Долговая яма

Глава 17. Вне системы

Я очнулся от холода.

Боль была постоянным фоном, глухой и тупой, заполняющей все тело. А холод пробирался сквозь одежду, заставляя зубы стучать друг о друга, а тело дергаться в попытках согреться.

Открыл глаза и увидел потрескавшийся бетонный потолок с облупившейся краской и ржавыми пятнами от протечек. Тусклая лампочка качалась на проводе, отбрасывая дрожащие тени.

Я лежал на узкой койке, накрытый тонким потертым одеялом. Тело было туго забинтовано – грудная клетка, запястья, правая рука в импровизированной шине. Кто-то обработал раны, остановил кровотечение, наложил повязки.

Попытался приподняться, но тело не слушалось. Мышцы казались ватными и непослушными, а в голове стоял тяжелый туман. Я откинулся обратно на подушку, глядя в потолок и стараясь собраться с мыслями.

Меня избили. Я заблокировал имплант. Меня должны были убить. Но кто-то вмешался. Спас. Вытащил.

– Очнулся? – раздался знакомый голос.

Я повернул голову и увидел доктора Вэнса, который вошел в комнату. Он подошел ко мне и сел на стул рядом с койкой, внимательно изучая мое лицо. В руках у него был старый планшет с медицинскими показателями.

Тот самый Вэнс из клиники «Последний шанс». Седой мужчина с усталыми глазами, который принимал у меня медикаменты месяц назад. Врач Красной зоны, который лечил Должников за минимум.

Но что он здесь делает? Кто эти люди, которые меня спасли?

– Доктор Вэнс? – слова прозвучали хрипло, едва слышно.

– Эрик, – мягко поправил он, откладывая планшет. – Можно просто Эрик.

Он протянул мне стакан с водой, помог приподняться и поднес к губам. Я жадно сделал несколько глотков, ощущая, как холодная жидкость гасит огонь в горле.

– Не пытайся говорить много. – Он поднял руку, останавливая мои попытки задать вопросы. – У тебя сотрясение, два треснутых ребра, множественные ушибы и гематомы. Плюс растяжение связок на правой руке, сломанные пальцы и внутреннее кровотечение, которое я остановил. Тебе нужен покой.

– Где я? – спросил я, когда смог снова говорить. – Кто меня спас?

– В безопасности, – ответил Эрик. – Подпольная клиника. Одна из многих точек, где «Аболиционисты» прячут тех, кого разыскивают корпорации.

Аболиционисты. Слово повисло в воздухе, как удар грома.

Я уставился на него, пытаясь осознать. Доктор Вэнс. Тот самый врач из подвала блока 39-Д, который когда-то принимал мою умирающую мать на своем операционном столе.

– Вы… – я сглотнул, чувствуя, как горло перехватывает. – Вы с ними?

Эрик медленно кивнул, и в его усталых глазах я увидел что-то новое – не просто сочувствие врача, а солидарность бойца.

– Уже три года, Миша.

– Но… я думал… вы обычный врач из Красной зоны. Который лечит бедняков…

– Я и есть врач из Красной зоны, – в его голосе не было ни насмешки, ни гордости, только бесконечная усталость. – Но одного лечения недостаточно, когда система методично убивает людей. Я могу зашивать раны, останавливать кровотечения, спасать жизни, но через месяц эти же люди возвращаются с новыми травмами. Или не возвращаются вообще. Система не изменится от того, что я бесплатно раздаю антибиотики.

Он отложил сканер и тяжело вздохнул, глядя куда-то сквозь стену.

– Я понял это три года назад, когда твоя мать умерла. Инфаркт. Двенадцать часов смены без перерыва в цехе переработки токсичных отходов. – Вэнс сжал челюсти, и я увидел, как дернулась жилка на его шее. – Знаешь, что она сказала перед смертью? «Скажите Мише, что мы почти выбрались». Она верила до последнего, что спасает тебя от кабалы.

Я закрыл глаза, ощущая знакомую боль в груди – ту самую, что возникала каждый раз, когда я вспоминал последние дни матери.

– Искра нашла меня через месяц после тех событий, – продолжил Эрик тише. – Предложила использовать мои навыки для чего-то большего, чем просто залатывание жертв системы. Предложила бороться с причиной, а не со следствием. И я согласился. Потому что не мог больше смотреть, как хорошие люди умирают за долги, которые невозможно выплатить.

– Искра? – переспросил я, нахмурившись.

– Нели Торн, – пояснил Эрик. – Лидер «Аболиционистов». Хотя она предпочитает позывной «Искра». Так безопаснее.

Нели Торн. Я вспомнил таблицу, которую показывала мне Лина.

– Она… та самая? – спросил я. – Которая выплатила весь долг? Почти пять миллионов?

Эрик удивленно приподнял бровь.

– Ты знаешь о ней?

– Лина показывала мне файлы. Статистику. – Я сглотнул, ощущая сухость в горле. – Двадцать три человека за пять лет. И Нели Торн была единственной, кто сделал это без… чуда.

– Да, – кивнул Эрик. – Она выбралась сама и не остановилась на этом.

Он встал со стула и подошел к маленькому окну, глядя куда-то в ночную темноту.

– Она начала помогать другим. Создала Аболиционистов. Систему взаимопомощи, обучения, сопротивления. – Эрик повернулся ко мне. – Теперь на нее объявлена охота. Но она продолжает бороться. Потому что знает правду, которую мало кто осмеливается признать: система спроектирована так, чтобы никто не выбрался.

Он подошел ближе, глядя на меня с выражением, которое я не мог понять – смесь облегчения, беспокойства и чего-то еще.

– Как… как вы узнали, где меня искать? – спросил я хрипло.

– Лина отслеживала твой имплант, – объяснил Эрик, доставая небольшой медицинский сканер. – Когда он резко отключился в том заброшенном цехе, она поняла, что ты активировал экстренную блокировку. А это значило только одно – тебя схватили. Подняла тревогу. Искра отправила боевую группу на последние зафиксированные координаты. Они успели как раз вовремя.

Лина. Она следила за мной. Спасла меня. И теперь я в руках аболиционистов – тех самых людей, о которых она так восхищенно говорила. Тех, кто не смирился. Кто нашел другой путь.

– Я хочу ее увидеть, – сказал я. – Лину.

– Позже, – ответил Эрик, поднося сканер к моей голове. – Сначала тебе нужно восстановиться. Ты потерял много крови, и твое тело на пределе. Ты выбрался с того света, парень.

Сканер пискнул, не давая доступ к заблокированному импланту.

– Жаль, что тебе пришлось пойти на крайние меры, – сказал Эрик, глядя на экран сканера. – Ты осознаешь, что это значит?

– Они не получили информацию, – ответил я. – Не узнали про вас. Про файлы. Про аболиционистов.

– Да, – кивнул Эрик. – Ты спас нас всех, Миша. Но заплатил за это высокую цену.

Он достал из кармана другой сканер, поменьше, какой-то непонятной сборки, и поднес к моей голове. Устройство пискнуло, считывая данные.

Я удивленно посмотрел на Эрика. Заблокированный имплант не должен был передавать информацию – в этом и был смысл экстренной защиты. Но сканер в руках доктора явно что-то показывал. Эрик перехватил мой взгляд и понял невысказанный вопрос.

– Самодельное устройство, – пояснил он, разглядывая результаты сканирования на маленьком экране. – Имплант при блокировке не выключается полностью – он переходит в режим гибернации. Перестает передавать и принимать сигналы извне, но внутренние датчики продолжают работать. Они должны отслеживать твое состояние, чтобы в случае смерти система узнала об этом и могла передать долг наследникам. – Он усмехнулся горько.

– Даже мертвым корпорации не дают покоя.

Он покачал головой, глядя на экран.

– Нам пришлось разработать свой сканер, который считывает эти внутренние данные напрямую, в обход защиты. Здесь всякие ситуации бывают – люди приходят избитые, полумертвые, с активированной блокировкой. Надо как-то понимать, что с ними не так. Блокировка активна еще пару дней. Тебе придется идти в корпоративный центр для восстановления доступа. Они будут копаться в твоей жизни, пытаясь понять, почему ты активировал блокировку. И если хоть что-то вызовет подозрения…

Он не закончил фразу, но я и так понимал, что он хотел сказать. Корпорации не прощали тех, кто создавал им проблемы. А я представлял для них огромную проблему.

– На этот раз они закончат начатое, – сказал я.

– Именно, – согласился Эрик. – Поэтому, я бы не советовал тебе пытаться вернуться к прошлой жизни. Ты не можешь вернуться в свою квартиру. Не можешь показываться на улицах Красной зоны. Тебя разыскивают. Ты теперь вне системы, Миша. Беглец.

Беглец. К этому все и шло, но я оказался не готов к этому приговору.

Я закрыл глаза, ощущая, как усталость накатывает новой волной. Тело требовало покоя, но мысли не давали расслабиться, крутясь в голове бесконечной каруселью вопросов и сомнений.

Что теперь? Как жить без импланта, без возможности работать и обеспечивать себя? Смогу ли я вернуться к «нормальной» жизни, если корпорации объявили на меня охоту?

И самое главное – стоило ли оно того? У меня не было времени подготовиться к новым условиям жизни.

Страх сжимал горло все сильнее. Неизвестность пугала больше, чем боль в ребрах или разбитое лицо. Я пытался держаться, пытался принять ситуацию как свершившийся факт, но внутри все сжималось в тугой узел паники. Эрик, видимо, заметил мое состояние. Он тяжело вздохнул и присел обратно на стул.

– Есть, конечно, один вариант, – сказал он медленно, будто взвешивая каждое слово. – Который мы сейчас разрабатываем. Но никто его еще толком не проверял.

Я открыл глаза и посмотрел на него.

– Подставные импланты, – пояснил Эрик. – На подставные личности. Фальшивые ID, поддельная история долга, новое имя. Человек как бы умирает для системы, а потом возрождается с чистым листом. Теоретически.

– А на практике как? – спросил я хрипло.

– Система очень сложная, Миша. Биометрия, нейронные связи, история транзакций – все это нужно подделать так, чтобы корпорации не заметили. – Он покачал головой. – Это опасно. Один сбой – и система засечет фальшивку. Тогда тебя поймают не просто как беглеца, а как взломщика. А за это уже смертная казнь. Без суда и следствия.

Он помолчал, глядя куда-то в сторону.

– Плюс мы до сих пор не изучили все последствия. Что будет с нейронными связями при подмене импланта? Будут ли отторжения? Сохранится ли память? Слишком много неизвестных. Поэтому пока никто из аболиционистов не решился на этот шаг.

Я слушал молча, переваривая информацию.

Подставной имплант. Новая личность. Шанс начать все заново.

Это было что-то. Хоть какая-то альтернатива. Пусть опасная, пусть непроверенная – но все же не полная безнадежность. Страх отступил на шаг, оставив место для слабой, почти призрачной надежды.

Я ничего не сказал вслух. Просто молча кивнул, давая понять, что услышал.

– Файлы, – сказал я. – Они ведь все еще у нас?

– Да, – кивнул он. – Лина спрятала их в нескольких зашифрованных архивах. Корпорации пока не смогли их найти.

– Когда вы обнародуете их полностью?

Эрик помолчал, прежде чем ответить.

– Через три дня. Искра уже договорилась с несколькими независимыми новостными платформами. Они опубликуют доказательства одновременно, чтобы корпорации не успели зачистить информацию. Это будет удар, который сильно подкосит систему. Они будут в бешенстве.

Три дня. Всего три дня до того момента, когда вся правда выйдет наружу, и миллионы Должников узнают, что их обманывали все эти годы.

Я усмехнулся, ощущая странную горечь.

– А я, возможно, этого не увижу, – сказал я. – Потому что корпорации найдут меня раньше.

– Нет, – твердо сказал Эрик. – Не найдут. Мы можем об этом позаботиться. Ты не один, Миша. Ты теперь часть большой организации.

Я хотел верить ему. Хотел думать, что все не зря, что моя жертва не бессмысленна, что где-то в конце этого кошмара нас всех ждет свобода.

Но сомнения одолевали.

Система всегда в плюсе. И даже если аболиционисты выиграют эту битву, война далека от завершения.

– Отдыхай, – сказал Эрик, собираясь уходить. – Тебе нужны силы. Завтра поговорим детальнее. Лина захочет тебя увидеть, и Искра тоже. У нее к тебе есть вопросы.

Он направился к двери, но на пороге обернулся.

– Ты сделал правильный выбор, Миша, – сказал он тихо. – Когда активировал блокировку. Не все смогли бы выдержать те пытки, через которые ты прошел. Ты сильнее, чем думаешь.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, оставив меня одного в тусклом свете качающейся лампочки.

Я лежал неподвижно, глядя в потолок, и впервые за долгое время позволил себе подумать не о долге, не о контрактах и не о цифрах в HUD.

Я подумал о том, кем мог бы стать, если бы не система.

И о том, какую цену придется заплатить, чтобы этот шанс получить.

Не знаю, сколько времени прошло, но мне так и не удалось уснуть. Дверь открылась без стука.

Лина вошла и замерла на пороге, глядя на меня так, словно не верила, что я все еще жив. В руках она держала планшет, но пальцы сжимали его так сильно, что костяшки побелели. Ее волосы растрепались, под глазами виднелись темные круги – похоже, она не спала всю ночь.

– Идиот, – сказала она тихо, и голос дрогнул на последнем слоге.

Я попытался улыбнуться, но губы треснули, и во рту снова появился металлический привкус.

– Привет, Линкс.

Она подошла, опустилась на стул рядом с койкой и молча смотрела на мое лицо. Я видел, как ее взгляд скользит по бинтам, по ссадинам, по засохшей крови в уголке рта. Потом она резко отвернулась, пряча взгляд.

– Ты мог умереть, – выдохнула она, все еще не глядя на меня. – Когда имплант пропал из сети, я думала, все. Думала, что опоздала. Что ты уже…

– Но не умер, – перебил я. – Ты меня нашла.

– Искра нашла, – поправила она, разворачиваясь обратно. – Я просто отследила координаты. Она приняла решение послать ребят.

– Все равно спасибо.

Повисла пауза. Где-то за стеной капала вода, и этот монотонный звук заполнял тишину, делая ее еще тяжелее.

– Мы подключились к твоему импланту, я видела запись того, что произошло, – сказала Лина внезапно. – До того, как ты его заблокировал. Видела, как они тебя избивали. Видела этого ублюдка с татуировкой, который переломал тебе пальцы. И ты просто смотрел на него и молчал.

Она замолчала, стиснув зубы.

– Почему ты не сказал им, что они хотели? Ты же понимал, что они тебя убьют.

Я посмотрел на свою правую руку в шине. Попытался пошевелить пальцами, скрытыми за бинтами, но боль взорвалась где-то в запястье, и я выдохнул сквозь зубы.

– Я бы ни за что не сказал им ни слова, – ответил я, когда смог снова говорить. – Потому что мать оставила мне флешку именно для этого. И я тоже чертовски устал быть пешкой в чужой игре.

Лина склонила голову набок, изучая меня. Потом протянула руку и коснулась моего плеча – легко, почти невесомо.

– Ты все-таки странный, Миша, – сказала она тихо. – До сих пор веришь в справедливость, хотя обстоятельства явно против тебя. Хочешь спасти людей, которые даже не знают, что нуждаются в спасении.

– Как и ты, – усмехнулся я.

– Как и я, – эхом повторила Лина.

– Может, поэтому мы все еще живы.

– Или поэтому скоро умрем.

Она убрала руку, но не отвела взгляда.

– Искра хочет тебя видеть, – сказала Лина наконец, разрывая момент. – Когда сможешь встать. Ей нужно обсудить план.

– Какой план?

– План на следующие несколько дней. До публикации файлов. – Она встала со стула, забрала планшет. – Корпорации ищут тебя. Объявили награду, подняли патрули, прочесывают Красную зону. Ты сейчас самый разыскиваемый Должник в городе, и каждый охотник за головами мечтает тебя найти.

– Звучит, как комплимент, – саркастично подметил я.

– Звучит, как смертный приговор.

Уходя она добавила:

– Отдыхай. Эрик сказал, что тебе нужен покой. Я приду завтра с едой и чистой одеждой. И Миша…

Она замялась, подбирая слова.

– Спасибо, – выдохнула она наконец. – За то, что не сдал нас.

Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.

Я остался один в полутемной комнате с капающей водой за стеной и болью в теле, которая медленно превращалась в привычный фон. Закрыл глаза и попытался уснуть, но сон не шел. Вместо этого в голове крутились обрывки разговоров, образы, вопросы без ответов.

Алита… Я не мог ей написать – имплант заблокирован. Не мог позвонить. Не мог даже предупредить, что жив. Она наверняка видела новости, слышала слухи о пропавшем Должнике, которого разыскивают корпорации. Что она думает сейчас? Беспокоится? Злится? Или уже поняла, что я мог втянул ее в то, от чего лучше держаться подальше?

Я повернулся на бок, ощущая, как натянулись бинты на груди. Представил ее лицо, улыбку, то, как она смеялась в кафе. И мне очень хотелось еще раз ее увидеть.

Глава 18. Новый дом

Я проспал почти целые сутки. Эрик заходил дважды – менял повязки, вводил обезболивающее, проверял жизненные показатели. Я просыпался ненадолго, пил воду и снова проваливался в беспокойный сон, полный обрывочных кошмаров и лиц людей, которых я не знал.

Когда я окончательно пришел в себя, за окном уже была ночь. Лампочка на потолке гудела тихо и ровно, отбрасывая желтоватый свет на голые стены. Я сел на койке, стараясь не делать резких движений. Тело болело, но боль стала управляемой – тупой и глухой, вместо острой и всепоглощающей.

Рядом с койкой стоял поднос с едой. Миска с густым бульоном, кусок черного хлеба, стакан воды. Я съел все, даже не задумываясь о вкусе. Просто заталкивал пищу в рот, глотал и чувствовал, как силы медленно восстанавливаются.

Дверь открылась, и вошла женщина, которую я не видел раньше, но сразу понял, кого вижу.

Нели Торн. Искра.

Она была одета в потертую кожаную куртку и темные джинсы, волосы собраны в тугой хвост. Шрам пересекал правую щеку от скулы до подбородка, придавая лицу жесткость, которую не смягчала даже легкая улыбка. Она была явно старше меня, но глаза – уставшие, видевшие слишком много – добавляли ей лет.

Живая легенда.

И теперь она стояла передо мной.

– Ожил, значит, – сказала она, прислонившись к дверному косяку. – Эрик говорил, что ты крепкий. Похоже, он не ошибся.

Я отставил пустую миску, все еще разглядывая ее. Трудно было поверить, что эта женщина когда-то сама была Должником. Что она прошла тот же ад, в котором нахожусь я. И каким-то образом вырвалась.

– Лина сказала, что вы хотели со мной поговорить, – произнес я наконец.

– Хочу, – кивнула Искра и прошла в комнату, опускаясь на стул напротив койки. – Нам нужно обсудить, что будем делать дальше.

– Дальше? – я усмехнулся. – Дальше меня найдут и убьют. Или арестуют, а потом убьют. Вот, что будет дальше.

– Суть в том, что до этого момента ты можешь принести пользу, – ответила она невозмутимо. – Ты можешь стать символом, Миша. Должник, который предпочел блокировку импланта и пытки, вместо того чтобы сдать своих. Это важно. Нужно вдохновить людей.

– Меня избили чуть ли не до смерти, – напомнил я. – В этом мало вдохновляющего.

– Но ты выжил. И молчал. – Искра наклонилась вперед, глядя мне прямо в глаза. – Знаешь, сколько Должников сдают друг друга за обещание скостить пару тысяч долга? Сотни. Тысячи. Система построена на предательстве и страхе. А ты показал, что можно не ломаться.

Я промолчал, не зная, что сказать. Она говорила так, словно я совершил что-то героическое и идейное, но я просто не хотел, чтобы родители умерли зря.

– Лина говорила, что вы сами выплатили долг, – сказал я тихо. – Почти пять миллионов. Почему, когда вы стали свободной и перебрались в Желтую зону, не прекратили борьбу?

Искра усмехнулась горько и безрадостно.

– Потому что поняла простую вещь, Миша. Пока система существует, никто не свободен по-настоящему. Я выбралась, но оставила позади миллионы таких же, как я. И знала, что рано или поздно система найдет способ затащить меня или моих детей обратно. Новые налоги, новые штрафы, новые правила. – Она покачала головой. – Свобода одного ничего не значит, пока все остальные в клетке.

Она помолчала, глядя куда-то поверх моей головы.

– Через два дня мы публикуем файлы, – продолжила Искра. – Сразу на двадцати трех независимых платформах. Корпорации попытаются зачистить информацию, но мы подготовились. Сделали тысячи копий, распределили по подпольным сетям. Правда выйдет наружу, хотят они того или нет.

– И что дальше?

– Дальше начнется хаос, – сказала она спокойно, словно описывала прогноз погоды. – Миллионы Должников узнают, что их обманывали десятилетиями. Некоторые просто примут это и продолжат работать. Другие взбунтуются. Начнутся протесты, забастовки, может, даже восстания. Система даст трещину.

Она встала со стула.

– Но корпорации не сдадутся просто так. Они будут давить. Арестовывать лидеров, казнить зачинщиков, вводить комендантские часы. Потребуется время, чтобы люди поняли – бороться можно. И нужно. Вот для этого нам нужны символы борьбы.

– И я один из них, – понял я.

– Ты – главный, – поправила она. – Сын Елены Громовой, которая первой нашла доказательства. Человек, который передал нам флешку и отказался сдаться даже под пытками. Идеальная история для вдохновения масс.

Я сжал кулаки, чувствуя, как гнев медленно поднимается откуда-то из груди.

– Вы хотите использовать меня как агитку.

– Можно сказать и так, – ответила Искра без тени смущения. – Разница в том, что ты можешь либо согласиться и помочь нам, либо отказаться и спрятаться в безопасном месте до конца своих дней. Что, учитывая награду за твою голову, продлится недолго.

– Да у меня, гляжу, большой выбор, – пробормотал я.

– Но все-таки он у тебя есть.

Она направилась к двери, но на пороге обернулась.

– Лина сказала, что ты хороший человек. Наивный, но хороший. Я не знаю, правда это или нет. Но знаю одно – ты сделал больше, чем большинство Должников когда-либо осмелятся. И если мы победим, то только потому, что нашлись такие, как ты.

– А если проиграем?

– Тогда хотя бы умрем, зная, что пытались.

Дверь закрылась, оставив меня наедине с мыслями и гулким эхом ее слов. Символ. История. Искра восстания. Я не хотел быть героем. Просто хотел прожить жизнь, не задыхаясь от долга. Может, Искра была права и единственный способ изменить правила – это выйти из игры?

***

Не успел я как следует обдумать новую информацию, как вновь раздался стук в дверь. Я приоткрыл глаза, все еще чувствуя тяжесть в конечностях, и увидел, как дверь приотворилась, впуская полосу света из коридора.

– Можно? – раздался голос Лины.

– Да, – ответил я, садясь на койке.

Она вошла с подносом в руках, на котором лежала свежая одежда, пакет с едой и небольшая аптечка. Поставила все на стул и повернулась ко мне.

– Как себя чувствуешь?

– Как будто меня переехал грузовик, – усмехнулся я. – Но лучше, чем вчера.

– Это уже прогресс.

На подносе лежала упаковка синтетического протеина, и стоял термос с горячим бульоном. Я взял его первым. Жидкость обожгла горло, но это был самый вкусный бульон за последние годы.

– Искра говорила с тобой? – спросила Лина, садясь на край койки.

– Говорила, – кивнул я. – Сказала, что я теперь символ революции.