Доктор Ланской: Тайна Кондитерской фабрики Елисеевых. Часть 2

Глава 6

— Господин Павлов, пора вставать… Господин Павлов!

— Аркаша, ну сколько можно спать?!

Феликс сначала поморщился, так как звук голосов раздражал его барабанные перепонки. Доктор перевернулся на другой бок, потер рефлекторно нос — и вдруг широко раскрыл глаза.

Он подскочил на кровати, посмотрел вокруг и чуть не заорал…

Не его тело, не его лицо, не его комната, а вокруг — чужие люди, которые смотрели на него с некоторым беспокойством. И Ланской понял: как и в случае с Горским, он просто переместился в прошлое и вновь оказался заперт в теле чужого человека.

Только кто на сей раз?

— Аркаша, ну ты чего? Совсем, что ли, плохо было ночью?

К нему на огромную кровать присела девушка с черными прямыми волосами, заплетенными в длинную косу, яркими карими глазами, которые на свету отдавали коньячным оттенком, а также слегка смуглой кожей, что дало Феликсу основания предположить о южном происхождении красавицы.

В дверях продолжал стоять и ждать старый дворецкий, а вскоре появилась и пожилая женщина в черном платье с белым воротником. Увидев двоих в комнате, ее добродушное и милое лицо перекосилось от неприязни, а в голосе появились скрипучие интонации:

— А ну – ка, Дилара, вон пошла. Иш че удумала: с утра да к молодому господину!

И только сейчас Феликс, присмотревшись к незнакомке, увидел в ней что – то восточное. Некую арабскую красоту, лисий коварный взгляд и длинные ресницы, какими славились обольстительницы востока. Дилара с безразличием посмотрела на старуху, после чего встала и, сделав книксен, отошла от кровати.

Старуха же наоборот — приблизилась и посмотрела на Феликса как бог на грешника. Ее осуждающий взгляд, полный ярости, пронзил доктора в самое сердце, однако более телом он не контролировал, поэтому не смог придать ладонь к горячей груди.

Некто встал и, спустив ноги на ледяной пол, обошел старую женщину и приблизился к стоявшей в стороне Диларе.

Девушка победно взглянула на старуху и вдруг заявила:

— Не отнять вам, валиде, моего Аркашу. Любит он меня.

— Хватит меня так звать, турецкое ты отродье, — вдруг рыкнула старуха, положив руку на грядушку кровати и со злобой посмотрев на невестку. — Никакая я тебе не валиде! А Анна Семеновна! Выучи сие наконец!

— Как прикажете, валиде Анна Семеновна…

— Хватит! — старуха перешла на крик и указал пальцем на девушку, — Сынок, ну скажи ты ей! Ты же знаешь их это басурманский язык! Так и вталдычь ей это уже наконец!

— Мама, прошу вас…

Хотя Феликс почувствовал, как его губы двигаются, он осознавал, что не контролирует ни поток мыслей юноши, ни его эмоции. Он вновь является ли обычным наблюдателем. Однако Ланскому и такой роли было достаточно, чтобы ощущать каждой клеточкой напряжение в комнате.

Анна Семёновна подошла ближе, посмотрела со злобой на девушку, а после тихо заявила сыну:

— Раз ты сделал выбор, тогда… ноги моей не будет в этом доме.

— Валиде, что вы! — вырвалось наигранно у Дилары.

— Замолчи! Пока я говорю, ты молчать обязана! — вдруг разразилась криком старуха. — Или твои родители не обучили тебя этикету? Али в вашей восточной стране ты…

— Прекратите обе!

Голос у Аркадия был достаточно мягким, как и его внешность.

Феликс увидел ее в отражении дверцы стоявшего рядом шкафа. Светлые волнистые волосы до плеч, острые черты лица, присущий аристократам высокий лоб и широкие голубые глаза. Он чем – то был похож на свою матушку, однако, как думал доктор, именно форму носа и разрез глаз взял от отца.

Телом Аркадий был тощий, однако его талия была настолько узкой, что даже не обросшие мускулатурой плечи и руки создавали иллюзия силы и защиты в образе молодого человека.

На пальцах Аркадия покоились драгоценные перстни, один из которых был обручальным, в левом ухе сверкала элегантная серьга в виде полумесяца на цепочке, а на шее блестела золотая цепочка с крестиком.

А вокруг… Феликс чуть не ахнул, когда увидел вокруг себя настоящие турецкие покои: все в росписи красок, красное и золотое, со стоявшими на тумбах лампами и вазами с фруктами. На подоконнике покоилась золотая курильница, на каминной полке горели палочки с благовониями, а во всей комнате витал аромат жженного воска, муската и амбры.

— Матушка, я вас люблю и уважаю, — Аркадий взял под руку Дилару, и девушка коварно улыбнулась, посмотрев на свекровь, — но вы правы: выбор я сделал. И не стоит меня пытаться переубеждать. Дилара скоро перекреститься, будет христианкой, и подарит вам внука.

— Что? — у старушки широко распахнулись глаза от испуга. — Ты что же… чужеземка… понесла, что ли, уже?!

Дилара лишь положила руку на плоский живот и с победной улыбкой промурлыкала:

— На все воля бога… и вашего, и нашего. Он даровал мне право родить Аркадию шехзаде…

— Кого?! — завизжала старуха.

— Наследника, первенца, — перевел быстро Аркадий. — Матушка, все хорошо. Вы же просили скорее внуков. Ну так вот, Дилара готова подарить мне хоть пятерых.

— Да кровь же… кровь испортится… не наша она…

— Наша, — Аркадий обнял жену и провел рукой по ее темным волосам. — А скоро совсем будет нашей… Да, Даша?

— Как прикажете, мой повелитель…

Феликс уже пожелал отвернуться, но не смог. Он закрыл глаза, дабы не видеть сего ужаса елейной жизни Павловых, но стоило ему вновь открыть их, как перед ним уже была другая картина.

Та же комната, только в вечерних сумерках, вокруг горят свечи и керосиновые лампы, повсюду суетятся доктора и повитухи, а Дилара тяжело дышит и пытается вытужить младенца.

На сей раз Феликс оказался сторонним наблюдателем, и увидел Аркадия со стороны.

И если в отражении он показался Ланскому просто слабым и тихим человеком, то в игре света и тени, в коварных всполохах вечерних сумерек за окном, а также из – за дыма и белых клубов от горящего ладана в курильнице, лицо Аркадия приобрело дьявольский окрас.

Его хищный взгляд смотрел на мучающуюся супругу как на обычную машину, которая вот – вот должна была дать результат. И сколько бы Дилара не тянула руки к мужу, сколько бы ни молила о помощи и сколько бы не кричала в пустоту на восточном языке, ее никто не слышал.

Даже врачи требовали от нее лишь тужиться и дышать, но никак не пытались как – то успокоить роженицу.

От этого зрелища Феликса замутило, но он сдержался, понимая, что должен досмотреть. Как призрак вновь показал ему то, что случилось еще до его рождения, доктор так и не понял, хотя в деле Разуминина уже столкнулся с этим, однако относился к таким интимным воспоминаниям с уважением.

Значит, неупокоенная душа ему настолько доверилась, что решила рассказать историю с самого начала. А как знал Феликс от Лидии, которая много читала о некромантии и духах, у блуждающих призраков, если и сохранились воспоминания, то они напрямую связаны с их проблемами…

Долгожданный крик матери переглушил ор младенца, которого подняли наконец – то повитухи, быстро обтерли, положили в простыни и протянули Аркадию. И парень, протянув к младенцу руку, вдруг уточнил:

— Мальчик?

— Мальчик, батюшка, мальчик…

И после этого Павлов сразу взял в руки младенца, прижал к себе — и удалился из комнаты, оставив ослабшую и уставшую супругу на докторов.

И Феликс, убедившись, что Дилара в порядке и будет жить, направился следом за Аркадием. И был искренне удивлен, когда увидел в соседнем помещении сидевших на диване Павловых. Анна Семеновна в компании солидного мужчины, который выглядел моложе своей супруги, однако разменял явно пятый десяток, так как и в его бороде, и в волосах проклюнулась седина, а лицо исполосовали морщины.

Аркадий положил сверток с младенцем перед ними на кофейный столик, и старуха, набросившись на малыша, сразу схватила его и прижала к себе. Словно коршун, нашедший добычу, она посмотрела на супруга, ища в нем подтверждения какого – то своего вопроса…

И глава рода не стал медлить.

Он выудил из внутреннего кармана пальто стянутую красной лентой и печатью бумагу, протянул Аркадию и заметил:

— Договор есть закон для дельца. Имение и магазины твои. Но только на южной стороне.

С благоговением раскрыв бумагу и прочитав ее, Аркадий вдруг упал на колени перед отцом и поцеловал перстень на его правой руке. Но старик быстро отдернул ладонь, протер кольцо платком и натянул поверх перчатку.

— Живи с кем хочешь, хоть гарем себе заведи. Да только учти: в жизни Николая не смей появляться.

— Николая? — удивился Аркадий, подняв глаза на отца.

— Да. Не позволю я, чтобы внука звали вашими басурманскими кличками. Наш он! Николай Степаныч Павлов!

— Степанович?! Побойся бога, отец! — вырвалось у Аркадия.

— А ты что же, паршивец, думал, что дите свое отдашь, а отцом ему будешь? — Павлов схватив сына за волосы и поднял с колен. — Да не бывать тому никогда! Упустил я тебя, Аркашка, ох упустил… да все мать твоя, треклятая, все боялась тебя бить да воспитывать… тряслась над тобой, как над святыми мощами… А вот оно что выросло! Паршивец!

Он отбросил Аркадия к камину, и после этого удалился с супругой во тьму коридора, а Феликс, увидев перед глазами вновь вращающиеся со скоростью света события, рухнул на что – то теплое и мягкое, и ощутил, как кишки вновь выворачиваются прямо в животе и заставляют его съеживаться от боли в позу эмбриона…

— Феликс! Господин Феликс!

— Ай… больно…

— Что стоишь?! Воды срочно неси!

— Помогите его поднять!

— Не надо… не надо… Лида!

И только в этот момент и Киприан, и Лидия посмотрели в лицо доктора и увидели его трезвый взгляд. Драгоновский сразу же приподнял доктора и придержал под спину, а ассистентка поднесла к губам Ланского бокал с ледяной водой, за что Феликс готов был расцеловать девушку.

Пить хотелось больше всего…

Пока Феликс жадно поглощал воду, Лидия сжала его запястье, слушая пульс. Киприан внимательно следил за лицом доктора, однако, когда вода кончилась и Феликс откашлялся, его взгляд прояснился до того, что у канцелярского главы возникли новые подозрения насчет дара Ланского.

Но озвучивать он их не стал.

Молча положил Феликса на подушки и спросил:

— Кого вы видели? Неужели призрака Павловых?

— А что, тут и они есть? — уточнил Феликс, сам удивившись, насколько ему легко говорить.

— Ходили разные слухи, что после пожара тут нашли тело сына Павлова… маленького Николая, которого почему – то после родов забрали родители Аркадия Степановича, — отчеканил Киприан. — Неужто не врали?

— Ничуть. Есть чай?

— Чай?! — изумился Киприан, невольно тронув лоб Феликса. — Вы что? Вам лучше?

— Да, — Феликс сел в кровати и, упершись спиной в подушки, потер двумя пальцами переносицу. — У меня есть, что вам рассказать. Причем, история крайне неприятная.

— Ну, собственно, с другими вы к нам не приходили.

Лидия лишь вздохнула и, достав из своего чемодана небольшой пакетик с чаем, который прихватила из Столицы, быстро подогрела воду в обычном черпаке в зеве камина и наполнила кипящей водой фарфоровый чайник, который отыскала вместе с Киприаном вечером в гостиной на первом этаже. Чай получился не такой уж и плохой, так как даже Драгоновский похвалил ум ения Лидии сотворить из непристойности роскошь.

— Полевые условия приучили вторить чудеса, — усмехнулась девушка, услышав комплимент. — Господин Феликс, вам с лимоном?

— Да. Давление же повысилось, верно?

— Когда вас принес господин Драгоновский, у вас был пульс больше ста двадцати, — сказала Лидия, положив дольку лимона в чашку Феликса, а также поставила ему на прикроватную тумбу блюдце с нарезкой. — Но в любом случае, в этот раз вы быстро стабилизировались. Даже пульс у вас за минут десять выровнялся.

— Тело привыкает в перегрузкам, — вырвалось тихо у Киприана. — Поздравляю, доктор, скоро вы совсем легко будете входить в контакт с призраками.

— Какое счастье, — прорычал Феликс, отпив кислого чая.

Не тратя время на пререкания, Ласнкой наскоро пересказал все, что увидел, и каждый раз при новых поворотах сюжета видения лицо Киприана меняло выражение: то удивление, то ужас, то испуг, то искренняя заинтересованность.

Однако под конец рассказа Феликса на лице канцелярского главы была лишь озадаченность.

Сидя в кресле около кровати Феликса, Киприан подпер рукой голову и, поставив чашку себе на ногу так, чтобы фарфор не соскользнул на паркет, Драгоновский стал тихо мешать в чашке остатки сахара и уже после того, как Ланской окончил рассказ, подытожил:

— Значит, слухи оказались правдой в полной мере.

— Какие именно? — уточнила Лидия, которая так увлеклась историей, что забыла о чае и он остыл, отдав тепло лишь рукам Ильинской.

— Мара мне как – то рассказывала, что нашла свидетелей, мол, якобы этот особняк горел трижды, — Киприан начал загибать тонкие бледные пальцы, — Первый — сразу после рождения первенца Аркадия. Второй — когда он сильно избил Дилару и желал скрыть побои пожаром и ожогами жены. А третий… Когда сама Дилара, в порыве безумства, сожгла заживо мужа в спальне.

— Господи, — выдохнула Лидия.

— В пожаре чуть не погиб второй сын Павловых, Алексей. После этого мальчишку забрали дедушка и бабушка.

— А Аркадий? — уточнил Феликс.

— Сгорел. Его хоронил в закрытом гробу, это я помню, — Киприан отпил еще чая. — Была новостная заметка в «Вечернем Дельбурге». Я тогда еще осудил жену его… но если верить вашему рассказу…

— Смотреть всегда нужно с трех граней вопроса, — вдруг протянул Феликс, вспомнив лекцию по философии в медицинском корпусе. — Для чего? Как? И почему… Где сейчас Дилара? — уточнил доктор, посмотрев на Драгоновского.

— Никто не знает… Я просил ради интереса Мару узнать информацию. Но даже ей сие не удалось.

— Дилара что, испарилась? После такого – то скандала? — удивился Ланской.

— Опять же… есть факт: Павловы замяли все дела. Не желали позора. И по официальной версии Дилара уехала в их отдаленное имение на севере, где воссоединилась с сыновьями.

— Откуда она вообще тут взялась? — удивилась Лидия. — Восток нас не почитает. И их дамы не особо тянутся в нашу часть. Как Дилара оказалась в доме Павловых?

— На сей вопрос, возможно, узнает ответ доктор Ланской, но точно не мы, — с меланхолией протянул Киприан. — Но что же, время скоро будет позднее, а мы не обсудили детали завтрашней вылазки на фабрику.

— Может, отложим? — робко спросила Лидия.

— Мисс Лидия, вы можете остаться дома. Ваш организм пока не окреп, вы правы.

Но на это Ильинская лишь зло фыркнула и замолчала, закинув ногу на ногу.

И Феликс еле улыбнулся. Чтобы Лидия пропустила хоть что – то, куда бы влез ее начальник, да никогда в жизни. На то Ланской и звал ее «ассистенткой», а не слугой.

— Предлагаю все отложить до утра, — поддержал Феликс, посмотрев на Киприана. — Право слово, господин Драгоновский, все готово. Нам останется лишь переодеться и тронуться в путь.

— По факту, конечно, да, но…

Феликс посмотрел специальным взглядом на Киприана, и только тогда канцелярский глава понял, зачем Ланской потакает ассистентке. А резкий кашель Лидии, который насторожил доктора и на который он сразу же встал и приблизился к Ильинской, заставил Драгоновского замолчать, встать и направиться к выходу.

— Что же, господа, тогда до завтрашнего утра. Мара все равно задерживается, сегодня прислала телеграмму. Опять поезда на Южном вокзале стали опаздывать.

— С чего бы, интересно, — протянул Феликс, развернув к себе лицо Лидии.

— Бог их знает… отошлю запрос, конечно, в Министерство железных дорог, но, чую, без проверки я буду послан за три версты.

— То есть домой? — съязвил доктор, усмехнувшись.

На эту шпильку Киприан никак не отреагировал. Лишь коротко послал Феликсу посылающий жест и скрылся за дверью гостиной, а после и Лидия, и Ланской услышали шаги Драгоновского в коридоре.

— Ну говори, пила холодное? — уточнил Феликс, беря чайную ложку и нажимая на кончик языка Лидии. — Горло все красное. Сопли есть?

— Немного, — девушка прижала руку к рту, чтобы прокашляться.

— Что – то взяла с собой?

— Да. Все лекарства. Думала, вас прихватит от мороза.

— Учитывая, что я вырос на севере, — многозначительно заметил Феликс, разводя в еще теплой воде отвары от кашля, — меня вряд ли чем – то можно убить. А уж мой дар — это как броня от всего.

— Ничего мне говорите о вашем даре, — вдруг вырвалось у Лидии со злобой. — Вы им прикрываетесь, но когда – нибудь фортуна вас покинет.

— А коли она меня оставит, так и волноваться не будет иметь никакого смысла, — произнес спокойно Феликс, протянув Лидии отвар. — Давай, постарайся сразу все выпить. И иди спать. Однозначно, сегодня ты свой лимит исчерпала.

— А вы?

— А я в душ и тоже буду отдыхать, — он демонстративно надел свой халат и взял полотенце из чемодана. — Я же так понимаю, мыло и гель ты взяла с собой?

— Конечно. В моем чемодане справа в пергаментном пакете. Найдете?

— На аромат пойду.

Лидия усмехнулась и, пока Феликс боролся с бечевкой, которой девушка перетянула пакет с мылом и туалетными принадлежностями, выпила успокаивающий отвар до последней капли. Он оказался сладким и разогревающим: в груди растекся жар, который почти сразу прекратил кашель девушки.

Феликс быстро принял душ, умылся и, почистив зубы, осмотрел себя в зеркале. После чего принял решение побриться. Щетина у него отрастала очень медленно, но порой показывалась в самые неудобные моменты. В Троелунье еще не изобрели электробритв и пластиковых станков, а потому пришлось по – старинке: лезвие бритвы с древком, пена, лосьон и масло для кожи, чтобы не покрыться прыщами и ранками.

— Вы прямо на бал собираетесь, — заметила Лидия, уже лежа в кровати и читая очередной роман, прихваченный из Столичной книжной лавки.

— Только там меня и не хватает, — Феликс утер подбородок и шею полотенцем, оставил его на стуле около теплой батареи и улегся снова к себе на кровать.

Еще пару минут они смогли поговорить о всяких мелочах, обсудить свое взаимодействие на завтрашнем спектакле внутри фабрики, после чего мирно уснули. Феликс даже не заметил, как задремал, устало растянувшись под пуховым одеялом, и не услышал, как Лидия, встав спустя пятнадцать минут, погасила на прикроватной тумбе доктора лампу.

Глава 7

Ночью ему не спалось.

То метель начинала выть слишком громко, то наоборот — казалось, будто сама комната замерла в вакууме: ни звуков, ни движения. Феликсу даже чудилось, что узор от деревьев, проецировавшийся на стены, застыли, словно нарисованная неумелым художником клякса.

Феликс долго ворочался. Сначала неактивно, задерживаясь подолгу то на левом, то на правом боку, потом и вовсе — перевернулся на спину и стал смотреть на мечущиеся по белому потолку тонкие тени от ветвей. Сквозь щели ставень сильно дуло, поэтому доктору пришлось положить на подоконник декоративный плед, коим устилалась кровать днем.

Но даже после того, как тепло от огня камина победило холод, Феликс все равно продолжал лежать на правом боку и, потирая левое, сшитое, плечо, смотреть во тьму.

В полумраке из – за проникающего в комнату света уличного фонаря выделялось белое покрывало, под которым уснула Лидия. Вымотавшаяся, уставшая, измученная переживаниями и беготней, Ильинская мирно спала и, как казалось Феликсу, видела счастливые сны о прошлой жизни.

Даже во сне Лидия все еще оставалась приверженкой дворянского стиля: белоснежная сорочка с рукавами – фонариками, полностью закрытая, убранные в специальную прическу волосы, нанесенный крем «от морщин», над которым Ланской часто смеялся, а также не снимаемая Ильинской золотая цепочка на правом запястье.

Это был подарок матери. Прощальный. Как утверждала сама Лида: это было все, что смогла ей отдать матушка прежде, чем спрятать дочь в тайной комнате особняка, и прежде, чем ее с мужем заковали в кандалы и повели в пыточные Дворца.

Феликс привстал на кровати и, осторожно свесив ноги на пол, потянулся за своим халатом. Набросив шелк на пижамный костюм, доктор завязал узел пояса и, передвигаясь так бесшумно, как только позволяли старые скрипучие половицы, двинулся в сторону кровати Лидии.

Она ничего не услышала и не почувствовала.

Феликс привык еще со Швейцарии, что у Лиды достаточно крепкий сон. Но именно такой позволял ей порой увидеть будущее, предостеречь или уберечь от необдуманных поступков.

Ланской остановился в паре сантиметров от постели девушки, посмотрел на тлеющие в камине дрова, после чего обернулся к окну. Мело довольно – таки сильно, крупные хлопья бились о стекло, справа доносился треск дров, а где – то в коридоре слышались шаги: видимо, Киприану также не спалось в такую прекрасную ночь…

Не вовремя Феликс заметил, что Лидия выпростала руки из – под одеяла во сне, однако ее сознание, в отличие от организма, пребывало даже не в этом измерении, а потому еще не до конца осознало, что терморегуляция уже начала подавать сигналы мозгу.

Увидев гусиную кожу и слегка побледневшие пальцы девушки, Феликс аккуратно, словно прикасался к хрусталю, подтянул одеяло — и покрыл им руки Лидии.

Девушка тут же отреагировала: что – то промычала во сне, но не очнулась. Лишь перевернулась на левый бок и сжалась под одеялом.

Феликс же, набросив поверх одеяла плед и докинув в камин дров, покинул комнату, дабы прогуляться по особняку, но на свою беду почти лоб в лоб столкнулся в коридоре с бродящим в полумраке с керосиновой лампой Киприаном.

— А вам чего не спится? — шепотом уточнил Драгоновский.

— «Ночь темна, ветер в улице дует широкой…Тускло светит фонарь, снег мешает идти…Я устал, а до дому еще так далеко...» [1]

Киприан обомлел, несколько секунд молча стоял и хлопал ресницами, которые в темноте казались еще длиннее и, как будто бы, насыщеннее от наложенной краски, однако потом, осмелившись, канцелярский глава подошел, тихо принюхался и удивился еще больше.

— Да нет, вроде не пьяны…

— А вы считаете, что я способен цитировать классиков только в пьяном бреду? — усмехнулся Феликс.

— Да я в целом не считал, что вы…

— Что – то знаю?

На это Киприан промолчал.

Вместо этого он кивнул в сторону, тем самым приглашая Феликса к себе в комнату.

И Ланской, сам не зная зачем, согласился.

Комната Драгоновского оказалась намного меньше, чем его и Лидии, но и того хватило Феликсу и Киприану, чтобы усесться за круглый дубовый стол, откупорить привезенную канцелярским главой бутылку коньяка и выпотрошить казенный сервант с хрустальными рюмками.

Феликс почти не пил, и даже не потому, что знал о циррозе печени во всей красе, а лишь затем, чтобы не попадаться в ловушки. Когда Лидии не было рядом, он мог полагаться лишь на свой разум, однако в обществе Киприана, несмотря даже на тайны Драгоновского, Феликсу было так же спокойно, как и рядом с Ильинской.