Доктор Ланской: Тайна Кондитерской фабрики Елисеевых. Часть 2

Глава 6

— Господин Павлов, поравставать… Господин Павлов!

— Аркаша, ну сколькоможно спать?!

Феликс сначала поморщился, так как звук голосов раздражалего барабанные перепонки. Доктор перевернулся на другой бок, потер рефлекторнонос — и вдруг широко раскрыл глаза.

Он подскочил на кровати, посмотрел вокруг и чуть не заорал…

Не его тело, не его лицо, не его комната, а вокруг — чужиелюди, которые смотрели на него с некоторым беспокойством. И Ланской понял: каки в случае с Горским, он просто переместился в прошлое и вновь оказался запертв теле чужого человека.

Только кто на сей раз?

— Аркаша, ну ты чего? Совсем,что ли, плохо было ночью?

К нему на огромную кровать присела девушка с черными прямымиволосами, заплетенными в длинную косу, яркими карими глазами, которые на светуотдавали коньячным оттенком, а также слегка смуглой кожей, что дало Феликсу основанияпредположить о южном происхождении красавицы.

В дверях продолжал стоять и ждать старый дворецкий, а вскорепоявилась и пожилая женщина в черном платье с белым воротником. Увидев двоих вкомнате, ее добродушное и милое лицо перекосилось от неприязни, а в голосепоявились скрипучие интонации:

— А ну – ка, Дилара, вонпошла. Иш че удумала: с утра да к молодому господину!

И только сейчас Феликс, присмотревшись к незнакомке, увиделв ней что – то восточное. Некую арабскую красоту, лисий коварный взгляд идлинные ресницы, какими славились обольстительницы востока. Дилара сбезразличием посмотрела на старуху, после чего встала и, сделав книксен, отошлаот кровати.

Старуха же наоборот — приблизилась и посмотрела на Феликса какбог на грешника. Ее осуждающий взгляд, полный ярости, пронзил доктора в самоесердце, однако более телом он не контролировал, поэтому не смог придать ладоньк горячей груди.

Некто встал и, спустив ноги на ледяной пол, обошел старуюженщину и приблизился к стоявшей в стороне Диларе.

Девушка победно взглянула на старуху и вдруг заявила:

— Не отнять вам, валиде,моего Аркашу. Любит он меня.

— Хватит меня так звать,турецкое ты отродье, — вдруг рыкнула старуха, положив руку на грядушку кроватии со злобой посмотрев на невестку. — Никакая я тебе не валиде! А АннаСеменовна! Выучи сие наконец!

— Как прикажете, валидеАнна Семеновна…

— Хватит! — старухаперешла на крик и указал пальцем на девушку, — Сынок, ну скажи ты ей! Ты жезнаешь их это басурманский язык! Так и вталдычь ей это уже наконец!

— Мама, прошу вас…

Хотя Феликс почувствовал, как его губы двигаются, оносознавал, что не контролирует ни поток мыслей юноши, ни его эмоции. Он вновьявляется ли обычным наблюдателем. Однако Ланскому и такой роли было достаточно,чтобы ощущать каждой клеточкой напряжение в комнате.

Анна Семёновна подошла ближе, посмотрела со злобой надевушку, а после тихо заявила сыну:

— Раз ты сделал выбор,тогда… ноги моей не будет в этом доме.

— Валиде, что вы! —вырвалось наигранно у Дилары.

— Замолчи! Пока я говорю,ты молчать обязана! — вдруг разразилась криком старуха. — Или твои родители необучили тебя этикету? Али в вашей восточной стране ты…

— Прекратите обе!

Голос у Аркадия был достаточно мягким, как и его внешность.

Феликс увидел ее в отражении дверцы стоявшего рядом шкафа. Светлыеволнистые волосы до плеч, острые черты лица, присущий аристократам высокий лоби широкие голубые глаза. Он чем – то был похож на свою матушку, однако, какдумал доктор, именно форму носа и разрез глаз взял от отца.

Телом Аркадий был тощий, однако его талия была настолькоузкой, что даже не обросшие мускулатурой плечи и руки создавали иллюзия силы изащиты в образе молодого человека.

На пальцах Аркадия покоились драгоценные перстни, один изкоторых был обручальным, в левом ухе сверкала элегантная серьга в видеполумесяца на цепочке, а на шее блестела золотая цепочка с крестиком.

А вокруг… Феликс чуть не ахнул, когда увидел вокруг себянастоящие турецкие покои: все в росписи красок, красное и золотое, со стоявшимина тумбах лампами и вазами с фруктами. На подоконнике покоилась золотаякурильница, на каминной полке горели палочки с благовониями, а во всей комнатевитал аромат жженного воска, муската и амбры.

— Матушка, я вас люблю иуважаю, — Аркадий взял под руку Дилару, и девушка коварно улыбнулась, посмотревна свекровь, — но вы правы: выбор я сделал. И не стоит меня пытатьсяпереубеждать. Дилара скоро перекреститься, будет христианкой, и подарит вамвнука.

— Что? — у старушки широкораспахнулись глаза от испуга. — Ты что же… чужеземка… понесла, что ли, уже?!

Дилара лишь положила руку на плоский живот и с победнойулыбкой промурлыкала:

— На все воля бога… ивашего, и нашего. Он даровал мне право родить Аркадию шехзаде…

— Кого?! — завизжаластаруха.

— Наследника, первенца, —перевел быстро Аркадий. — Матушка, все хорошо. Вы же просили скорее внуков. Нутак вот, Дилара готова подарить мне хоть пятерых.

— Да кровь же… кровьиспортится… не наша она…

— Наша, — Аркадий обнялжену и провел рукой по ее темным волосам. — А скоро совсем будет нашей… Да,Даша?

— Как прикажете, мойповелитель…

Феликс уже пожелал отвернуться, но не смог. Он закрыл глаза,дабы не видеть сего ужаса елейной жизни Павловых, но стоило ему вновь открытьих, как перед ним уже была другая картина.

Та же комната, только в вечерних сумерках, вокруг горятсвечи и керосиновые лампы, повсюду суетятся доктора и повитухи, а Дилара тяжелодышит и пытается вытужить младенца.

На сей раз Феликс оказался сторонним наблюдателем, и увиделАркадия со стороны.

И если в отражении он показался Ланскому просто слабым итихим человеком, то в игре света и тени, в коварных всполохах вечерних сумерекза окном, а также из – за дыма и белых клубов от горящего ладана в курильнице,лицо Аркадия приобрело дьявольский окрас.

Его хищный взгляд смотрел на мучающуюся супругу как наобычную машину, которая вот – вот должна была дать результат. И сколько быДилара не тянула руки к мужу, сколько бы ни молила о помощи и сколько бы некричала в пустоту на восточном языке, ее никто не слышал.

Даже врачи требовали от нее лишь тужиться и дышать, но никакне пытались как – то успокоить роженицу.

От этого зрелища Феликса замутило, но он сдержался, понимая,что должен досмотреть. Как призрак вновь показал ему то, что случилось еще доего рождения, доктор так и не понял, хотя в деле Разуминина уже столкнулся сэтим, однако относился к таким интимным воспоминаниям с уважением.

Значит, неупокоенная душа ему настолько доверилась, чторешила рассказать историю с самого начала. А как знал Феликс от Лидии, котораямного читала о некромантии и духах, у блуждающих призраков, если и сохранилисьвоспоминания, то они напрямую связаны с их проблемами…

Долгожданный крик матери переглушил ор младенца, которогоподняли наконец – то повитухи, быстро обтерли, положили в простыни и протянули Аркадию.И парень, протянув к младенцу руку, вдруг уточнил:

— Мальчик?

— Мальчик, батюшка,мальчик…

И после этого Павлов сразу взял в руки младенца, прижал ксебе — и удалился из комнаты, оставив ослабшую и уставшую супругу на докторов.

И Феликс, убедившись, что Дилара в порядке и будет жить,направился следом за Аркадием. И был искренне удивлен, когда увидел в соседнемпомещении сидевших на диване Павловых. Анна Семеновна в компании солидногомужчины, который выглядел моложе своей супруги, однако разменял явно пятыйдесяток, так как и в его бороде, и в волосах проклюнулась седина, а лицоисполосовали морщины.

Аркадий положил сверток с младенцем перед ними на кофейныйстолик, и старуха, набросившись на малыша, сразу схватила его и прижала к себе.Словно коршун, нашедший добычу, она посмотрела на супруга, ища в немподтверждения какого – то своего вопроса…

И глава рода не стал медлить.

Он выудил из внутреннего кармана пальто стянутую краснойлентой и печатью бумагу, протянул Аркадию и заметил:

— Договор есть закон длядельца. Имение и магазины твои. Но только на южной стороне.

С благоговением раскрыв бумагу и прочитав ее, Аркадий вдругупал на колени перед отцом и поцеловал перстень на его правой руке. Но старикбыстро отдернул ладонь, протер кольцо платком и натянул поверх перчатку.

— Живи с кем хочешь, хотьгарем себе заведи. Да только учти: в жизни Николая не смей появляться.

— Николая? — удивилсяАркадий, подняв глаза на отца.

— Да. Не позволю я, чтобывнука звали вашими басурманскими кличками. Наш он! Николай Степаныч Павлов!

— Степанович?! Побойсябога, отец! — вырвалось у Аркадия.

— А ты что же, паршивец,думал, что дите свое отдашь, а отцом ему будешь? — Павлов схватив сына заволосы и поднял с колен. — Да не бывать тому никогда! Упустил я тебя, Аркашка,ох упустил… да все мать твоя, треклятая, все боялась тебя бить да воспитывать…тряслась над тобой, как над святыми мощами… А вот оно что выросло! Паршивец!

Он отбросил Аркадия к камину, и после этого удалился ссупругой во тьму коридора, а Феликс, увидев перед глазами вновь вращающиеся соскоростью света события, рухнул на что – то теплое и мягкое, и ощутил, как кишкивновь выворачиваются прямо в животе и заставляют его съеживаться от боли в позуэмбриона…

—Феликс! Господин Феликс!

—Ай… больно…

—Что стоишь?! Воды срочно неси!

—Помогите его поднять!

—Не надо… не надо… Лида!

И только в этот момент и Киприан, иЛидия посмотрели в лицо доктора и увидели его трезвый взгляд. Драгоновскийсразу же приподнял доктора и придержал под спину, а ассистентка поднесла кгубам Ланского бокал с ледяной водой, за что Феликс готов был расцеловатьдевушку.

Пить хотелось больше всего…

Пока Феликс жадно поглощал воду, Лидиясжала его запястье, слушая пульс. Киприан внимательно следил за лицом доктора,однако, когда вода кончилась и Феликс откашлялся, его взгляд прояснился дотого, что у канцелярского главы возникли новые подозрения насчет дара Ланского.

Но озвучивать он их не стал.

Молча положил Феликса на подушки испросил:

—Кого вы видели? Неужели призрака Павловых?

—А что, тут и они есть? — уточнил Феликс, сам удивившись, насколько ему легкоговорить.

—Ходили разные слухи, что после пожара тут нашли тело сына Павлова… маленькогоНиколая, которого почему – то после родов забрали родители Аркадия Степановича,— отчеканил Киприан. — Неужто не врали?

—Ничуть. Есть чай?

—Чай?! — изумился Киприан, невольно тронув лоб Феликса. — Вы что? Вам лучше?

—Да, — Феликс сел в кровати и, упершись спиной в подушки, потер двумя пальцамипереносицу. — У меня есть, что вам рассказать. Причем, история крайненеприятная.

—Ну, собственно, с другими вы к нам не приходили.

Лидия лишь вздохнула и, достав изсвоего чемодана небольшой пакетик с чаем, который прихватила из Столицы, быстроподогрела воду в обычном черпаке в зеве камина и наполнила кипящей водойфарфоровый чайник, который отыскала вместе с Киприаном вечером в гостиной напервом этаже. Чай получился не такой уж и плохой, так как даже Драгоновскийпохвалил ум ения Лидии сотворить из непристойности роскошь.

—Полевые условия приучили вторить чудеса, — усмехнулась девушка, услышавкомплимент. — Господин Феликс, вам с лимоном?

—Да. Давление же повысилось, верно?

—Когда вас принес господин Драгоновский, у вас был пульс больше ста двадцати, —сказала Лидия, положив дольку лимона в чашку Феликса, а также поставила ему наприкроватную тумбу блюдце с нарезкой. — Но в любом случае, в этот раз вы быстростабилизировались. Даже пульс у вас за минут десять выровнялся.

—Тело привыкает в перегрузкам, — вырвалось тихо у Киприана. — Поздравляю,доктор, скоро вы совсем легко будете входить в контакт с призраками.

—Какое счастье, — прорычал Феликс, отпив кислого чая.

Не тратя время на пререкания, Ласнкойнаскоро пересказал все, что увидел, и каждый раз при новых поворотах сюжетавидения лицо Киприана меняло выражение: то удивление, то ужас, то испуг, тоискренняя заинтересованность.

Однако под конец рассказа Феликса налице канцелярского главы была лишь озадаченность.

Сидя в кресле около кровати Феликса,Киприан подпер рукой голову и, поставив чашку себе на ногу так, чтобы фарфор несоскользнул на паркет, Драгоновский стал тихо мешать в чашке остатки сахара иуже после того, как Ланской окончил рассказ, подытожил:

—Значит, слухи оказались правдой в полной мере.

—Какие именно? — уточнила Лидия, которая так увлеклась историей, что забыла очае и он остыл, отдав тепло лишь рукам Ильинской.

—Мара мне как – то рассказывала, что нашла свидетелей, мол, якобы этот особнякгорел трижды, — Киприан начал загибать тонкие бледные пальцы, — Первый — сразупосле рождения первенца Аркадия. Второй — когда он сильно избил Дилару и желалскрыть побои пожаром и ожогами жены. А третий… Когда сама Дилара, в порывебезумства, сожгла заживо мужа в спальне.

—Господи, — выдохнула Лидия.

—В пожаре чуть не погиб второй сын Павловых, Алексей. После этого мальчишку забралидедушка и бабушка.

—А Аркадий? — уточнил Феликс.

—Сгорел. Его хоронил в закрытом гробу, это я помню, — Киприан отпил еще чая. — Былановостная заметка в «Вечернем Дельбурге». Я тогда еще осудил жену его… но есливерить вашему рассказу…

—Смотреть всегда нужно с трех граней вопроса, — вдруг протянул Феликс, вспомнивлекцию по философии в медицинском корпусе. — Для чего? Как? И почему… Гдесейчас Дилара? — уточнил доктор, посмотрев на Драгоновского.

—Никто не знает… Я просил ради интереса Мару узнать информацию. Но даже ей сиене удалось.

—Дилара что, испарилась? После такого – то скандала? — удивился Ланской.

—Опять же… есть факт: Павловы замяли все дела. Не желали позора. И поофициальной версии Дилара уехала в их отдаленное имение на севере, гдевоссоединилась с сыновьями.

—Откуда она вообще тут взялась? — удивилась Лидия. — Восток нас не почитает. Иих дамы не особо тянутся в нашу часть. Как Дилара оказалась в доме Павловых?

—На сей вопрос, возможно, узнает ответ доктор Ланской, но точно не мы, — смеланхолией протянул Киприан. — Но что же, время скоро будет позднее, а мы необсудили детали завтрашней вылазки на фабрику.

—Может, отложим? — робко спросила Лидия.

—Мисс Лидия, вы можете остаться дома. Ваш организм пока не окреп, вы правы.

Но на это Ильинская лишь зло фыркнула изамолчала, закинув ногу на ногу.

И Феликс еле улыбнулся. Чтобы Лидияпропустила хоть что – то, куда бы влез ее начальник, да никогда в жизни. На тоЛанской и звал ее «ассистенткой», а не слугой.

—Предлагаю все отложить до утра, — поддержал Феликс, посмотрев на Киприана. —Право слово, господин Драгоновский, все готово. Нам останется лишь переодетьсяи тронуться в путь.

—По факту, конечно, да, но…

Феликс посмотрел специальным взглядомна Киприана, и только тогда канцелярский глава понял, зачем Ланской потакаетассистентке. А резкий кашель Лидии, который насторожил доктора и на который онсразу же встал и приблизился к Ильинской, заставил Драгоновского замолчать,встать и направиться к выходу.

—Что же, господа, тогда до завтрашнего утра. Мара все равно задерживается,сегодня прислала телеграмму. Опять поезда на Южном вокзале стали опаздывать.

—С чего бы, интересно, — протянул Феликс, развернув к себе лицо Лидии.

—Бог их знает… отошлю запрос, конечно, в Министерство железных дорог, но, чую,без проверки я буду послан за три версты.

—То есть домой? — съязвил доктор, усмехнувшись.

На эту шпильку Киприан никак неотреагировал. Лишь коротко послал Феликсу посылающий жест и скрылся за дверьюгостиной, а после и Лидия, и Ланской услышали шаги Драгоновского в коридоре.

—Ну говори, пила холодное? — уточнил Феликс, беря чайную ложку и нажимая накончик языка Лидии. — Горло все красное. Сопли есть?

—Немного, — девушка прижала руку к рту, чтобы прокашляться.

—Что – то взяла с собой?

—Да. Все лекарства. Думала, вас прихватит от мороза.

—Учитывая, что я вырос на севере, — многозначительно заметил Феликс, разводя в ещетеплой воде отвары от кашля, — меня вряд ли чем – то можно убить. А уж мой дар —это как броня от всего.

—Ничего мне говорите о вашем даре, — вдруг вырвалось у Лидии со злобой. — Вы имприкрываетесь, но когда – нибудь фортуна вас покинет.

—А коли она меня оставит, так и волноваться не будет иметь никакого смысла, —произнес спокойно Феликс, протянув Лидии отвар. — Давай, постарайся сразу всевыпить. И иди спать. Однозначно, сегодня ты свой лимит исчерпала.

—А вы?

—А я в душ и тоже буду отдыхать, — он демонстративно надел свой халат и взялполотенце из чемодана. — Я же так понимаю, мыло и гель ты взяла с собой?

—Конечно. В моем чемодане справа в пергаментном пакете. Найдете?

—На аромат пойду.

Лидия усмехнулась и, пока Феликс боролсяс бечевкой, которой девушка перетянула пакет с мылом и туалетнымипринадлежностями, выпила успокаивающий отвар до последней капли. Он оказался сладкими разогревающим: в груди растекся жар, который почти сразу прекратил кашельдевушки.

Феликс быстро принял душ, умылся и,почистив зубы, осмотрел себя в зеркале. После чего принял решение побриться. Щетинау него отрастала очень медленно, но порой показывалась в самые неудобныемоменты. В Троелунье еще не изобрели электробритв и пластиковых станков, апотому пришлось по – старинке: лезвие бритвы с древком, пена, лосьон и маслодля кожи, чтобы не покрыться прыщами и ранками.

—Вы прямо на бал собираетесь, — заметила Лидия, уже лежа в кровати и читаяочередной роман, прихваченный из Столичной книжной лавки.

—Только там меня и не хватает, — Феликс утер подбородок и шею полотенцем, оставилего на стуле около теплой батареи и улегся снова к себе на кровать.

Еще пару минут они смогли поговорить овсяких мелочах, обсудить свое взаимодействие на завтрашнем спектакле внутрифабрики, после чего мирно уснули. Феликс даже не заметил, как задремал, усталорастянувшись под пуховым одеялом, и не услышал, как Лидия, встав спустяпятнадцать минут, погасила на прикроватной тумбе доктора лампу.

Глава 7

Ночью ему не спалось.

То метель начинала выть слишком громко,то наоборот — казалось, будто сама комната замерла в вакууме: ни звуков, нидвижения. Феликсу даже чудилось, что узор от деревьев, проецировавшийся настены, застыл, словно нарисованная неумелым художником клякса.

Феликс долго ворочался. Сначаланеактивно, задерживаясь подолгу то на левом, то на правом боку, потом и вовсе —перевернулся на спину и стал смотреть на мечущиеся по белому потолку тонкиетени от ветвей. Сквозь щели ставень сильно дуло, поэтому доктору пришлосьположить на подоконник декоративный плед, коим устилалась кровать днем.

Но даже после того, как тепло от огнякамина победило холод, Феликс все равно продолжал лежать на правом боку и, потираялевое, сшитое, плечо, смотреть во тьму.

В полумраке из – за проникающего вкомнату света уличного фонаря выделялось белое покрывало, под которым уснулаЛидия. Вымотавшаяся, уставшая, измученная переживаниями и беготней, Ильинскаямирно спала и, как казалось Феликсу, видела счастливые сны о прошлой жизни.

Даже во сне Лидия все еще оставаласьприверженкой дворянского стиля: белоснежная сорочка с рукавами – фонариками,полностью закрытая, убранные в специальную прическу волосы, нанесенный крем «отморщин», над которым Ланской часто смеялся, а также не снимаемая Ильинскойзолотая цепочка на правом запястье.

Это был подарок матери. Прощальный. Какутверждала сама Лида: это было все, что смогла ей отдать матушка прежде, чемспрятать дочь в тайной комнате особняка, и прежде, чем ее с мужем заковали вкандалы и повели в пыточные Дворца.

Феликс привстал на кровати и, осторожносвесив ноги на пол, потянулся за своим халатом. Набросив шелк на пижамныйкостюм, доктор завязал узел пояса и, передвигаясь так бесшумно, как толькопозволяли старые скрипучие половицы, двинулся в сторону кровати Лидии.

Она ничего не услышала и непочувствовала.

Феликс привык еще со Швейцарии, что уЛиды достаточно крепкий сон. Но именно такой позволял ей порой увидеть будущее,предостеречь или уберечь от необдуманных поступков.

Ланской остановился в паре сантиметровот постели девушки, посмотрел на тлеющие в камине дрова, после чего обернулся кокну. Мело довольно – таки сильно, крупные хлопья бились о стекло, справадоносился треск дров, а где – то в коридоре слышались шаги: видимо, Киприанутакже не спалось в такую прекрасную ночь…

Не вовремя Феликс заметил, что Лидиявыпростала руки из – под одеяла во сне, однако ее сознание, в отличие оторганизма, пребывало даже не в этом измерении, а потому еще не до концаосознало, что терморегуляция уже начала подавать сигналы мозгу.

Увидев гусиную кожу и слегкапобледневшие пальцы девушки, Феликс аккуратно, словно прикасался к хрусталю,подтянул одеяло — и покрыл им руки Лидии.

Девушка тут же отреагировала: что – топромычала во сне, но не очнулась. Лишь перевернулась на левый бок и сжалась пододеялом.

Феликс же, набросив поверх одеяла пледи докинув в камин дров, покинул комнату, дабы прогуляться по особняку, но насвою беду почти лоб в лоб столкнулся в коридоре с бродящим в полумраке скеросиновой лампой Киприаном.

—А вам чего не спится? — шепотом уточнил Драгоновский.

—«Ночь темна, ветер в улице дует широкой…Тускло светит фонарь, снег мешает идти…Яустал, а до дому еще так далеко...» [1]

Киприан обомлел, несколько секунд молчастоял и хлопал ресницами, которые в темноте казались еще длиннее и, как будтобы, насыщеннее от наложенной краски, однако потом, осмелившись, канцелярскийглава подошел, тихо принюхался и удивился еще больше.

—Да нет, вроде не пьяны…

—А вы считаете, что я способен цитировать классиков только в пьяном бреду? —усмехнулся Феликс.

—Да я в целом не считал, что вы…

—Что – то знаю?

На это Киприан промолчал.

Вместо этого он кивнул в сторону, темсамым приглашая Феликса к себе в комнату.

И Ланской, сам не зная зачем,согласился.

Комната Драгоновского оказалась намногоменьше, чем его и Лидии, но и того хватило Феликсу и Киприану, чтобы усестьсяза круглый дубовый стол, откупорить привезенную канцелярским главой бутылкуконьяка и выпотрошить казенный сервант с хрустальными рюмками.

Феликс почти не пил, и даже не потому,что знал о циррозе печени во всей красе, а лишь затем, чтобы не попадаться вловушки. Когда Лидии не было рядом, он мог полагаться лишь на свой разум,однако в обществе Киприана, несмотря даже на тайны Драгоновского, Феликсу былотак же спокойно, как и рядом с Ильинской.

Необъяснимым образом он ощущал некиевибрации и тепло, которые исходили от «безопасных» людей.

—За что пьем? — шепотом уточнил Феликс, смотря на свет керосиновой лампы сквозьжидкость в рюмке.

—За окончание дел и мой отпуск.

—Ну это повод, да…

—Ну и за вас, доктор, — вдруг сказал Киприан с какой – то искренностью.

—Не понял…

—Знаете, порой, я проклинаю тот день, когда Король запросил помощи у вашегографа, — Киприан с меланхолией посмотрел на бутылку, — ибо с вашим приходом вТроелунье произошли перемены, до которых бы нам всем было так же далеко, как донаших лун пешком.

—«Все изменения, даже самые долгожданные, имеют свою меланхолию; ведь то, что мыоставляем позади, — это часть нас самих».