на ранних стадиях (возможность коррекции).
4. Минимизация побочных эффектов (тошнота, головная боль, дезориентация – не более 24 часов).
Он отбросил маркер. Тот глухо стукнулся о пол и укатился под стол.
Деклан стоял, тяжело дыша. Его взгляд был прикован к доске с техническим заданием – чертежом оружия, которое должно было уничтожить того, кто страдает. Остаться должен был только создатель.
По его лицу, еще влажному от слез, пробежала судорога, напоминающая улыбку. Горькую, триумфальную, безумную. Путь был ясен. Впереди – архивы, формулы, эксперименты. Впереди – месяц напряженной работы. Впереди – рождение «Элизиума».
В эту ночь, на холодном кафельном полу, возникло нечто новое. Деклан «Создатель» поставил перед собой цель: переписать самый болезненный код человеческой природы.
***
Дом для него стал чужим. Он казался пустым, воздух – затхлым и безжизненным. Деклан бродил по комнатам, как по музею своей прошлой жизни, стараясь не задеть экспонаты: её любимое кресло у камина, ваза из путешествия, книга на столике – всё хранило её присутствие.
Но сама Айлин оставалась главным призраком этого места.
Всё чаще он видел её в гостиной, в этом самом кресле. Айлин смотрела в окно пустым взглядом и теребила подол длинного платья. На её лице не было ни печали, ни гнева, только недоумение и немой вопрос. Она напоминала человека, очнувшегося после сложной операции с частичной амнезией, и пытающегося собрать мир из разрозненных частей.
Тревога вытесняла пустоту. Деклан по ночам слышал её шаги: стремительные, нерешительные, блуждающие. Она пыталась найти выход из запутанного лабиринта, карту которого кто-то похитил.
Деклан прятался в домашней лаборатории, боясь встретиться с её пустыми глазами. Пока Айлин бродила по дому, пятилетняя Сайрин была под присмотром няни, и это его успокаивало – он мог сосредоточиться на своей цели.
Теоретическая фаза с абстрактными формулами закончилась через неделю плотной работы. Настала практическая. Война на микроскопическом уровне.
“…ПКМ-зета. Молекулярный клей… нужно не разорвать, а растворить клей… протеазы. Внутриклеточные мусорщики… надо заставить их работать точечно… ионные каналы… паттерн возбуждения как триггер… ингибитор MPA, но модифицированный… якорь… распад. Я должен увидеть распад.”
Работа поглотила его. Он жил в лаборатории, где время искажалось: сутки сократились до бесконечных циклов «расчет – синтез – тест». Сон проходил фрагментами, по два-три часа, на походном диване, принося лишь короткие передышки. Еда состояла из синтетического кофе и батончиков, которые он глотал на ходу, чтобы не дрожали руки у микропипетки. Деклан перестал бриться. Тень щетины, темные круги под глазами и запах пота стали его новыми спутниками.
На семнадцатый день появился первый результат. Деклан модифицировал молекулу, используемую в старых исследованиях для подавления долговременной памяти. Теперь он использовал её для направленного уничтожения. Он добавил «якоря» – молекулярные крючки, цепляющиеся за специфические ионные каналы нейронов.
На стеклах в чашках Петри пульсировали нейроны, выращенные из универсальных стволовых клеток. Деклан подключил к ним микроэлектроды и запустил программу: сложный паттерн импульсов, имитирующий «воспоминание». Нейроны откликнулись, замигав на мониторе знакомой последовательностью звуков. Затем он ввел прототип препарата.
Сначала ничего не происходило. Но потом началось чудо: в синапсах, недавно ярко светящихся от активности, терялась связь. Белковые структуры, казалось, утрачивали свою связующую основу. Синапсы начали таять, оставляя чистую мембрану нейрона. Соседние синапсы, не задействованные в паттерне, остались нетронутыми.
Селективное стирание.
Деклан оторвался от микроскопа. Гул крови в ушах заглушал все вокруг. В груди вспыхнула эйфория, как после первой крупной победы. Это было не просто достижение – это было доказательство. Он мог не только понимать природу, но и переписывать ее законы. Усталость исчезла, и он чувствовал себя почти богом.
Но клетки в чашке Петри не чувствовали ни боли, ни страха. Нужен был следующий шаг – существо с эмоциями, памятью, окрашенной болью.
Крысы.
Эта часть была самой неприятной, грубой и механической. Однако без неё было не обойтись. Деклан построил камеру с металлической решеткой и поместил туда белых крыс. Когда раздавался звук, следовал легкий удар током. После пяти таких повторений крысы начинали замирать от страха.
Затем Деклан ввел «Элизиум-0» в область гиппокампа каждой из особей. На следующий день он повторил звук. Крысы насторожились, но страха не было. Они обнюхивали решетку, двигались по камере. Боль исчезла. Но когда он поместил их в знакомый лабиринт, они помнили путь к еде, забыв, наконец, о боли.
Селективность подтвердилась.
Деклан стоял перед клетками, наблюдая за крысами. В его руке была колба с прозрачной, светящейся жидкостью. Она не имела цвета или запаха. В ней не было ничего от боли или разрушения.
Она была чистой. Абсолютной.
Деклан поднес колбу к свету. Жидкость мерцала перламутровыми бликами, словно сохраняя в себе свет забвения.
– «Элизиум-0», – произнес он. Ноль. Чистая страница. Теперь боль превратилась в выбор, который он вполне мог контролировать.
В колбе таился ответ на всю боль мира. Он мерцал за окном в ночных огнях Гелекс-Сити. Но у Деклана был ключ от клетки. И первый, кого он собирался «освободить», уже звал его сверху своими тихими призрачными шагами и взглядом, полным ненависти к пустоте, которую он же и создал.
Он убрал колбу в холодильник на отдельную полку. Всё было связано. Контроль памяти, жизни, боли – всё это теперь в его руках.
***
Через неделю ночью тишину дома разорвал грохот. Звук доносился не сверху, из спальни дочери, а снизу, из лаборатории. Сердце Деклана на мгновение замерло, а затем заколотилось с бешеной силой. Он сбежал по лестнице. Дверь в лабораторию была распахнута. Замок вырвали с мясом, оставив глубокие царапины на косяке.
Внутри царил хаос. Пол был усыпан осколками стекла, колбы и цилиндры разбиты, стеллажи опрокинуты. Реактивы смешались, образовав ядовитые лужи. Воздух был едким, глаза слезились.
В центре этого бедлама стояла Айлин, в ночной рубашке, босиком, с порезами на ступнях. В руке она сжимала латунный штатив, которым выбила замок. Волосы были растрепаны, грудь тяжело вздымалась. Лицо её было ясным, но яростным. В глазах горел дикий блеск загнанного зверя.
– Где оно?! – её голос звучал хрипло и низко, с такой ненавистью, что у Деклана по спине пробежал холод. – Где то, над чем ты работаешь?! Дай мне! – Она сделала шаг вперёд, хрустнув стеклом. – Я знаю о сыворотке… видела твои записи. Ты думаешь, я дура… Пустышка. Да, любимый? Но я училась с тобой на одном курсе, неужели забыл? Нет, ты не забыл… О… А я… я хочу забыть… – её голос дрогнул, в нём пробилась старая, знакомая боль. – Чтобы не было этой каши в голове! Чтобы не было этой… этой ДЫРЫ, где должен быть ТЫ!
Она бросила штатив, и он с грохотом ударился о стену.
– Моя лучшая подруга… и ты! Я так любила тебя, боготворила тебя! Ты был для меня всем! Слышишь? Но ты… ты оказался чудовищем…
Айлин ринулась к холодильникам и стала с остервенением выбрасывать пробирки.
В Деклане вспыхнул гнев. Это была его жизнь, его работа! Месяц труда, гениальные идеи, расчёты – он все уничтожала из-за своей истерики.
– Прекрати! – рявкнул он, перекрывая её шипение. Он бросился вперёд, схватил её за руки и попытался скрутить. Айлин билась с неожиданной силой, её ногти глубоко впились ему в предплечья, оставляя кровавые следы. Она рычала, плевалась и билась головой. – Ты не понимаешь, о чем говоришь!
– Отпусти! Я забираю дочь и уезжаю! Прочь отсюда! Я не могу здесь больше дышать! Ты – ЧУЖОЙ! Этот дом пропитан твоей ложью!
– Ты никуда не поедешь, – его голос прозвучал хрипло, холодно, лишённый эмоций, кроме ледяной решимости. Он заломил ей руку за спину, но не для того, чтобы причинить боль, а чтобы обездвижить. – Ты не в состоянии даже собрать чемодан, Айлин. Я не позволю тебе исчезнуть с моей дочерью в таком состоянии.
Он понял чудовищность своих слов, только когда их произнёс. Деклан говорил не как любящий муж, защищавший семью. Это были слова тюремщика, объясняющего невменяемость своей заключенной.
Её сопротивление внезапно ослабло. Айлин повернула голову и посмотрела на него с ледяным презрением.
– Твоей дочерью? – её губы скривились в гримасе, которую можно было принять за улыбку.
Айлин вырвалась и отшатнулась. Она прислонилась к столу, дрожа, обхватив себя руками.
– Я ненавижу тебя, – прошептала она беззвучно, одними губами. – Я ненавижу тебя всем, что осталось в этой пустоте, которую ты во мне оставил.
Айлин развернулась и пошла прочь, шатаясь, осторожно ступая босыми ногами по осколкам.
Деклан стоял один среди разрухи, вдыхая едкий воздух. Он наблюдал, как кровь сочилась по рукам из её царапин, но его гнев уже утих, оставив лишь тяжёлый, чёрный осадок вины. Над всем этим витало холодное облегчение.
Айлин назвала вещи своими именами. Деклан отнял у неё всё, разрушил её душу. Теперь она, сломленная его предательством, грозила разрушить и его работу, его спасение.
Взгляд Деклана скользнул по разгромленной лаборатории. В луже реактивов плавала смятая бумага с его расчетами. Рядом стояла не повреждённая колба с прозрачной, слегка опалесцирующей жидкостью. Это был «Элизиум-0» – прототип, прошедший испытания на клетках и крысах, но ещё не проверенный на человеческой памяти.
Деклан перевёл взгляд на кровавые следы, ведущие к двери. Контроль стал его навязчивой идеей. Нельзя допустить, чтобы это повторилось. Ни её дикой боли, ни своей разрушительной ярости. Боль нужно было деактивировать, как вирус из системы или раковую опухоль. «Элизиум» должен был не просто стирать горе, а давать власть. Власть над хаосом чувств, власть над такими, как Айлин, чтобы они не страдали и не мешали. Чтобы были… спокойны.