Урожай

Глава 3: Команда

Женева, Швейцария Январь 2090

Здание не имело названия.

Официально оно числилось как «Объект 7-С Европейского центра ядерных исследований» – один из десятков технических корпусов, разбросанных по территории ЦЕРН. Бетонный куб без окон, с единственной дверью, которую охраняли люди в штатском с выражением лиц, не предполагающим вопросов. На картах – пустое место. В документах – склад устаревшего оборудования.

Юн Со-Ён стояла перед этой дверью и смотрела на своё отражение в тонированном стекле. Женщина пятидесяти двух лет, в тёмном пальто, с небольшой сумкой через плечо. Уставшее лицо, круги под глазами, седина в чёрных волосах. Нобелевский лауреат. Первооткрывательница. Пленница.

Два месяца прошло с той ночи в Атакаме. Два месяца переговоров, проверок, подписания документов. Соглашения о неразглашении на семнадцати языках. Протоколы безопасности, каждый – толщиной с телефонную книгу. Инструктажи, которые больше походили на допросы.

И вот – финал. Международная группа расшифровки. Лучшие умы планеты, собранные в бетонной коробке, чтобы разгадать загадку, которую человечество ждало тысячелетия.

Красиво звучит. На бумаге.

На практике – клетка. Просторная, комфортабельная, но всё равно клетка.

Охранник проверил её пропуск – пластиковую карточку без фотографии, только штрих-код и номер. Кивнул. Дверь с тихим шипением отъехала в сторону.

Юн вошла.

Внутри пахло новой техникой и кондиционированным воздухом. Длинный коридор с белыми стенами, люминесцентные лампы, двери без табличек. Всё – стерильное, безликое, как больничное крыло или тюремный блок.

Она шла, и её шаги отдавались гулким эхом. Других звуков не было – ни голосов, ни шума оборудования. Тишина, которая давила на уши.

В конце коридора – ещё одна дверь. За ней – большой зал, уставленный компьютерными терминалами, и люди. Много людей. Сидят, стоят, разговаривают вполголоса. Поворачиваются, когда она входит.

Лица – разные. Европейские, азиатские, африканские. Мужчины и женщины. Молодые и старые. Учёные – она узнавала некоторых по конференциям, по публикациям. И другие – в костюмах, с невыразительными взглядами, с выправкой, которая выдавала военных или разведчиков.

Охранники, – подумала Юн. – Не охрана. Охранники. Следят за нами, не за зданием.

Мартин Хейс отделился от группы и пошёл ей навстречу. Сегодня на нём был другой костюм – серый вместо чёрного – но выражение лица было тем же. Пустое. Контролируемое.

– Доктор Юн. – Он протянул руку. – Рад, что вы присоединились.

Она пожала руку – короткое, формальное рукопожатие.

– У меня был выбор?

Хейс улыбнулся. Улыбка не достигла глаз.

– Выбор есть всегда. Вы сделали правильный.

Он повёл её через зал, представляя людей – имена, специальности, страны. Юн кивала, запоминала, сортировала. Физики, математики, лингвисты, криптографы. Представители шести космических агентств, четырёх разведывательных служб, двух военных командований. Цвет мировой науки и тень мировых правительств – в одной комнате.

Цирк, – подумала она. – Дорогой, секретный цирк.

И тогда она увидела знакомое лицо.

Аманда Чен стояла у дальнего терминала, склонившись над экраном. Невысокая женщина пятидесяти четырёх лет, с короткой стрижкой и очками в тонкой оправе. Одета просто – джинсы, свитер, кроссовки. Среди костюмов и халатов – как цветное пятно на чёрно-белой фотографии.

Юн остановилась.

Двадцать лет. Они познакомились двадцать лет назад, на конференции по криптоанализу в Пекине. Юн тогда была молодым профессором, Аманда – уже признанным экспертом по древним языкам. Они спорили три часа о семантической структуре возможных инопланетных сообщений, выпили две бутылки рисового вина и обменялись электронными адресами.

С тех пор – редкие встречи, долгие письма, разговоры по видеосвязи в неудобное для обеих время. Не близкая дружба – обе были слишком поглощены работой для близости. Но настоящая. Та редкая связь, которая возникает между людьми, понимающими друг друга без объяснений.

– Аманда.

Женщина подняла голову. Её лицо расплылось в улыбке – тёплой, искренней, такой непохожей на всё, что Юн видела в этом здании.

– Со-Ён! – Она обошла терминал и обняла Юн. Крепко, по-настоящему. – Я надеялась, что ты будешь здесь.

– Ты знала?

– Догадывалась. Когда мне позвонили с предложением, от которого нельзя отказаться, я подумала: либо конец света, либо ты что-то нашла. – Аманда отступила, разглядывая её. – Судя по твоему лицу – и то, и другое.

Юн не смогла сдержать улыбку. Впервые за два месяца – настоящую улыбку.

– Ты не изменилась.

– Вру лучше. – Аманда подмигнула. – Идём. Здесь есть что-то вроде кухни. Кофе ужасный, но хотя бы горячий.

«Кухня» оказалась маленькой комнатой в конце бокового коридора. Пластиковые столы, автомат с напитками, микроволновка. На стене – часы, показывающие время в восьми часовых поясах одновременно.

Они сидели у окна – единственного в здании, выходящего на внутренний двор. За стеклом – серое небо, голые деревья, бетонные стены. Женевская зима во всей красе.

Кофе действительно был ужасным. Юн пила его маленькими глотками, грея руки о пластиковый стаканчик.

– Расскажи, – сказала Аманда. – Всё.

Юн посмотрела на дверь. Закрыта. Камера в углу потолка – скорее всего, пишет.

– Здесь небезопасно.

– Здесь везде небезопасно. – Аманда пожала плечами. – Но они не могут следить за всеми постоянно. Слишком дорого.

– Ты уверена?

– Нет. Но если мы будем бояться каждой камеры – сойдём с ума раньше, чем что-то найдём. – Она наклонилась ближе. – Итак. Сигнал.

Юн помолчала. Потом – начала говорить.

Она рассказала всё. Ночь в Атакаме. Паттерн простых чисел. Поиски в архивах. Диего Альварес и его флешка. Встречу с Хейсом. Стену, которая оказалась реальнее, чем она думала.

Аманда слушала молча, не перебивая. Её лицо менялось – удивление, понимание, гнев, снова понимание.

Когда Юн закончила, Аманда долго молчала. Потом допила свой кофе одним глотком и сказала:

– Семьдесят лет. Они прятали это семьдесят лет.

– Минимум.

– И теперь – вынуждены открыть, потому что ты нашла.

– Потому что сигнал стал слишком сильным. Потому что технологии улучшились. Потому что рано или поздно нашёл бы кто-то ещё.

– И вместо того, чтобы рассказать миру – они строят… это. – Аманда обвела рукой стены. – Секретную лабораторию. Ручной зоопарк из учёных.

– Они говорят – ради стабильности.

– Конечно. – Аманда фыркнула. – Стабильность. Любимое слово тех, кто боится перемен. – Она посмотрела Юн в глаза. – Ты веришь им?

– Нет.

– И что ты собираешься делать?

Юн не ответила сразу. Она думала об этом два месяца. Каждую ночь, глядя в потолок безликих гостиничных номеров.

– Играть по их правилам, – сказала она наконец. – Пока.

– Пока – что?

– Пока не пойму, что они на самом деле знают. Пока не найду способ это изменить.

Аманда кивнула. Медленно, задумчиво.

– Опасная игра.

– Знаю.

– Они не дураки. Если заподозрят…

– Заподозрят – что? Что я хочу рассказать миру о величайшем открытии в истории человечества? – Юн покачала головой. – Они и так это знают. Поэтому я здесь, под присмотром, а не в своей лаборатории.

– Тогда зачем играть?

– Потому что альтернатива – сдаться. А я не умею сдаваться.

Аманда смотрела на неё долго. Потом – улыбнулась. Не весёлой улыбкой, но настоящей.

– Поэтому я с тобой, – сказала она. – Ты – единственная здесь, кто честно говорит «не знаю».

– Не знаю – что?

– Чем всё закончится. – Аманда встала. – Остальные делают вид, что знают. Хейс и его люди – что смогут контролировать. Учёные – что смогут понять. Все уверены в своих ролях. – Она подошла к окну. – А ты – нет. И это делает тебя самой опасной из нас.

Юн не нашла, что ответить.

За окном начал падать снег.

Первое пленарное заседание состоялось в 14:00.

Большой зал трансформировался: терминалы сдвинули к стенам, в центре поставили длинный стол, вокруг – стулья. Похоже на конференцию, только без табличек с именами, без фотографов, без журналистов.

Юн сидела во главе стола – формально, как руководитель проекта. Справа от неё – Хейс. Слева – генерал, чьё имя она не запомнила. Вокруг – тридцать два человека, каждый – специалист мирового уровня в своей области.

Номинальный руководитель, – подумала она. – Красивое название для марионетки.

Хейс встал и начал говорить. Стандартные слова: историческое значение, глобальное сотрудничество, ответственность перед человечеством. Юн слушала вполуха. Она изучала лица вокруг – пыталась понять, кто из них учёный, а кто – надзиратель.

Различить было несложно. Учёные смотрели с интересом, нетерпением, иногда – скептицизмом. Надзиратели – с профессиональным безразличием. Они были здесь не для того, чтобы понять. Для того, чтобы следить.

Когда Хейс закончил, слово передали ей.

Юн встала. Обвела взглядом зал.

– Я буду краткой, – сказала она. – Вы все знаете, зачем мы здесь. Сигнал. Искусственный, внеземной, существующий как минимум семьдесят лет. Возможно – гораздо дольше.

Она нажала кнопку на пульте. На экране за её спиной появилась спектрограмма – та самая, с которой всё началось.

– Это – первичные данные. Паттерн на частоте 1.42 гигагерца. Модуляция последовательностями простых чисел. Классический маркер искусственного интеллекта.

Ещё одно нажатие. Спектрограмма сменилась графиком.

– Но это – только верхний слой. Под ним – фазовая модуляция. Более сложная, более плотная. Мы называем её «вторым уровнем». Есть основания полагать, что уровней – больше.

Движение в зале. Переглядывания. Кто-то что-то записывает.

– Наша задача – расшифровка. Понять, что они пытаются сказать. – Юн сделала паузу. – Я не буду обещать, что это будет легко. Или быстро. Или вообще возможно. Мы имеем дело с разумом, о котором ничего не знаем. Он может быть настолько чужим, что само понятие «коммуникации» окажется неприменимым.

Она посмотрела на Хейса. Его лицо оставалось бесстрастным.

– Но мы попытаемся. Это всё, что мы можем – пытаться.

Она села.

Молчание длилось несколько секунд. Потом – голос из середины зала:

– Доктор Юн, разрешите вопрос?

Молодой человек, азиатские черты, взгляд – живой, острый. Она узнала его: Ким Ён-Хун, радиоастроном из Южной Кореи. Тридцать четыре года, два громких открытия, репутация вундеркинда.

– Слушаю.

– Вы сказали – «возможно, гораздо дольше». На чём основана эта оценка? Если источник в центре Галактики – минимальное время трансляции равно времени прохождения сигнала. Двадцать шесть тысяч лет.

– Верно. Но я не говорила о времени трансляции. Я говорила о времени записи в наших архивах. – Юн достала планшет. – У нас есть данные, указывающие на присутствие этого паттерна в наблюдениях 1889 года. Возможно – раньше.

Шёпот прокатился по залу.

– 1889 год? – Ким нахмурился. – Радиоастрономии тогда не существовало.

– Радиоастрономии – нет. Детекторов электромагнитных волн – да. Никола Тесла зафиксировал аномалию в том году.

– Это… – Ким замолчал, подбирая слова. – Это меняет масштаб проблемы.

– Именно поэтому мы здесь.

Заседание продолжалось четыре часа.

Вопросы, дискуссии, споры. Каждый хотел высказаться – учёные с теориями, военные с опасениями, разведчики с подозрениями. Юн модерировала, направляла, иногда – обрывала. К концу у неё болела голова и пересохло в горле.

Когда наконец объявили перерыв, она вышла в коридор и прислонилась к стене. Закрыла глаза.

Шаги. Кто-то остановился рядом.

– Тяжело?

Она открыла глаза. Ким Ён-Хун стоял напротив, держа два стаканчика с водой. Протянул один ей.

– Спасибо. – Она отпила. Вода была ледяной. – И да. Тяжело.

– Могу представить. – Он облокотился на стену рядом с ней. – Я читал все ваши работы. «Квантовая корреляция в нестационарных системах» – это было… вдохновляющее.

– Вы мне льстите.

– Констатирую факт. – Он улыбнулся. – Когда я поступал в аспирантуру, ваша статья была причиной, по которой я выбрал радиоастрономию.

Юн посмотрела на него внимательнее. Молодой, энергичный, с блеском в глазах, который она помнила у себя – двадцать лет назад. До того, как мир научил её осторожности.

– Это ваш первый… проект такого рода?

– Вы имеете в виду – секретный? – Ким понизил голос. – Да. И честно говоря, я немного… в замешательстве.

– Почему?

– Потому что не понимаю, зачем нужны все эти люди в костюмах. – Он кивнул в сторону зала. – Мы нашли внеземной разум. Величайшее открытие в истории. А они ведут себя так, будто мы разрабатываем новое оружие.

– Может, в каком-то смысле так и есть.

Ким нахмурился.

– Что вы имеете в виду?

Юн не ответила. Она смотрела на дверь зала, откуда выходили люди. Учёные – с папками и планшетами. Надзиратели – с телефонами и пустыми взглядами.

– Знание – это власть, – сказала она наконец. – Кто первый расшифрует сигнал – получит преимущество. Технологическое, стратегическое, может быть – философское.

– Но мы же работаем вместе. Международная команда.

– На бумаге – да. – Юн допила воду и смяла стаканчик. – На практике… посмотрим.

Она выпрямилась, готовясь вернуться в зал.

– Доктор Юн, – окликнул Ким. – Можно ещё вопрос?

– Слушаю.

– Вы верите, что мы найдём ответ? Что сможем понять, что они говорят?

Юн помолчала.

– Я верю, что мы должны попытаться, – сказала она. – Остальное – увидим.

Она пошла к двери. За спиной – шаги Кима, идущего следом.

Молодой, – подумала она. – Ещё не научился бояться. Или притворяться.

Она не знала, хорошо это или плохо.

К вечеру здание опустело наполовину.

Часть команды разъехалась по гостиницам – Хейс настаивал на том, чтобы никто не жил в комплексе постоянно. «Соображения безопасности», – объяснил он. Юн подозревала другое: сложнее контролировать людей, которые не привязаны к одному месту.

Она осталась – не потому что хотела, а потому что не могла оторваться от данных.

Терминал в углу зала светился голубым. На экране – сигнал. Тот самый паттерн, который она увидела в ту ночь в Атакаме. Теперь – с пометками, комментариями, результатами первичного анализа.

Юн сидела перед экраном и смотрела.

Два месяца прошло. Лучшие умы планеты собраны. Неограниченные ресурсы выделены.

И они по-прежнему не понимали ничего.

Простые числа – да, это было очевидно. Математический маркер. «Мы разумны», – говорил сигнал. – «Мы можем считать».

Но дальше – стена. Не та стена, о которой говорил Виктор. Другая. Стена непонимания.

Второй уровень сигнала – фазовая модуляция – был слишком сложным. Не хаотичным – структурированным. Но структура не поддавалась расшифровке. Они пробовали всё: лингвистические модели, криптографические алгоритмы, методы машинного обучения. Ничего не работало.

Или мы недостаточно умны, – думала Юн. – Или они говорят на языке, который мы ещё не изобрели.

Шаги за спиной. Она обернулась.

Аманда подходила с двумя стаканами – на этот раз не кофе, а что-то янтарное.

– Виски, – объяснила она. – Контрабанда. Не спрашивай откуда.

– Здесь нельзя алкоголь.

– Здесь много чего нельзя. – Аманда села рядом и протянула ей стакан. – Но иногда правила нужно нарушать.

Юн взяла стакан. Пригубила. Виски был хорошим – дымным, с торфяным послевкусием. Ещё одна маленькая нормальность в ненормальном мире.

– Ты нашла что-нибудь? – спросила Аманда.

– Нет. – Юн покачала головой. – Только больше вопросов.

– Расскажи.

Юн повернулась к экрану.

– Второй уровень. Смотри сюда. – Она увеличила фрагмент. – Видишь эти кластеры?

– Вижу.

– Они повторяются. Не точно – с вариациями. Как слова в тексте.

– Логично. Если это язык, должны быть повторяющиеся элементы.

– Да. Но проблема в другом. – Юн переключила окно. – Вот распределение частот этих кластеров. Закон Ципфа. Самый частый элемент встречается в два раза чаще второго, в три раза чаще третьего, и так далее.

– Это характерно для естественных языков.

– Именно. Но смотри – вот наши данные. – Ещё одно переключение. – Не совпадает. Распределение – другое. Как будто это язык, но не такой, как любой человеческий.

Аманда нахмурилась, изучая графики.

– Может, у них другая когнитивная архитектура?

– Может. Или – мы неправильно определяем границы «слов». Или это вообще не язык, а что-то другое.

– Что, например?

– Не знаю. – Юн откинулась на спинку кресла. – В том-то и проблема. Мы пытаемся понять нечто, для чего у нас нет категорий. Как объяснить цвет слепому.

Аманда молчала. Пила виски маленькими глотками, глядя на экран.

– Знаешь, что меня беспокоит больше всего? – сказала она наконец.