Пробудившийся: Дикий цветок

– Твоё логово, – сказала Люция, указывая на груду шкур в самом тёмном и, какя понял, самом неудобном углу. – Здесь ты будешь ждать, пока вождь соизволитпринять. Это может занять день. А может, и целый оборот лун.

Я посмотрел на шкуры, потом на свои джинсы с футболкой, пропитанные потом,страхом и заметной грязью от обоих миров. Да и мочевой пузырь настойчиво о себенапомнил.

– Спасибо за «гостеприимство», – сказал я с самой ядовитой вежливостью, накакую был способен. – А где здесь у вас... туалет?

Люция наклонила голову, уши насторожились.

– Туа... что?

«О великий владыка науки и белоснежной сантехники. Неужели я попал в мир,не знающий унитазов».

– Место, где справляют нужду, – пояснил я, чувствуя, как пылает лицо. – Маленькуюи большую.

Понимание мелькнуло в голубых глазах, сменившись лёгким презрением. Надеюсь,не к моей природе, а к неосведомлённости.

– А-а-а, тебе нужны Утилизирующие Чаши? Неужели ты думал, мы справляемнужду, где приспичит, как бродячие твари?

Волчица кивнула в сторону одного из меньших стволов, вплетённых в основуздания. На его коре слабым синим цветом светился символ, напоминающий воронкуиз лиан.

– Там внутри — полое дерево-симбиот. Его соки расщепляют любую органику засчитаные мгновения, превращая в питательный субстрат для Древограда. Этоэффективно и гигиенично. Мы же не дикари, чтобы гадить в собственном логове.

Волчица помедлила и с усмешкой, в которой сквозило всё то же любопытство,добавила:

– Хотя учитывая твоё отсутствие запаха, возможно, тебе оно и не нужно. Тыкак призрак. Но, раз уж гигиена для тебя не пустой звук — чаши ждут.

– Спасибо, что прояснила, – проворчал я. – Буду знать, что я призрак,которому разрешили цивилизованно испражняться.

– Снова ты изрекаешь странности, – заметила Люция. В её голосе звучало нераздражение, а то самое любопытство, которое, казалось, была основной реакциейна меня. Волчица сделала шаг, сократив дистанцию до нуля. Грудь почти касаласьмоего лица. От женского тела исходило тепло, как от печки.

– Ты действительно ни на кого не похож, Александр. Никакой маскировки.Никакой лжи в запахе. Ты... словно голый. Душевно и физически.

Люция приблизила морду к моей шее и глубоко, с наслаждением вдохнула.Дыхание обжожгло кожу.

– Чувствую дождь. И что-то... сладкое. Тревожное. Как спелый плод, которыйвот-вот упадёт.

От подобной близости перехватило дыхание. Это было пугающе и притягательнопорочно. Инстинкт кричал об опасности, но тело отзывалось на близость дикого,могучего существа.

– У нас... людей... подобного нет, – с трудом выдавил я. – Мы не читаем другдруга по запахам.

Волчица отпрянула. Голубые глаза расширились от неподдельного изумления.

– А как вы тогда... понимаете друг друга? Как выбираете, кому доверять? Какузнаете, что партнёр хочет вас? Что он силён? Что здоров?

– Мы... разговариваем, – сказал я, чувствуя себя невероятно глупо. – Смотримв глаза. Слушаем интонацию.

– Слова? – Люция издала странный звук. Нечто среднее между фырканьем иукором. – Слова – пустой ветер. Их можно подделать. Запах – правда. Запах – этосама жизнь. Твой запах... вернее, его отсутствие... как немая комната. Этосводит с ума.

В этот момент в логово ввалились другие члены отряда – Торк и Грон. Волк,облегчённо крякнув, сбросил с плеч тушу саблезуба. Тут же запахло железом исмертью.

– Устроим пир, Люция? – проворчал Грон, жёлтые глаза которого буравили меня.– В честь нашего... гостя. Посмотрим, как он переварит пищу настоящих воинов.

– Устройте, – кивнула Люция. Тон волчицы снова стал командирским. – Носначала ему нужно отмыться. Он пахнет чужим лесом, потом и страхом. Торк, сводиего к Озеру Зеркальной Воды.

Волк, тот самый, что был поменьше, скривил морду.

– Зачем? Всё равно беспородный. Никто не приблизится к нему, чтобы обнюхать.

– Потому что я так сказала! – холодно возразила Люция. В её голосе зазвучалатакая сталь, что Торк прижал уши и поджал хвост. – И я официально заявляю –Беспородный под моей личной защитой. Значит, он должен пахнуть так, как я решу.Веди. А если он «случайно» утонет, твоя шкура украсит стену моей спальни.

Мне позволили, наконец, отлить и повели мыться. Дорога к озеру быланедолгой, но слегка унизительной. Торк шёл впереди, ворча что-то о «тратевремени на червя». Я плёлся сзади, едва удерживая равновесие на узких,качающихся мостках. Озеро располагалось в естественной чаше, образованнойпереплетёнными корнями гигантских деревьев. Вода в нём была тёмной, почтичёрной и неподвижной, словно стекло, отражающего первые звёзды темнеющего неба.

– Вот, – буркнул Торк, указывая на озеро когтем. – Мойся. Я подожду. Тольконе вздумай ссать в воду. Некоторые отсюда пьют.

С больши́м облегчением я скинул рюкзак. Потом, поколебавшись, стал стягиватьс себя влажную и грязную майку. Под пристальным, брезгливым взглядом Торка ячувствовал себя голым перед лицом медкомиссии в военкомате. Моё бледное,лишённое шерсти тело казалось в этом мире чем-то уродливым, неестественным.

– Фу, – выдавил Торк, разглядывая меня. – Прямо как голый слепыш. Илигигантский опарыш. Брр.

– Спасибо, что отбил аппетит, – огрызнулся я, заходя в воду прямо в джинсах.– Надеюсь, твой эстетический вкус особо не пострадает.

Вода была ледяной, словно иголки впивались в кожу. Однако я все равноокунулся с головой, пытаясь смыть с себя не только грязь, но и ощущениечужеродности. Под водой было темно и тихо. Я задержал дыхание, пытаясь унятьдрожь как от холода, так и от накатившей волны отчаяния. И что мне теперьделать? Зачем я вообще нужен в мире когтей и запахов?

Когда вынырнул, протирая глаза, увидел, что Торк уже не один. На берегу,прислонившись к корявому стволу, стояла Люция. Она сбросила доспехи и осталасьв одной короткой, обтягивающей тунике из мягкой, тёмной ткани. Я… не моготвести глаз. До этого дня я и подумать не мог, что так быстро станупоклонником фурри. Тело антропоморфной волчицы было произведением искусствадикой природы. Мускулистое, гибкое, с мощными плечами, узкой талией и сильнымибёдрами. Короткая, густая шерсть пепельного оттенка не скрывала, а подчёркивалакаждый рельефный мускул волчицы, делая её похожей на статую, высеченную изсеребра и плоти. Она смотрела на меня тяжёлым, изучающим взглядом. Как ухищницы, оценивающей новую, не до конца понятную добычу.

– Чище? – спросил я, пытаясь скрыть смущение и новый приступ страха,смешанного с чем-то другим, тёмным и тревожным.

– Чище, – согласилась волчица. Томный голос в вечерней тишине прозвучалглухо. – Теперь ты пахнешь водой. И... собой. Голым.

Люция медленно вошла в воду. Вода обтекала её ноги, не вызывая дрожи. Босыелапы с мягкими подушечками и острыми, чёрными когтями бесшумно ступали по дну.Дамочка подошла так близко, что я почувствовал исходящее от неё тепло,затмевающее даже холод воды.

– Ты спасла мне жизнь, – сказал я тихо, стараясь не пялиться на мокрую отбрызг шерсть на обнажённой груди. – Я... благодарен.

– Я лишь выполняла свой долг, – отрезала волчица, сияющие глаза которойбуравили во мне одну огромную дырку. – В Лесу Теней гибнут только дураки илиизгои. Ты не выглядишь дураком. Недоумком – да. Но не дураком. Значит, будешьизгой.

– В моём мире это называется «жертва обстоятельств».

– Обстоятельства – это запах ветра и сила когтей. Всё остальное – слабость.

Волчица медленно, почти небрежно провела когтем мне по груди. Острый кончикпрочертил тонкую белую линию на коже, которая тут же налилась красным. Больбыла острой и ясной. Но, не казалось мне элементом агрессии. Это было...заявление. Подобно метке.

– Ты не боишься? – её рычание стало низким, вибрационным. Оно отзывалосьгде-то глубоко внизу живота, пробуждая естественные для мужчины инстинкты.

– Боюсь, – признался я дрогнувшим голосом. – Но... мне… интересно.

Глаза волчицы вспыхнули в сумерках. Золотыми искрами в синеве.

– Интересно? – она наклонилась ближе. Волчья морда почти касалась моеголица. Горячее, влажное дыхание обожгло щеку. – Ты хочешь узнать, на что этопохоже? Быть с волчицей? Понять, что значит подчиниться?

Моё сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Я кивнул, не всилах вымолвить слово. Страх и возбуждение сплелись в тугой, болезненный узел.

Люция издала низкий, одобрительный горловой звук. Нечто среднее междумурлыканьем и предупредительным рыком. Она схватила меня за затылок. Не грубо,но с такой силой, что не оставалось сомнений – сопротивление бесполезно.Внезапный поцелуй был не лаской. Это было завоевание. Он был не таким, как улюдей. Горячий язык, шершавый, словно наждак, вторгся в мой рот с властной,животной непосредственностью.

«Вот чёрт, – промелькнула обожжённая адреналином мысль, – унеё же язык, как у кошки».

Этот лёгкий, абразивный контакт был одновременно шокирующим и невероятновозбуждающим. Язык скользил по моему языку и нёбу, оставляя за собой странное,щекочущее раздражение, которое моментально пробегало по телу, заставляя кожупокрыться мурашками. Не было и намёка на плавную, скользящую нежностьчеловеческого поцелуя. Только чистый, нефильтрованный инстинкт и физиологияиного вида.

От волчицы исходила аура дикой, неистовой силы, и я почувствовал, какволя окончательно тает под этим напором. Когти Люции, не острые, чтобы ранить,но ощутимые, впились мне в спину, прижимая к её шерстяному, мускулистому телу.Запах, такой близкий и ошеломляющий, ударил в голову сильнее крепкого алкоголя.Хвоя, дым, мокрая шерсть и что-то неуловимое, чисто женственное, но смертельноопасное. Поцелуй был не просто прелюдией страсти. Он был сенсорной перегрузкой,грубым и прекрасным напоминанием, что я целуюсь не просто с волчицей, а сженщиной.

Люция оторвалась от моих губ, её дыхание сбилось. Глаза пылали холоднымогнём.

– Теперь ты понял? Закон стаи. Сильный всегда ведёт. Слабый всегдаподчиняется. Я сильнее!

Она толкнула меня назад, к пологому берегу, где дно сменялось мягким,влажным мхом. Я рухнул на спину, она тут же оказалась сверху. Бёдра волчицы —мощные, покрытые густой, серебристой шерстью, под которой я чувствовал стальныемускулы, — сдавили мои с такой силой, что перехватило дыхание. Когтистые пальцына моей груди, не причиняли боли, лишь напоминая о своей остроте.

– Я всегда доминирую, – прорычала она прямо в ухо, и моё тело содрогнулосьот этой вибрации. – Ты принимаешь. Это не обсуждается. Понял, Беспородный?

Мой разум, отчаянно цеплявшийся за остатки рациональности, за последниекрохи моего прежнего «я», завывал от протеста. «Она же не человек. Хотя телои человеческое. У неё вон морда, клыки, когти и хвост!» Но, моё телокричало обратное. Каждый нерв был натянут словно струна, а возбуждение былотаким острым, что граничило с болью. Я смог только кивнуть. Она была хищником,я – добычей. В этом осознании был своё, извращённое и пьянящее наслаждение.Кайф оттого, что можно перестать думать, оттолкнув образ Александра-неудачникаи просто… чувствовать.

Волчица сорвала с меня мокрые джинсы одним резким движением. Тканьрасползлась с тихим шелестом. Её набедренная повязка исчезла не менее быстро. Ярассмотрел Люцию во всей её шокирующей, животной красоте. Тело волчицы казалосьидеальным гибридом звериной силы и человеческой грации. От мощных, изящнооформленных бёдер и вверх по телу её покрывала серебристая шерсть, на ощупьудивительно мягкая и плотная, как дорогой бархат. Но, на груди, плечах и животемех становился короче и тоньше, демонстрируя гладкую, горячую кожу, сквозькоторую проступал рельеф стальных мускулов. Кубики пресса волчицы играли прикаждом движении, а высокая, упругая грудь с тёмными, почти чёрными ареоламисосков тяжело вздымалась. Я, заворожённый, провёл руками по бокам, ощущая подпальцами бугры напряжённых мышц и удивительную бархатистость шерсти. Взглядскользнул по удлинённой морде, с влажным чёрным носом и приоткрытой челюсти, изкоторой виднелись острые белые клыки. Высоко посаженные ушки настороженноподрагивали. В синих глазах горел не просто хищный огонь, но и осознанное,разумное желание.

Мысли пронеслись, как электрические разряды: «Мы что, будем заниматьсяздесь сексом? Сработает ли это… физиологически?» Моё тело, судя поконцентрированному напряжению в паху, не видело особых проблем. Напротив, онооткликалось на её звериную сущность с первобытной готовностью.

Волчица издала глубокое, грудное урчание, похожее на мурлыканье огромнойкошки, и провела шершавым, опаляющим языком по моей шее. От ключицы до самогоуха, оставляя на коже влажный, горячий след. Ощущения на грани боли инаслаждения.

Люция не была нежной. Её движения были резкими, властными, полными первобытнойстрасти. Когда она приняла меня внутрь, это было похоже на удар молнии.Глубоко, по-звериному глубоко, без прелюдий или условностей. Внутренние мышцылона сжали меня с неожиданной силой и упругостью, приспособленной длясовершенно иной биологии. Это было туго, горячо и непривычно, но шквал ощущенийбыл настолько оглушительным, что места для анализа не осталось. Она двигалась вритме, от которого захватывало дух. Шерстяные бёдра работали, словно поршни.Ногти, больше похожие на когти, впивались мне в плечи, оставляя красныеполосы. Танец доминирования и подчинения. К своему удивлению, я полностьюотдался ему, находя в страстном процессе странное, освобождающее спокойствие.Этот секс казался мне чистым инстинктом. Ритуалом, в котором человеческое «я»растворялось, уступая место чему-то более простому и настоящему. В чём быласвоя, дикая правда.

Я смотрел ей в глаза. В них было не только огонь наслаждения, но и то самоенеутолимое любопытство. Она изучала меня. Даже сейчас. Изучала мои реакции, моисдавленные стоны, то, как человеческое тело отвечало на звериную страсть. Дляволчицы, возможно, это был всего лишь эксперимент. Познание существа из другогомира, лишённого запаха, но не лишённого... отклика.

Рычание стало громче, урчание – глубже, переходя в низкий, вибрационный гул.Женское тело на мне напряглось, и Люция издала протяжный, гортанный вой,который звучал песней плоти, торжеством силы. Этот звук стал триггером и дляменя. Мир взорвался в вихре белого пламени. Я закричал, вцепившись в мокруюшерсть её мощных плеч, полностью поглощённый штормом, который та во мневызвала.

Тяжёлое, горячее тело волчицы прижалось ко мне, согревая остывающую кожу.Дыхание человекоподобной волчицы у моего уха было частым и ощутимо горячим. Мылежали, слушая, как ночной ветер шелестит листьями и где-то далеко завываетдругая волчица, которой вторили новые голоса.

Затем она поднялась. Движения Люции снова стали собранными и точными.Лишёнными той страстной плавности, что была минуту назад. Она натянула тунику,даже не глядя на меня. Будто только что мы совершили нечто обыденное.

– Теперь ты пахнешь мной, – сказала Люция просто, словно констатируя погоду.– Это даст тебе защиту. Другие будут знать, что ты под моей опекой. Пока яэтого хочу.

Волчица повернулась и ушла, не оглядываясь. Серебристый силуэт растворился втемноте между деревьями.

Я лежал на мху, весь в царапинах, с ноющей спиной и головой, полной хаоса.От меня действительно пахло волчицей. Дикой, сильной, неприступной Люцией. Яосознал, что только что пережил самый честный, самый животный и самыйунизительный секс в своей жизни. И, чёрт побери, самый восхитительный из них.Это была встряска, которая словно стёрла пыль прежней жизни.

Торк, который всё это время стоял на страже, подошёл и бросил изодраннуюодежду.

– Ну что, опарыш, – в голосе волка теперь сквозило не столько презрение,сколько налёт уважения, смешанный с брезгливостью. – Теперь ты помечен. Запахнашей Альфы ни с чем не спутаешь. Поднимай зад. Нас ждёт пир. И саблезубый,зажаренный с кореньями. Посмотрим, выдержит ли твой желудок мужскую пищу.

Я оделся. Моя футболка и разодранные в пяти местах джинсы пахли лесом,водой, кровью и ею. Я был помечен. Как вещь. Как собственность. И странноедело, в этом было что-то освобождающее. В мире, где все решали запахи и когти,быть «вещью» дочери вожака было куда безопаснее и проще, чем быть просто«Беспородным». Я посмотрел на своё отражение в чёрной воде озера. Измученноелицо, дикие глаза, свежие царапины на плечах и шее. Не просто АлександрВоронов, хронический неудачник с дипломом ботаника. Я стал... загадкой.Странным, беспородным существом, на котором дочь вождя поставила свою метку.

В моём рюкзаке всё ещё лежали семена «Кровавых королевских». Я ухмыльнулсясвоему отражению. Посмотрим, что об этом всем подумают местные гурманы.Возможно, мой путь в этом мире проляжет не через грубую силу когтей, а черезтихую, подрывную силу знаний. И, что более важно, через благосклонность волчицыс пронзительными голубыми глазами, для которой я был желанной загадкой.

Пир обещал стать чрезвычайно интересным.

Глава 3. Вид скромницы, взгляд хищницы, мысли соблазнительницы

Пир в логове Пепельной Стаи походил на эпизод документалки с телеканалаNational Geographic, снятый в режиме «экшен-кэм». Серия, где стая гиеновидныхсобак терзает тушу растерзанной антилопы, но с элементами первобытного барбекюи ужасающим на вкус пойлом. Мясо саблезубого тигра, символично поджаренное накостре у входа в казарму, имело консистенцию автомобильной покрышки и вкускирзача, приправленного нотками гвоздики и отчаяния. Столовых приборов задлинным, деревянным столом не проглядывалось, так что мясо ели руками. Вернее,когтями и зубами, отрывая куски со смачным хрустом рвущихся сухожилий и запиваямутной бражкой, которая с первого же глотка выжигала рецепторы и убиваланапрочь остатки здравомыслия.

Помещение мало соответствовало земному понятию «столовая». Скорее — общеечрево огромного дерева, наполовину выдолбленная, наполовину выращенная.Древесные стены пронизаны туннелями проходов, выступами и нишами, в которыхкто-то жевал, кто-то точил клинок, а кто-то просто валялся, свесив хвост.Вместо привычных стульев и табуреток — низкие лавки, отполированные до глянцашерстяными задами нескольких поколений воинов.

Я сидел в углу на груде шкур, пахнущих пылью. От меня теперь тоже несло.Люцией. Её мускусный, доминантный аромат витал вокруг человеческого тела словноневидимый щит. Химическое предупреждение «посторонним вход воспрещён». Взгляды,которые волки периодически бросали в мою сторону, изменились. Открытойвраждебности поубавилось. Её сменило настороженное любопытство и, как мнепоказалось, у некоторых самцов — классическая зависть. Быть отмеченным дочерьювожака, одной из сильнейших воительниц клана, было знаком отличия, пусть иполученном столь унизительным, но в то же время восхитительным способом.

Сама Люция восседала у костра, как главная звезда вечеринки. Волчица былацентром всеобщего внимания. Сильная и уверенная. Её низкий, хриплый смехпериодически заглушал общий гам, чавканье и рычание. Но, я каждый раз ждал еёвзгляд. Время от времени голубые глаза, отражающие пламя костра, находили меняв полумраке, задерживаясь на мгновение. В них вспыхивала знакомая искра — смесьсобственничества, голода и дикого огня, что загорелся у озера. Она ко мне ниразу не подошла, но присутствие Люции рядом было практически ощутимо.

Мне стало скучно, и Александр Воронов, кандидат в неудачники всея Руси,решил провести свой первый научный эксперимент в мире Эмбрионы. Сознание слегкамутило от адской бражки. Или оттого, что в миске с мясом плавало нечто,напоминавшее глаз саблезуба. Я полез в рюкзак и достал заветную пачкусухариков. Обычные, «Юбилейные», с ударной дозой соли и ностальгии поцивилизации.

Стараясь действовать незаметно, раскрыл пачку и осторожно хрустнул одним изржаных кубиков. Боже, какая же благодать. Сидевший неподалёку Торк, с интересомнаблюдал за мной, словно ребёнок за фокусником.

— Что это? — спросил он, поводя носом в воздухе. — Пахнет... сухо. И скучно.Как пыль.

— Сухари, — сказал я. — Пища из моего мира. Для сильных духом и слабыхжелудками.

Волк фыркнул, настойчиво протягивая лапу. Пришлось делиться. Антропоморфныйволк с подозрением положил сухарик в пасть и разжевал. Уши Торка внезапнонасторожились, а хвост дёрнулся.

— Странно, — произнёс волк, задумчиво. — Хрустит. И... ничего. Совсемничего. Но... приятно. Давай ещё.

Пришлось отсыпать ему ещё порцию. Скоро вокруг меня собралась небольшая группаволков, привлечённая странным запахом и реакцией Торка. Сухарики исчезлимгновенно. Это был мой первый, крошечный, дипломатический успех. Кто-то принёсмне в обмен кусок странного, сладкого, липкого корня, от которого зубы тут жеслиплись. Кто-то всучил горсть сушёных ягод с терпким, винным привкусом, откоторого слезились глаза. Я, пережёвывая дары, чувствовал себя первобытнымкупцом, ведущим меновую торговлю.

Главное открытие ждало меня позже. Когда пир пошёл на спад, и воины началирасходиться по своим лежанкам, засыпая на шкурах, я всё ещё не мог сомкнутьглаз. Адреналин, страх и отголоски возбуждения всё ещё бушевали в крови. Явыбрался на один из внешних балконов-мостков, опоясывавших ствол-казарму.Отсюда открывался вид на спящий Древоград, освещённый светом двух лун. Большой,кроваво-красной, висевшей в зените, и меньшей, серебристо-зелёной, только чтоподнявшейся над лесом. Воздух был прохладен и свеж. На его фоне запахидревесного города — дым, мясо, звери — ощущались ещё острее.

При таком освещении Древоград казался не поселением, а гигантской колониейсветляков, вросшей в кроны. Окна-дупла соседних древо домов мягкоподсвечивались изнутри тёплым янтарным светом. Где-то мелькали тени — хвост,шерстяная лапа, силуэт с копьём. Вместо фонарей — повсюду связки светящихсягрибов и висящие в сетях стеклянные колбы с плавающими внутри люминесцентнымиличинками. Ни одного ровного квартала, ни одной прямой улицы. Лишь сетьпереплетённых корней, мостков и платформ, как организм, растущий по своим,непонятным человеку законам.

И тут я увидел его. Прямо у стены, в трещине коры, рос невзрачный цветок.Маленький, с фиолетовыми лепестками. Он был похож на простую герань, которуюбабушки в нашем мире выращивали на подоконниках. «Пеларгонияпечатая», — автоматически определил внутренний ботаник, заглушая стон паникёра.Я прикоснулся к цветку, и на пальцах остался знакомый запах. Горьковатый итерпкий. Однако здесь, в этом мире, запах был... иным. Гуще. Плотнее. В нёмчувствовалась едва уловимая, но отчётливая вибрация, словно цветок был непросто растением, а миниатюрной биохимической фабрикой.

Мгновение спустя я услышал шаги. На балкон вышла Люция. Серебристая шерстьотливала в лунном свете. Она избавилась от доспехов и была в короткой тунике измягкой кожи. Выглядела волчица усталой, но собранной. Как всегда.

— Не спится, Беспородный? — с оттенком усталой снисходительности, спросилаона.

— Слишком много впечатлений для одного дня, — честно ответил я. — И вашмир... он пахнет… слишком уж интенсивно. Человеческие рецепторы не справляются.

— Ты привыкнешь, — сказала Люция, подходя ближе и опираясь о периланеподалёку. Лохматое плечо коснулось моего, и я снова почувствовал исходящее отволчицы тепло. — Или сойдёшь с ума. Так, обычно бывает с теми, кто теряетзапах. Или же, никогда его не имел. В клане, теряющих нюх, отправляют в дальниепатрули. Туда, где требуется только зрение и клыки. Без запаха ты не способенчувствовать своих. А значит, угроза для стаи.

Она произнесла это ровно, без капли трагедии. Как ветеринар, которыйспокойно объясняет, зачем усыпляют бешеную собаку. Для Люции это была нежестокость, а часть санитарии стаи. На фоне подобной прагматики её интерес комне казался ещё более… непонятным.

— Спасибо за обнадёживающую перспективу. — прокомментировал я осторожно.

— Это не перспектива. Констатация факта.

Люция повернулась ко мне, её голубые глаза стали серьёзными.

— А ты сегодня не испугался. Там… У озера. Многие самцы пугаются, когда япроявляю инициативу. Ищут более покладистых и менее... зубастых.

— Мне... понравилось, — признался я, глядя в зрачки, отражающие обе луны. —Это было... как бы сказать… честно. Хотя в нашем мире, вероятно, подобноеповедение осудили бы.

— Понравилось, — она повторила с лёгкой, почти невидимой усмешкой. — Опятьтвои странные, плоские словечки. Это не должно «нравится» или «не нравится».Голод либо есть, либо его нет. Ты либо принимаешь моё доминирование, либобросаешь вызов. Третьего не дано.