Фэнкуан: циклон смерти
— Господи, ну и вляпалась же я, — простонала она, швыряя элегантный чёрный пиджак на помятую постель. — Гениальная манда, просто блеск! Мало того, что я там вообще не должна была быть, никакой пользы не принесла, так еще и проблем получила на всю голову… — Она резко замолчала, прищурилась, начала оглядываться и принюхиваться, выискивать чужие и новые запахи. — Прослушку установили? А? Или камеры? Не смейте за мной подглядывать! У меня сиськи скромного размера, там даж смотреть не на что…
Она бессильно опустилась на край кровати.
— Ну и что делать? Я тебя спрашиваю! — бросила она, уставившись на непонимающего рыжего керн-терьера, который, услышав её голос, вильнул хвостиком и засеменил лапками ко входной двери, предвкушая долгожданную прогулку.
— Ладно… Пошли посрём… Точнее, ты посрёшь, а я рядом постою, — вздохнула Ева, поднимаясь. — Интересно, эти вертухаи с нами пойдут гулять? Что думаешь? — Пёс только ткнулся холодным носом в её голень. — Вот и я не знаю, Боба, вот и я не знаю… — Она стянула с себя чёрные строгие штаны. — Да! У меня трусы со Шреком и что?! Этой мой оберег от вас, уродов! — Продолжала она параноидально разговаривать с воображаемой прослушкой.
Она механически натянула серые спортивные штаны, привычные кроссовки, набросила на белую, помятую после бессонной ночи блузку чёрный лёгкий пуховик. В карман глухо упали ключи.
— Ну, пошли что ли… — сказала она собаке и себе.
Глава 13: Булка. 31 декабря 2025 года, 13:40.
Аня сильно злилась, и Булочка это отчётливо чувствовала. Она вообще неплохо разбиралась в реакциях и настроениях своей хозяйки, улавливая малейшие перемены поведении, в запахе, и особенно - в тоне голоса. Но ничего не могла поделать с собственными инстинктами, которые сейчас буквально вопили: не возвращаться в родной двор, не приближаться к подъезду. И будь у собаки возможность говорить, она бы уже сто раз предупредила хозяйку, что чует опасность.
Когда они всё же вернулись во двор, тот самый дурно пахнущий тип уже исчез, хотя в холодным воздухе всё ещё висел его тяжёлый запах, смешанный теперь с чем-то резким и противным. Странный субъект в скафандре что-то пробубнил хозяйке, та заметно занервничала и решительно потащила лайку в подъезд. Булочка упиралась всеми четырьмя лапами, жалобно поскуливала, пыталась развернуться, но её взволнованную хозяйку, у которой и так день не задался с самого утра, это мало волновало. Рывок поводка вышел довольно жёстким и не терпящим возражений, и собаке пришлось снова подчиниться.
Как только они оказались в подъезде, пушистая начала активно исследовать все запахи. Она чувствовала ту же самую опасность, что витала на улице от странных, застывших людей, но здесь она была сконцентрирована и припрятана за стенами. Визуально ничего необычного не происходило: пустая площадка, почтовые ящики, знакомые пятнышки и метки других собак на стенах. Слышались лишь приглушённые голоса соседей из-за дверей, доносились запахи варёных овощей и разного мяса в разном состоянии приготовления. Но поверх этой привычной палитры всё же стелился другой, ужасающий запах болезни, который заставлял шерсть на загривке лайки медленно подниматься дыбом. Проходя к лифту мимо одной из квартир на первом этаже, Булочка жалобно заскулила, прислонилась мокрым носом к щёлке, втягивая воздух, пытаясь понять для себя источник.
Аня же, погружённая в себя и свои тревожные мысли, нажала на кнопку вызова лифта, хотя изначально собиралась пойти по лестнице.
— Боже… Какой ужасный день… Просто кошмар…
Она стояла, наблюдая, как на табло сменяются цифры, мигает красная стрелка вниз: 8... 7... 6... Булочка отвлеклась от дурно пахнущей двери и насторожила уши. До её чуткого слуха из тёмной шахты лифта, сквозь шелестение и гул механизмов, донеслось странное шуршание… Всего лишь шуршание… И больше ничего такого, что могло бы её снова напрячь.
Двери лифта с лязгом распахнулись, и хозяйка вздрогнула, испуганно ойкнув. Она не ожидала, что внутри кто-то есть, и чуть не столкнулась с мужчиной, который спешил выйти из узкой коробки.
— О! Привет! С наступающим вас!
Булочка не занервничала. Всё было в порядке, это был знакомый мужчина с большим пакетом мусора. Они иногда пересекались в подъезде или во дворе, он всегда кивал им и улыбался.
— Спасибо! И вас с наступающим! — с небольшой заминкой проговорила хозяйка и зашла с лайкой в освободившуюся кабину.
— Эт самое, вы будьте осторожны, — окликнул их сосед, уже выходя на улицу, но обернувшись на пороге. — Там на четвертом этаже что-то случилось, целая лужа крови и непонятно откуда. Сосед вызвал только что полицию. Мало ли какие наркоманы или алкоголики в подъезде шляются…
— Да вы что… — Хозяйка ещё больше заволновалась, её лицо стало бледным. — Поняла, спасибо!
Она резко нажала цифру 2, своего этажа. Двери лифта закрылись, и коробка, вздрогнув, двинулась наверх. Только тогда Аня хлопнула себя ладонью по лбу.
— Господи, зачем я на второй этаж лифт-то вызвала? Мы ж всегда пешком ходим… С маминым домом спутала наверное… Мама же на 14 живёт… — пробормотала она с досадой и растерянностью. — Интересно, мамуля уже пришла? Эх…
Этот безнадёжный разговор она, конечно, вела сама с собой, пытаясь голосом заглушить всё никак не уступающую тревогу. Бум-бум-бум, сердце забилось быстро-быстро. Но её монолог прервало чужое беспокойство рядом. Булочка, до этого момента лишь нервно переминавшаяся с лапы на лапу, вдруг ощерилась и глухо зарычала на закрытые двери лифта, которые впрочем тут же с лязгом распахнулись... и сердце девушки вновь болезненно подпрыгнуло. Прямо перед ней, заполняя собой весь узкий проём, стоял сосед из квартиры напротив - Костя. Он был бледнее снега за окном, и эта мертвенная белизна резко контрастировала с тёмными кругами вокруг его остекленевших глаз.
Булка, почуяв неладное раньше, чем сознание Ани успело обработать картинку, уже реагировала на пределе: она истошно залаяла, скалясь так, что обнажились не только клыки, но и розоватые дёсны, и начала бросаться на странноватого соседа, благо Ане хватило сил её удержать.
— Булка, фу! — голос хозяйки едва ли пробивался через лай лайки.
— А э-э… Ой… — Костя бормотал что-то себе под нос и затем медленно, с трудом повернул голову, затем всё тело. Он был похож на потерянного, как будто вообще не понимал кто он, что тут делает. Неуверенно, шаркая подошвами резиновых тапок по плиточному полу, он зашагал внутрь своей квартиры, даже не закрыв за собой дверь.
— Я сказала фу! Что за хрень сегодня творится? — Девушка, чувствуя, как дрожь от адреналина бежит по рукам, вышла из лифта, настороженно оглядываясь по сторонам. — Костя, вы дверь не закрыли! — Она смотрела, как тот, не оборачиваясь, ходит туда-сюда в своей прихожей одинаковыми, топорными шагами, на абсолютно негнущихся ногах, словно манекен на тугой пружине. — Ну пипец… — Ей пришлось вместо него закрывать дверь.
— Чертовщина…
Она подошла к своей квартире. Вставила ключ в скважину, привычным движением попыталась провернуть, но металлический стержень внутри упирался намертво, не проворачиваясь ни на миллиметр.
— Ой, мама пришла. Да тихо ты, я сказала! — шикнула она на Булочку, которая, несмотря на исчезновение Кости, продолжала глухо и непрерывно рычать, всё время оглядываясь на его дверь. — Ты себя просто отвратительно сегодня ведешь! А я тебе такой вкусный подарок приготовила! Фигу, чо теперь тебе дам! — Нахмурилась хозяйка на свою по-прежнему низко рычащую лайку, затем вошла и втащила собаку в квартиру: — Мамуль! Ты дома?
— Д-дома-а… — простонал из глубины гостиной мамин слабый, сиплый голос.
— Мам? Что с голосом? Тебе плохо?
— З-знобит меня…
— Господи… — Девушка обреченно опустила плечи и затопала ногами по прихожей. — Только этого не хватало! Булка, в ванну! — Она с силой дёрнула за карабин, отцепила поводок с ошейника и отдала чёткую команду непослушной собаке.
Но Булка не спешила выполнять приказ. Она лишь заводила носом, поворачивая морду в сторону гостиной, и жалобно, прерывисто заскулила. Этот неприятно-страшный запах был здесь, в их собственном доме, он пропитывал стены, и от этого понимания собакой овладевал панический ужас.
— Я кому сказала! Быстро в ванну! — Хозяйка, доведённая до предела, резко толкнула её коленкой под зад. Лайка взвизгнула от неожиданности и обиды, и уже не просто грустная, а с поджатым между задних лап хвостом и прижатыми ушами, побрела по коридору в сторону ванной комнаты.
Аня, сбросив обувь и кинув на крючок куртку, пробежала на кухню. Её непослушные пальцы, нащупали в шкафчике аптечку. Прижимая её к груди, она понеслась в гостиную к маме.
— Мамулечка, давай померяем… — Она застыла на пороге, и слова застряли у неё в горле. Мама зашторила все окна в комнате, отчего было совсем мало света, лишь тусклый жёлтый отсвет проникал из коридора, выхватывая из мрака лишь смутные очертания. Но даже так было видно, что мама выглядела как-то не так… Она укрылась плотным пледом по самую линию глаз, и сейчас на Аню смотрели не мамины ласковые и любящие глаза, а чужие… совершенно чужие глаза незнакомого, безумного человека! Мамино лицо было пепельно-бледным, кожа натянута, как пергамент на кости, а глаза, налитые густой, мутной краснотой, смотрели невидяще и невероятно страшно, отражая лишь пустоту и неосознанный голод.
— Ма-ам? Ты вообще как? — Аня замерла на пороге, не решаясь переступить черту. Из ванной по-прежнему доносился приглушённый, но настойчивый скулёж Булки.
— З-замерзаю… Голодная…
— Мамочка, ну как же тебя угораздило, а? — Сокрушалась Аня, пытаясь вернуть в голос привычное, утешительное звучание. Она сделала несколько робких шагов и присела на самый край дивана. Дрожащими пальцами она нажала кнопку градусника. — Открывай рот, подержи, пока не пропиликает. — Она заботливо положила тыльную сторону ладони на лоб матери. Кожа под её прикосновением была невероятно горячей. Мать при этом заводила носом, словно принюхиваясь к её руке, и проследовала за её движением сосредоточенным взглядом. — Ой, ма-а-ама, да у тебя же температура высокая!
— А э… ммм… э-э… — простонала та.
— Мам, держи градусник во рту, не разговаривай! — Аня поднялась и, пытаясь вернуть себе ощущение контроля, направилась в ванную, чтобы разобраться с непослушной собакой. — У самой уже башка трещит…
Когда она зашла, Булочка вжалась в угол ванны, и её нос начал лихорадочно работать. То, что она почувствовала, не просто напугало её, а обожгло холодной тоской: теперь от самого родного человека, вырастившего её с щенячества, того, кого она любила больше всего на свете, тоже тянуло этим жутким запахом.
Аня, движимая автоматическими, заученными изо дня в день действиями, помыла собаку, вытерла полотенцем, затем насыпала ей в миску сухой корм, забыв залить его тёплой водой, чтобы гранулы разбухли и стали мягче. Она забыла и про градусник во рту матери, и про необходимость переодеться, и про то, что нужно сварить овощи для салата и замариновать мясо к празднику. Её сознание уже начало сужаться, отсекая всё лишнее. Скоро её, как и маму, перестанет волновать фермерская вырезка или свежие овощи: её метаболизм, перестраиваясь под токсическое воздействие, будет требовать совершенно иного источника белка, иного набора аминокислот, необходимых для поддержания уже не человеческой, а иной, чужеродной жизнедеятельности. Булочка даже не притронулась к своим любимым хрустикам, она лишь плотнее прижалась к стене возле миски и тревожным, умным взглядом следила за хозяйкой, которую уже начинало бить озноб.
— Я уже… я сама… мне так плохо… — прошептала Аня, и её мысли начали путаться и расползаться, как клубок мокрых ниток. Ничего больше не имело значения, кроме двух навязчивых, простых идей: нужно срочно согреться и что-то съесть. Она побрела в свою спальню, и прямо из дверного проёма на неё уставилось новое существо. Мама уже не лежала, укрывшись пледом, и не держала во рту градусник. Она стояла, неестественно выпрямившись, оскалив зубы, и её ноздри жадно, порывисто вздрагивали, анализируя запах собственного ребёнка на предмет съестного. Учуяв знакомый, уже изменённый, но родственный химический сигнал: свою кровь, свою плоть, заражённую тем же агентом, она мгновенно потеряла интерес и застыла, как будто выключилась. Аня посмотрела на свою изменённую мать, и в последних обрывках ясного сознания что-то кричало о непоправимой беде, о том, что это было страшно и неправильно. Но этот крик тонул в апатичной, тягучей пустоте, заполнявшей её изнутри. Она сейчас не чувствовала ничего... ни страха, ни отчаяния, ни даже любви. Это состояние было похоже на действие мощных седативных препаратов, когда эмоциональный фон не просто приглушён, а полностью отключен, оставляя лишь равнодушие. Всё, что её заботило, сводилось к двум базовым позывам: согреться и поесть. Пока та зараза, что только что засела в её клетки, пыталась подчинить себе нейронные связи и перестроить биохимию, пока она ещё не поглотила личность окончательно, Аня была способна сопротивляться всепоглощающему инстинкту поиска пищи любой ценой. Но её время, время человека по имени Аня, стремительно истекало.
Глава 14: Аэропорт Домобабово, 31 декабря, 12:30
Илья и Жанна.
В главном терминале было душно. Вентиляция и приточные системы работали на износ, гудели без остановки, но не справлялись. Воздух застоялся и стал терпким, словно его нарочно замешали из пережжённого кофе, приторной выпечки, литров едких духов, резкого пота и ещё чего-то такого неуловимого… Ах, ну да… Запах раздражения здесь перебивал все остальные.
Зал напоминал переполненный муравейник, в котором каждый рвался к своему выходу на посадку, но вместо этого утыкался в хаотичные баррикады из чемоданов, детских колясок и таких же, как он сам, заложников предновогоднего коллапса. Свободных мест не осталось вовсе. Люди устраивались где придётся: кто-то сидел прямо на полу, поджав ноги, кто-то прислонялся к стенам и стойкам, кто-то спал, накрывшись курткой, а кто-то, не заморачиваясь, использовал её вместо подстилки.
Над всем этим висел плотный, давящий шум, от которого постепенно начинало звенеть в ушах. Сливались в один поток гул сотен голосов, детский плач, злые реплики, и поверх всего этого звучал бесстрастный голос системы, раз за разом объявлявший о новых задержках. Навязчиво-праздничная музыка, которая должна была создавать настроение, наоборот, усиливала ощущение абсурда и вызывала почти физическую тошноту.
У стоек регистрации и паспортного контроля тянулись длинные, почти неподвижные очереди, насквозь пропитанные нетерпением. Деловые люди в дорогих пальто со злобными гримасами лихорадочно стучали по экранам смартфонов, пытаясь перебронировать билеты. Можно подумать, от скорости их пальцев что-то вообще зависело. Рядом суетились семьи: родители с растущей тревогой одновременно уговаривали раскапризничавшихся детей успокоится и безуспешно пытались разглядеть табло поверх чужих голов.
За контролем, в зоне вылета, царила уже иная атмосфера - вынужденного безделья. Мажоры и инфлюенсеры, которые по плану должны были сейчас потягивать шампанское в лаунжах, ютились среди всех. Одна блогерша в огромных солнцезащитных очках, не снимая их даже в помещении, вела прямой эфир, на камеру жалуясь подписчикам на “тотальный непрофессионализм рАСийских авиалиний и кринжовых людей рядом”.
Высоко под потолком висело огромное табло, где одна за другой загорались жёлтые надписи о задержках, а чуть в стороне работал экран с бегущей новостной лентой. Сначала говорили о сложных погодных условиях, потом словосочетание «циклон Фэнкуан» зазвучало чаще. После очередного объявления о переносе рейса по толпе прокатился гул. Кто-то выругался вслух, кто-то в отчаянии опустился на пол, уткнувшись лбом в ладони. У стойки информации столпотворение лишь росло, люди напирали, теряя последние самообладание и рамки приличия, и голоса постепенно срывались на злые, требовательные крики. Воздух, и без того спёртый, наэлектризовался коллективной усталостью, грозил взорваться. Сотни планов, тысячи вложенных рублей, долгожданные отпуска и чьи-то надежды на роскошное празднование Нового Года застряли здесь, в заложниках у разбушевавшейся над Москвой стихии. Где-то на задворках сознания, сквозь общую усталость, у самых наблюдательных начинала шевелиться иная, более примитивная тревога… от слишком бледного лица человека в углу или от странно застывшего взгляда другого. Но пока главным врагом для всех оставалась погода.
Илья сидел на синем пластиковом сиденье одной из длинных лавочек и раздражённо тёр виски. Он был дико голоден и смертельно уставшим. Его рейс отложили уже на пять часов, а до этого он провёл в зале ещё три, приехав заранее, как делал всегда. Он ненавидел опаздывать, любая неопределённость выбивала его из колеи, заставляя внутренне напрягаться. Сейчас его грызла мысль, что он не успеет к единственному родственнику на празднование. Пусть Мадрид отставал от Москвы на два часа, это никак не компенсировало задержку, тем более если она окажется не последней. Единственной удачей был прямой перелёт без пересадок: вместо двенадцати часов пути всего пять. Но даже эта мысль не успокаивала, а лишь подчёркивала абсурд: он был так близко к цели и при этом застрял в ловушке.
— Блин, ты понимаешь? Жесть ваще… — молодой человек, одетый по последнему писку корейской моды, энергично жестикулировал своему другу, проходя мимо утомлённого Ильи.
— Я ж тебе грю, он был какой-то невменько, его быро скрутили, шмотки отобрали, самого шокером захерачили и в эту буханку швырнули… А он ещё и кусаться, прикинь, пытался.
— Да ты гонишь, чел, — скептически фыркнул друг, даже не замедляя шаг.
— Бля, да нет! Я ж сам видел!
— Ну да, конечно.
— Да нет же!
— Ну да…
— Чел! — парень в модных шароварах резко остановился и возмущённо уставился на своего спутника. — Ты мне не веришь?
— Сань, меньше в комп играть надо, — отмахнулся тот.
— Да ты зае…
Илья проводил взглядом удаляющуюся парочку зумеров, их спор терялся в общем гомоне зала, и снова погрузился в тяжёлые мысли. Ммм… Острый и дразнящий запах кофе настойчиво защекотал ноздри. Решив наконец что-то съесть, Илья поднялся с сиденья, и в тот же миг по его ногам, задевая мысок ботинка, пронёсся мальчишка с зубастой мягкой игрушкой.
— Поаккуратнее можно? — отрывисто окрикнул он ребёнка и тут же поймал на себе недобрый взгляд его родителей.
— Следите за ребёнком, он по ногам людям бегает, — добавил он, обращаясь уже к ним.
Мать мальчишки фыркнула, скрестив руки на груди, и открыла рот для возражения, но отец одёрнул её за локоть и коротко кивнул Илье - мол, извиняй, поняли. Тот кивнул в ответ, подхватил свою потрёпанную спортивную сумку, от которой попахивало затхлостью, и побрёл к ларьку с кофе и выпечкой. Какой сюрприз…Там тоже выстроилась огромная, неторопливая очередь. Ждать не хотелось категорически, но выбора не было.
— Здесь повсюду эти чёртовы очереди, — процедил он себе под нос, и его шёпот, прорвавшись сквозь общий гул, заставил обернуться высокого парня впереди. Тот бросил на Илью короткий, оценивающий взгляд через плечо и так же молча отвернулся, всем видом показывая, что негодование разделяет, но обсуждать его не намерен.
Ожидание затянулось, и мысли в голове мужчины поползли сами собой. За последние десять лет жизнь Ильи рассыпалась на мелкие, неприятные и острые фрагменты: родители умерли, после расставания с женой(пять лет назад) с женщинами ничего не клеилось, зарплата не росла, её даже не индексировали, а единственный друг успел не только жениться, но и завести троих спиногрызов. Да и жена его оказалась той ещё грымзой… обрубила всё общение, и теперь тот мужик был уже не другом. Илья с тоской осознавал, что последние годы прожил совершенным сычом, без живого человеческого тепла. Зато он стал мастером цифрового мира: часами зависал в соцсетях и на сайтах знакомств, вылавливая там призрачное общение. То ли он женщинам был неинтересен, то ли карма у него такая, но ничего не складывалось. Зато отлично складывались перепалки с хейтерами и неадекватами: он обожал заходить в городской паблик и сцепляться с очередным троллем. Справедливости ради, и сам Илья был тем ещё гоблином и в интернет-срачельниках за первенство не отставал. Все ж знают правило: оленей и троллей кормить нельзя? Однажды он так откормил одного, что тот откопал где-то всю его личную информацию и начал шантажировать, угрожая всё слить. Илья не поддался, просто заблокировал вымогателя, сменил все пин-коды, завёл виртуальную карту и перекинул на неё основные деньги. Долго потом жил с ощущением, что его всё-таки сольют, но этого так и не произошло. Иногда он переписывался с тётей, единственной родственницей, которая уже лет тридцать жила в Мадриде. Видела она его в последний раз, когда ему было лет пять. Детей у неё было четверо от двух испанцев, сейчас она была замужем в третий раз и по возрасту уже не могла, да и не хотела, заводить ещё, там внуки уже пошли. К ней, точнее к их большой шумной семье, он и собирался. Илья смотрел, как за огромным окном с серого неба падают крупные хлопья снега и понимал, что он в полной ж…
— Молодой человек, двигайтесь, очередь вперёд идёт, — резкий, картавый, претенциозный женский голос вырвал его из мыслей.
Илья обернулся и увидел фигуристую блондинку с длинными афрокудрями, одетую в обтягивающий белый свитер и тёмные джинсы. Внешность понравилась ему сразу, а вот то, как она жевала жвачку и с нескрываемым раздражением смотрела на него, категорически не понравилось.
— Да-да, извините, — буркнул он и шагнул вперёд, но в этот момент его ловко подрезал подросток.
— Ну охереть теперь, — всплеснула руками блондинка. — Слышь, в очередь встал, быро!
Подросток сделал вид, что не слышит, и закачал головой в такт музыке из своих «маршалов». Девушка сдаваться не собиралась. Она обошла Илью, шагнула к парню и одним движением сняла с него наушники. Тот остолбенел.
— Я сказала, в очередь встал. Обрезала-подозрела! — Девушка эмоционировала и жестикулировала подобно афроамериканке, указывая пацану его место в конце очереди.
Парень был выше её на две головы и заметно шире в плечах, мог бы спокойно послать куда подальше, но у девушки оказался такой ледяной, ненавидящий взгляд, что он растерялся, потупился и, решив не нарываться, молча побрёл в конец очереди, на ходу выхватывая у неё из рук свои наушники.
— А ты чего клювом щёлкаешь? — снова уставилась она на Илью.
— Мы когда успели перейти на ты? — возмутился он, делая пару шагов вперёд по движению очереди. — Хамить не надо.
— Смелый какой, — фыркнула она. — Этому полюцику с жидкими усиками слова не сказал, а девушке права качать начал.
Илья промолчал.
Когда подошла его очередь, он едва не присвистнул от цен. Обычный американо стоил пятьсот рублей за триста миллилитров, рогалик так вообще шестьсот пятьдесят за жалкие девяносто граммов. Делать было нечего, пришлось раскошелиться. С горячим стаканом в одной руке и крошащимся рогаликом в другой он вернулся к лавочкам и с досадой увидел, что его прежнее место занял мужик, устроившийся вздремнуть. Тот снял ботинки, и вытянул тощие ноги в лоснящихся от пота чёрных носках. Илья начал искать глазами хоть какое-то более уютное место, но вокруг было битком. Тогда он заметил знакомый белый силуэт... Та самая грубиянка махала ему рукой. Она как-то умудрилась занять место на небольшом диванчике в углу, рядом с квадратным столиком, за которым двоим было бы вполне удобно. Илья замялся, не сразу решаясь подойти. Девушка одновременно притягивала и отталкивала, и такого противоречия он за собой не припоминал. Вероятно, долгое отсутствие хоть какой-то близости всё-таки сыграло свою роль. Он направился к ней, попытался изобразить улыбку, получилось так себе, и сразу поймал на себе её прищуренный взгляд.
— Привет. Звала? — неловко спросил он, переминаясь с ноги на ногу с кофе и рогаликом в руках.
— Я вообще-то своего парня звала, — ответила она и демонстративно посмотрела куда-то ему за спину.
Илья почувствовал, как щёки заливает жар.
— Да шучу я, — усмехнулась она. — Нет у меня парня, слава всем богам. Садись уже за стол, а то стоишь, как столб, и жопу пристроить не можешь.
Он смотрел на неё, не моргая, приходя в себя после удара по самолюбию. Она тем временем расстелила на столике два аккуратных квадратных, бумажных, носовых платка и уложила на один из них свой синнабон и чай.
— Я Жанна. А тебя как зовут, самец нерешительный?
— Илья. И с чего вдруг я нерешительный? — удивился он, осторожно раскладывая свою еду на салфетке.
Жанна не ответила, только слегка улыбнулась.
Колотушкины
— Ладушки-ладушки, что ели?
— Оладуски!
— Где были?
— У бабуски!
— Мы топили печку!