Доктор Ланской: Тайна Кондитерской фабрики Елисеевых. Часть 2

Необъяснимым образом он ощущал некие вибрации и тепло, которые исходили от «безопасных» людей.

— За что пьем? — шепотом уточнил Феликс, смотря на свет керосиновой лампы сквозь жидкость в рюмке.

— За окончание дел и мой отпуск.

— Ну это повод, да…

— Ну и за вас, доктор, — вдруг сказал Киприан с какой – то искренностью.

— Не понял…

— Знаете, порой, я проклинаю тот день, когда Король запросил помощи у вашего графа, — Киприан с меланхолией посмотрел на бутылку, — ибо с вашим приходом в Троелунье произошли перемены, до которых бы нам всем было так же далеко, как до наших лун пешком.

— «Все изменения, даже самые долгожданные, имеют свою меланхолию; ведь то, что мы оставляем позади, — это часть нас самих».

— А это еще откуда? — удивился Киприан.

— Фраза Анатоля Франса, это наш французский писатель и критик, — Феликс усмехнулся, сам удивляясь, откуда ему в голову пришли знания из Гамбургского Университета.

— Даже писатели ваши сказали круче, чем наши, — меланхолически заметил Киприан, подняв рюмку. — Ну что же, дай бог, чтобы мы не утопали в унынии и шли вперед.

— До дна.

Они тихо чокнулись — и выпили.

Киприан тут же закашлялся, так как спирт обжег больное горло, которое все еще драло после лихорадки, а Феликс, спокойно просмаковав вкус, поставил рюмку на стол и приложил к носу тыльную сторону ладони. На ней все еще был аромат его одеколона.

— Доктор, можно вопрос? — уточнил вдруг хрипло Драгоновский, уже наливая новую порцию в рюмки.

— Да.

— Как вы поняли, что Константин слеп? И зачем просили у Эдгара фонарик?

Феликс лишь усмехнулся, но тут же поморщился, так как воспоминания выстрела, острой вспышки в плече и его крики в доме Киприана при извлечении пули ударили п сознанию и нервной системе слишком отрезвляюще.

Ланской прижал руку к раненому плечу и, пожалев, что не захватил с собой обезболивающее из комнаты, стиснул зубы, пережидая накатившую волну тянущей боли.

— Когда на площади мы катались по асфальту, я заметил, что Константин почти не моргает, а его глаза странно реагируют на свет. Зрачок, — Феликс взял наполненную рюмку, — он не изменялся. Не сужался и не расширялся. Но тогда я подумал на собственную профдеформацию и паранойю.

— А потом?

— Я попросил фонарик в надежде, что после дуэли я смогу попросить вас об услуге: вы бы подвели ко мне Елисеева и я бы просто посветил ему в глаза. Это было бы подтверждением. Но мне помогли раньше.

Киприан вопросительно изогнул бровь, подперев пальцами голову.

— Луна, — пояснил Феликс, посмотрев в окно на фонарь. — Она вышла из – за туч очень вовремя. И, пока мы не разошлись, я увидел его глаза. Они никак не отреагировали. И я убедился.

Киприан вновь промолчал, лишь взял свою рюмку и повертел в руке. Феликс опустил взгляд на темный паркет, после чего невольно вспомнил слезы Лиды в ту роковую ночь. Он никогда бы не обратил внимание на стенания девушки в других обстоятельствах, однако ее поцелуй до сих пор цвел на щеке горячим пятном.

И Ланской каждый раз ругал себя, когда вспоминал не с осуждением, а с легкой теплотой за грудиной об этом. Но понимал: он и сам тогда проявил слабость и буквально заставил девушку остаться рядом, отчего теперь Ильинская ходила нервная и раздраженная.

Прошлое и так губило девушку, добавляя ей ран в сердце каждый год, а сейчас произошло еще и такой вопиющий случай.

Невольно пальцы Феликса сжались в кулак, и медик опрокинул рюмку в абсолютной тишине и не чокаясь с застывшим в одной позе главой Канцелярии.

Киприан не стал отставать — и выпил спустя полминуты.

Однако ни одному из них очередная доза своеобразного успокоительного не принесла холода в душу. Наоборот — мысли в головах двоих заметались с новой скоростью.

— Для чего к вам приходил Николай Павлов? — уточнил строго Киприан, смотря в пустоту.

— Я не знаю, — пожал плечами Феликс. — Он показал момент начала отношений его родителей и роды матери. Еще там были… дедушка и бабушка… то есть глава рода с супругой. Они забрали новорожденного у Аркадия Павлова.

— Если я верно помню, у сыновей Аркадия разница в возрасте всего три года. Тогда почему старшего забрали сразу, а младшего оставили? — Киприан вновь откупорил бутылку. — Был не нужен? Или же…

— Они о нем могли тупо не знать, — Феликс откинулся на стуле и положил на деревянные толстые подлокотники руки. — Аркадий был не дурак. Он понял, что жить ему с восточной девушкой никто спокойно не даст. И решил «начать сначала».

— Если верить выпискам из банка Дельбурга, где хранили счета Павловы, у Аркадия был большой долг. За собственные магазины в пригороде. А сразу после рождения первенца Степан Павлов, отец Аркадия, внес всю сумму долга и даже добавил сверху сто тысяч.

— Заплатил первенцем за тихую жизнь? — протянул с меланхолией Феликс. — Что ж, тогда могу понять, отчего призрак показал именно это воспоминание.

— Обида?

— Вероятней всего. Кстати, — Феликс придвинул свою рюмку к Драгоновскому, чтобы налил и ему, — мы же должны были ехать в Огарев. Так какого черта, Киприан Кириллович, мы застряли под Пирогово?

— Все просто: иного варианта просто не было, — Киприан полнил рюмку и отодвинул ее обратно к доктору. — Под Огаревом действительно есть лагерь, только там уже закрыта смена. И следующая только в марте.

— Но вам же пришло письмо…

— Это был официальный предлог, — сурово сказал Драгоновский. — Мара давно откопала информацию, что именно на фабрике под Пирогово происходит что – то странное в плане технологии производства сладостей. Мои люди проверили: дети и правда ели шоколадки именно с этой фабрики, — Киприан стукнул пальцем по стулу, делая тем самым акцент на своих словах. — Учитывая, что в Парламенте, Совете и даже в Канцелярии явно завелась крыса, я не мог позволить, чтобы о нашем приезде сюда узнали.

— Вы настолько не уверены в тех, с кем работаете?

— Я им никогда и не верил, — Киприан посмотрел на доктора, — и не буду. Учитывая, что и Люстер стал интересоваться вами, значит, они что – то готовят. И в данном случае, дабы сместить или хотя бы отстранить меня от работы, им нужен повод. Если бы хоть одна живая душа, кроме вас, узнала, куда мы едем на самом деле, Елисеевы уже бы устроили подставу. Они бы убрались, выставили охрану и наняли бы лучших юристов, чтобы мы не зашли куда нудно. Поэтому я и попросил ее Величество об одолжении. В знак нашей старой дружбы.

— Неужели, вы им так сильно чем – то помешали? Точнее, нет… не так… Неужели вы не в состоянии их обыграть? — Феликс слегка склонил голову вправо, — Господин Драгоновский, самый великий интриган Столицы, ее тень и оружие Короля во всех вопросах, испугался?

И в этот момент Феликса пронзил ледяной взгляд золотых глаз.

Драгоновский никогда так еще не смотрел: в янтарных радужках плескалась ярость, смешанная с желанием отомстить. Все тело канцелярского главы напрягалось до предела, на шее вздулись вены, а на руках проступили синие веточки. Грудь Киприана начала вздыматься чаще из – за усилившегося кровотока, которому нужен был воздух, а голос дрогнул, когда парень заговорил:

— Я не испугался. Мой страх растворился в тот день, когда на меня надели венец Канцелярии. — Он быстро опрокинул рюмку и сразу взял бутылку. — Я плету интриги, вы правы. Ибо это самый мерзкий, но эффективный и безопасный метод. Если, конечно, расставить ловушки верно. Я оружие Короля? Увольте, — он усмехнулся, но это было похоже больше на отчаянную ухмылку смертника. — Я подчинен присяге и тому, кто ее мне дал. Моя жизнь — это ложь, вакуум, созданный вокруг меня министерствами и чиновниками. Для каждого я разный… с кем – то вместе пьем, с кем – то — посещаем игорные дома, а для кого – то я — щенок, вырвавшийся во власть благодаря отцу… — его ресницы дрогнули, словно на щеки вот – вот должны были потечь слезы, — Но есть категория людей, за которых я несу ответственность. И которых должен защищать.

— Вы о…

— О вас, о мисс Лидии, о Саранте, о своих подчиненных, — Киприан откинулся на стуле и посмотрел в потолок. — Я редко с кем – то говорю по душам. Да бог мой, ни с кем и никогда не говорил.

— А чем же отличился я, что вы осмелились оказать мне столь высокое доверие?

Киприан несколько секунд молчал, потом взял рюмку и, выпив, прокашлялся. Он продолжал смотреть в пустоту, избегая прямого контакта глаза в глаза с Феликсом, и доктор понимал причину: должно было случиться что – то феерическое, чтобы Драгоновский начал откровенничать.

Поэтому не торопил и не давил, играя роль слушателя. Порой, такая позиция давала куда больше результатов, чем позиция вопрошающего.

— Я хорошо считываю людей, — наконец – то разорвал молчание канцелярский глава. — Я могу сказать сразу, при первой встрече или увидев фото, опасный передо мной человек или… добрый… Ваша маска, доктор Ланской, долго была для меня завесой тайны. Вы хорошо себя контролируете и прекрасно играете роль циника. Но оступаетесь каждый раз, когда рядом с вами Ильинская.

И тут уже сердце Феликса пропустило удар.

— Я знаю, что было между вами в прошлом. Я знаю, что она пережила, ибо лично вел ее дело, — вдруг сказал Киприан и посмотрел в удивленное лицо доктора с ухмылкой. — Или вы что, думали, я позволил бы ей, как постороннему лицу, все это время вас сопровождать?

— Договоренности с Маркусом.

— Они условны. Мы знакомы лишь с войны. Нет, не подумайте, я прекрасно к нему отношусь. Новый глава клана Шефнер достаточно амбициозен, неравнодушен и даже трудолюбив. Но ему не хватает хватки. А она нарабатывается лишь с годами жизни, — очередную рюмку Киприан опрокинул как выпил бы бокал воды. — До последнего я думал, что Король и граф Шефнер в вас ошиблись и просто так даровали жизнь преступнику и его служанке…

— Ассистентке.

— Я договорю, — строго заметил Драгоновский. — Мягкость сгубила не одного главу рода. И в Троелунье это хорошо видно. И честно… первой моей мыслью, когда вы прибыли, было вас просто схватить и закрыть, выбив из вас в допросной все признания. Но потом…

— Что вас остановило? — твердо спросил Феликс. — Какое событие пошатнуло вас, господин Драгоновский? Мне просто интересно, какая моя «мягкость» помогла избежать эшафота.

— Эдгар передал мне дело из госпиталя, где вы оперировали мальчика, — начал Киприан. — Вы сделали это не за деньги, а из своих убеждений. Далее, зная, что вам будет плохо, вы отогнали смерть от ребят в госпитале в Дельбурге. Потом помогали мне все расследование: сами пробовали вступить в контакт с умершими, не зная правил, сами сбежали из дома Шелоховой, дабы потом помочь нам, а до этого сами вступили в перепалку с охраной старухи, получив травму. Но пиком, лично для меня, был момент, когда мы расследовали дело Разуминина… я не буду перечислять все. Но скажу так: вы сильно пошатнули мои убеждения на ваш счет.

— Я лишь делал все, что предписывает мне клятва Гиппократа.

— Но она не предписывает вам допрашивать, сходить в контакт с умершими в ущерб себе, а также не заставляет вас сейчас быть со мной тут.

Киприан повернулся наконец – то к Феликсу и, скрестив руки на столешнице, оперся на них и подался вперед.

— Скажите, доктор Ланской, откуда столько альтруизма? Перед вами человек, который готов был вас отправить на тот свет десять лет назад. Но вы согласились ему помочь. И не испытываете ко мне ненависти. Я это чувствую. Но почему?

И тут Феликс окончательно потерялся в своих мыслях.

А ведь правда: он не испытывал к Киприану и толики ненависти. Иногда Драгоновский его раздражал, порой смешил, а в некоторых ситуациях — подсказывал и направлял. Феликс просто не мог пылать к канцелярскому главе негативными чувствами.

Десять лет назад, в катакомбах Канцелярии, где его допрашивали и пытали, он думал только об одном: о смерти. Он хотел, чтобы боль прекратилась, чтобы увидеть небо и солнце, чтобы хотя бы на день вернутся в замок Шефнеров и начать сначала… Но ни разу не думал о том человеке, который подписал ему билет в пыточные.

— Я был виновен, — выдавил тихо Феликс, смотря в глаза Киприана, дабы тот считывал его искренность. — И понес наказание. Вы подписали все согласно закону. Я вас не ненавидел лишь потому, что толком и не знал. Тяжело что – то чувствовать к человеку, которого видел издалека и пару раз в жизни. Вы были для меня тенью. Отдаленным королем, который управляет тенями Столицы. Палач, который истязал меня в камере, казался мне вашим личным слугой, которого вы послали привести приговор в исполнение. Я не воспринимал вас как человека. Вы были для меня призраком, восседающим на троне. Согласитесь, тяжело ненавидеть того, кого ты даже не видел…

— Доктор Ланской…

— Я осознавал, что натворил. Но в тот момент я был в отчаянии: не справившись с задачей, я потерял все: статус, позиции, знакомых, любимую… В тот момент смерть казалась мне избавлением, а не вашим справедливым наказанием. Нет… за свое предательство Столицы я понес куда более тяжелую кару… у меня отняли Жизель. Безвозвратно. С этого момента… моя жизнь… остановилась.

— В каком смысле?

Феликс отвел взгляд, скосив глаза на стоявшую полной рюмку, но не стал к ней прикасаться.

— Я словно стал куклой… одной из тех, что чуть не погубили Троелунье десять лет назад. Я остался жив. Маркус переправил мое израненное, почти мертвое, тело на Землю, в свой замок. Он выходил меня сам, излечил и приказал служить. Я знал: один неосторожный шаг — и мое сердце остановится, когда его просто разрежет клинок Маркуса, вонзенный мне в грудь. — Феликс глубоко вздохнул. — Я заново учился жить. Восстановить меня восстановили, а вот наполнить чем – то новым — не додумались.

— Поэтому Лидия стала вашей ассистенткой? — вдруг спросил тихо Киприан.

— Отчасти, — кивнул Феликс. — Вам некому довериться в Канцелярии и дома, поэтому вы изливаете душу мне. А у меня осталась лишь Лида… как отголосок того, что уже не вернется.

— Она похожа на Жизель?

— Нисколько, — легко ответил Феликс, и потер подбородок. — Они разные. Как ночь и день. Да и глупо сравнивать мертвых с живыми. Жизель уже далеко, а Лида тут, со мной… а я, при всей своей спеси, привык держаться за земную жизнь, нежели думать о вечном.

— Но вы… когда предавали…

— Я держался за идею помочь Жизель… но, когда я нашел ее мертвое тело, а потом не увидел ее призрак, не явившийся мне даже во снах за десять лет, я понял одну вещь.

— И какую же?

— Пока я стремился к нереальному, вокруг меня произошло все возможное. Поэтому, когда Лида попросила меня о помощи, я не отказал. Она была рядом на войне, и после тоже… оказалась рядом. Я не могу ее отпустить, — Феликс откинулся на стуле и посмотрел во тьму, — но и забрать с собой дальше не имею права.

— Почему?

— Не хочу убить и ее, как погубил Жизель.

И вдруг Киприан увидел, как заблестели глаза Феликса. Он уже было открыл рот, чтобы вставить колкость в диалог, но прикусил язык. Откровенность на откровенность, честность на правду…

— Я ответил на ваш вопрос? — уточнил Феликс, взяв в руки рюмку.

— Более чем. Благодарю.

— И я вас.

— За что? — искренне удивился Киприан.

— За то, что не подписали десять лет назад мне приговор на виселицу.

Киприан вновь отвел взгляд, выдохнув, а Феликс — выпил, с трудом не закашлявшись. Нервный комок в горле не растворился от алкоголя, а даже помешал жидкости проникнуть в желудок. Доктор приложил руку ко рту, чтобы не плюнуть коньяк на пол, и нашел в себе силы сглотнуть.

Ему хотелось кричать, но он понимал, с кем сидит за столом и как сие будет выглядеть. Тем более, его мужская природа не давала разрешения на показ эмоций. Даже Лидия редко видела его всплески гнева и радости. Для нее он старался всегда был нейтральным.

— Я пойду, — Феликс встал и обошел стол, направившись к двери. — И еще, господин Драгоновский… смените препарат.

У Киприана пробежали мурашки по спине, но он не повернулся к Феликсу, чтобы тот не прочитал по его лицу эмоции.

— Амитал натрия вреден, а также оказывает губительное влияние на психику.

— Как?! — крикнул вдруг Киприан, оборачиваясь к доктору.

Но Феликс, коротко усмехнувшись, глубоко вздохнул и напомнил:

— Ваш палач пичкал меня им две недели. Каждый день. Чтобы я говорил. И вы думаете, я забуду эту горчинку?

— Доктор Ланской…

— Спокойной ночи, господин Драгоновский. Я раскрыл вам все карты. И как видите, я чист. Нечего с меня более взять. Последнее, что было, вы убили сами десять лет назад.

— Доктор Ланской! — вырвалось у Драноновсокго снова с криком, но Феликс приложил палец к губам, кивнув в сторону.

— Прошу вас, тише. Лидия спит. У нее была проблема с давлением утром. Хочу, чтобы она отоспалась.

— Извините… извините меня… ваши пытки были приказом.

— Я знаю, — кивнул доктор со снисходительностью. — Знаю… доброй ночи. Я устал. Позвольте уйти.

— Конечно, отдыхайте. И еще раз извините… за все.

— Наверное, сегодня небо упадет на землю, — задумчиво произнес Феликс, надавив на ручку двери и приоткрывая ее.

— Почему?

— Глава Тайной Канцелярии извинился перед государственным преступником.

— Надеюсь, небо учтет обстоятельства, — в привычной манере заметил Киприан. — Доброй ночи, доктор Ланской.

Феликс кивнул в ответ — и скрылся во тьме коридора, а Киприан, оставшись один, сбросил бархатный халат и рухнул на кровать. Некоторый стыд присутствовал, но зато теперь его душа обрела покой. Он узнал то, что желал лично для себя, а потому смог вскоре уснуть и не проснуться ни разу до десяти утра…

[1] Отрывок из стихотворения «Зимняя ночь» авт. Николай Платонович Огарёв