Хроники Древней Звезды. книга третья: Южные земли

Второй предмет заставил Богдана замереть.

Это было кольцо. Массивное, тяжёлое, из тёмного золота, с крупным камнем — тускло-золотистым, то ли цитрином, то ли янтарём. На камне был выгравирован символ: круг с расходящимися во все стороны лучами. Тот самый знак, что висел над воротами обители. Символ Без-Образного.

Богдан взял кольцо в ладонь. Оно было тёплым. Не от тепла руки — само по себе, будто хранило внутренний жар. Пальцы сами сжались вокруг него, и на миг Богдану показалось, что по руке пробежала лёгкая, едва уловимая дрожь, словно кольцо откликнулось на его прикосновение.

— Что это? — спросил он, поднимая взгляд на оруженосца.

Тот пожал плечами — жест, который в устах аристократа выглядел бы вызывающе, но сейчас, в его измотанном состоянии, казался просто беспомощным.

— Я знаю только то, что мне велели передать, — сказал он. — Это Кольцо Божественной защиты Без-Образного. Его покойный отец лорда Яразина, старый лорд Бронислав, привёз его с далёкого острова Бгар. Говорят, на кольце — благословение самого Без-Образного. Оно не раз спасало жизнь старому лорду в бою, отражая даже самый страшный удар.

Богдан снова посмотрел на кольцо. Вспомнил, как его удары отскакивали от золотого сияния. Тот самый щит, который едва не стоил ему жизни. Теперь этот щит лежал у него на ладони.

— И как оно работает? — спросил он, вертя кольцо в пальцах. — Нужно что-то говорить? Делать? Мысленно приказывать?

Оруженосец снова пожал плечами, на этот раз виновато.

— Не знаю, Благодарь. Этого мне не сказали. Знаю только, что старый лорд никогда не снимал его. И что оно само знало, когда защищать хозяина. Может, оно чувствует опасность? Или просто любит того, кто его носит?

Последняя фраза прозвучала почти наивно, но Богдан почувствовал в ней какую-то странную правду. Он надел кольцо на безымянный палец правой руки. Оно село идеально, будто было сделано специально для него. Тепло разлилось по всей кисти, поднимаясь выше, к запястью, и плечо, только что нывшее нестерпимой болью, вдруг затихло, словно боль притупилась, ушла под ватное одеяло.

— Мой господин сказал так, — оруженосец выпрямился, явно цитируя заученные слова. — «Я слишком понадеялся на дар богов и забыл про собственное умение. За это и поплатился. Такой дар мне больше не нужен. Пусть он станет трофеем того, кто доказал, что человек сильнее амулета».

Он замолчал, и в зале повисла тишина. Даже монахи, кажется, прониклись важностью момента. Яром за спиной Богдана шумно выдохнул — видимо, только сейчас осознал, что всё это время задерживал дыхание.

Богдан сжал пальцы в кулак, чувствуя, как кольцо приятно давит на кожу. Хороший подарок. Честный. Неожиданно честный для человека, который ещё вчера жаждал его крови.

— Передай лорду Яразину, — сказал он, поднимаясь со скамьи и стараясь не шататься, — что я принимаю его дар с уважением. И надеюсь, что в следующий раз, когда наши пути пересекутся, это будет за чашей вина, а не с мечами в руках.

Оруженосец поклонился низко, почти до земли.

— Я передам, Благодарь. Мой господин будет... — он запнулся, подбирая слово, — будет рад это слышать.

Он попятился к двери, провожаемый взглядами монахов, и через мгновение скрылся в коридоре. Слышно было, как за ним лязгнул засов — братья выпускали гостя обратно в ночь.

Богдан опустился обратно на скамью. Голова кружилась, плечо, хоть и притихшее, напоминало о себе глухой пульсацией, но на душе стало чуть легче. Он посмотрел на кинжал, валявшийся рядом на скамье, — бесполезная, но красивая безделушка. Потом перевёл взгляд на кольцо, тускло мерцающее в свете факелов.

— Ну что, — пробормотал он себе под нос, — посмотрим, какой из тебя защитник.

Кольцо молчало. Но тепло, разливающееся по руке, говорило само за себя.

— Благодарь! — Яром не выдержал и выскочил вперёд, его глаза горели восторгом. — Это же... это же кольцо самого старого лорда! О нём легенды ходят! Говорят, он один против двадцати выходил и ни одной царапины не получал! И теперь оно у вас!

— Легенды, Яром, часто врут, — усмехнулся Богдан, но усмешка вышла доброй. — А если и не врут, то кольцо — всего лишь инструмент. Главное — тот, кто им пользуется.

Он вспомнил слова Яразина: «Человек сильнее амулета». И вдруг понял, что в этом старый лорд, сам того не желая, оказался прав. Кольцо — это сила. Но настоящая сила — в голове и в руках. И в сердце, которое ещё нужно уметь слушать.

— Яром, — сказал он, с трудом поднимаясь. — Ты не видел, куда побежала Огнеза?

Оруженосец моргнул, сбитый с толку резкой сменой темы.

— Огнеза? Она... кажется, в сад пошла. Там, за восточной стеной, есть небольшой дворик с яблонями. Она часто туда ходит, когда... — он запнулся, — ну, когда грустно.

Богдан кивнул. Восточный сад. Яблони. Хорошее место.

— Проводи, — попросил он. — Только не быстро. А то я, кажется, сейчас рассыплюсь.

Яром подхватил его под здоровую руку, и они, медленно, шаг за шагом, двинулись к выходу из приёмной залы, оставляя позади монахов, которые всё ещё перешёптывались, косясь на дверь, за которой скрылся гонец, и на кольцо, тускло мерцавшее на пальце скитальца.

Сад за восточной стеной оказался именно таким, как описывал Яром, — небольшим, запущенным, но оттого особенно трогательным. Несколько старых яблонь, чьи корявые стволы помнили ещё первых настоятелей обители, тянули ветви к серому небу. Кое-где на них ещё держались последние яблоки — мелкие, дикие, наверняка кислые до судороги. Под ногами шуршала пожухлая трава, и пахло здесь не ладаном и травами, как везде в обители, а землёй, прелыми листьями и той особенной, щемящей грустью, которая всегда стоит за старыми стенами.

Огнезы здесь не было.

Богдан постоял, вслушиваясь в тишину, нарушаемую лишь вознёй птиц в ветвях да далёким, приглушённым стенами колокольным звоном. Яром, выполнив поручение, замер в нескольких шагах, не зная, уходить или оставаться. Богдан махнул ему здоровой рукой.

— Иди. Я тут сам.

Оруженосец поклонился и бесшумно исчез за калиткой, оставив Богдана одного в этом забытом всеми уголке.

Богдан опустился на каменную скамью, вросшую в землю у ствола самой старой яблони. Плечо ныло, голова всё ещё кружилась, но возвращаться в душную келью не хотелось до тошноты. Там пахло болезнью и застоем. Здесь — хотя бы жизнью.

Он снял кольцо с пальца, повертел в руках. В тусклом свете камень казался мёртвым — обычный жёлтый кабошон в тяжёлой оправе. Ни намёка на ту силу, что едва не стоила ему жизни на пыльной дороге.

«Ну давай, — мысленно обратился он к кольцу. — Покажи, на что ты способно».

Кольцо молчало. Камень оставался холодным и тёмным.

Богдан попробовал для начала самое простое: сжал кольцо в кулаке, сосредоточился, представил, как вокруг него вспыхивает золотистый щит. Ничего. Тогда он надел кольцо на палец и мысленно приказал ему: «Защити». Тишина. Он попытался вызвать в памяти чувство опасности, то самое, ледяное, когда клинок противника летит в лицо, — адреналин плеснул в кровь, сердце забилось чаще, но кольцо даже не дрогнуло.

— Чёрт бы тебя побрал, — пробормотал Богдан вслух.

Он поднялся, нашёл на земле сухую ветку покрепче, очистил от сучков. Ветка оказалась длинной, чуть изогнутой, с утолщением на конце — отдалённо напоминала меч или скорее дубину. Богдан взвесил её в руке — лёгкая, конечно, но для тренировки сойдёт.

Он попробовал другой подход. Вспомнил, как Яразин, прежде чем нанести удар, всегда как-то особенно поднимал меч — будто черпал силу из земли. Может, кольцо реагирует на боевую стойку? Богдан принял позицию, насколько позволяло больное плечо, выставил ветку перед собой. Ничего.

Он попытался произнести имя Без-Образного — шёпотом, потом громче. Нарисовал в воздухе его символ — круг с лучами. Даже коснулся кольцом камня, которым была выложена скамья, надеясь на какую-то искру. Бесполезно.

— Просто кусок металла, — с досадой сказал он, глядя на тусклый камень. — Лорд Яразин, видимо, всю жизнь носил тебя как побрякушку и сам поверил в легенду. А на деле...

Злость, копившаяся в нём с самого пробуждения — на боль, на слабость, на обиду Огнезы, на собственную глупость, — начала искать выхода. Он сжал ветку покрепче и со всей силы, вложив в удар всю эту кипящую внутри ярость, хлестнул по стволу яблони.

Ветка с оглушительным треском разлетелась в щепки. Богдан даже не сразу понял, что произошло, — рука, продолжив движение по инерции, дёрнулась вниз, и в этот миг...

В этот миг кольцо вспыхнуло.

Он не увидел это — скорее почувствовал. Тёплая, плотная волна прокатилась от пальца по всей руке, на долю секунды окутав его тело чем-то невесомым, но абсолютно реальным. Как будто его погрузили в густой, тёплый мёд — кожу приятно покалывало, мышцы расслабились, даже боль в плече отступила. А потом всё исчезло. Только камень на кольце ещё хранил слабое, угасающее свечение.

Богдан замер, боясь пошевелиться. В голове с бешеной скоростью проносились обрывки мыслей. Удар. Ярость. Ветка ломается. И в этот момент — вспышка. Не когда он думал о защите. Не когда просил. А когда он сам атаковал.

— Вот оно что... — выдохнул он.

Кольцо не было пассивным щитом. Оно не ждало опасности, чтобы отразить удар. Оно реагировало на усилие владельца. На вложенную в удар силу. На само намерение атаковать. Яразин всю жизнь учился вкладывать мощь в каждый выпад — и кольцо послушно включалось, защищая его в тот краткий миг, когда он сам был наиболее уязвим. Когда рука уже ушла в удар, а защита открыта.

Богдан вспомнил их бой. Яразин не просто стоял и ждал — он бил. Бил постоянно, без остановки, вкладывая в каждый удар чудовищную силу. И кольцо работало без сбоев. А когда Богдан перехватил инициативу и сам пошёл в атаку — вот тогда кольцо начало давать сбои. Оно просто не успевало перестраиваться? Или...

— Оно не умеет защищать пассивно, — прошептал Богдан, глядя на кольцо. — Ему нужен импульс. Моя атака — его триггер.

Он поднял с земли новый сук, покороче и потолще, и начал экспериментировать. Рубящий удар по воображаемому противнику — на миг, в высшей точке замаха, кольцо откликалось слабой, едва заметной вибрацией. Он усилил удар, вложил в него больше злости, больше силы — отклик стал ярче, щит продержался дольше. Колющий выпад — кольцо пульсировало в такт движению, концентрируя защиту в районе груди.

Он пробовал разные степени ярости, разные виды ударов, учился чувствовать этот тонкий момент между замахом и соприкосновением, когда кольцо «загорается». Оказалось, что можно контролировать и силу щита. Если бить вполсилы, без настоящего намерения, защита становилась тоньше, почти прозрачной, но всё ещё работала. Если вкладывался полностью — купол становился плотным, почти осязаемым.

— Гениально, — выдохнул Богдан, останавливаясь и переводя дух. Плечо горело огнём после таких упражнений, но это была хорошая боль — боль работы, а не поражения. — Ты не просто щит. Ты — оружие.

Он опустился на скамью, поглаживая пальцем тёплый камень. Теперь кольцо не казалось ему чужим. Оно было продолжением его умений, ещё одним инструментом в арсенале, который нужно было просто освоить. Как Гракх. Как любой другой клинок.

Богдан тренировался, пока не перестал замечать время.

Ветки хрустели и разлетались в щепки одна за другой. Он перепробовал всё: рубящие удары, колющие, режущие — каждое движение отзывалось в плече тупой болью, но он не останавливался. Кольцо вспыхивало снова и снова, золотистый щит окутывал его тело в те краткие мгновения, когда он вкладывал в удар всю силу, всю злость, всё отчаяние последних дней.

Он бил по стволам, по воображаемым противникам, по теням, что плясали в сгущающихся сумерках. Он учился чувствовать этот тонкий край — грань между замахом и соприкосновением, когда кольцо «просыпалось» и обнимало его тёплой, пульсирующей защитой. Он пробовал бить быстрее — щит становился тоньше, но всё ещё держался. Пробовал бить с разворота — защита концентрировалась на открытой стороне. Пробовал серии ударов — и кольцо пульсировало в такт, успевая перестраиваться между выпадами.

— Чёрт возьми, — выдохнул он, останавливаясь и опираясь на очередную измочаленную ветку. — Да ты гений, кузнец, который тебя сделал.

Грудь ходила ходуном, по спине тёк пот, пропитывая рубаху насквозь. Плечо горело огнём, но это была хорошая боль — боль работы, а не поражения. Он опустился на каменную скамью и только сейчас заметил, что сад утонул в сумерках.

Небо над восточной стеной стало густо-фиолетовым, почти чёрным, и только на западе, над крышами обители, ещё тлела оранжевая полоска заката. Яблони стояли тёмными, корявыми стражами, их ветви шевелил лёгкий ветерок, пахнущий приближающейся ночью и далёким морем.

— Увлёкся, — пробормотал Богдан, растирая здоровой рукой занемевшую шею.

В трапезной, наверное, уже давно отужинали. Огнеза, поди, обыскалась. Или обиделась ещё сильнее. Гринса, наверное, ворчит, что он опять куда-то вляпался. Яром носится по всей обители в поисках своего благодетеля.

Богдан усмехнулся и попытался встать. Ноги слушались плохо — сказались и рана, и многочасовая тренировка. Он опёрся рукой о скамью, чтобы подняться, и в этот момент краем глаза уловил движение.

У калитки, ведущей в сад, стояла фигура.

Она появилась так тихо, так незаметно, что Богдан невольно вздрогнул. В сгущающихся сумерках человеческий силуэт казался почти призрачным — тёмный, неподвижный, сливающийся со стволами яблонь. Если бы не слабый отсвет заката, блеснувший в чьих-то глазах, Богдан мог бы поклясться, что это просто игра теней.

Фигура отделилась от калитки и сделала шаг вперёд. И ещё один. Богдан разглядел знакомые очертания — невысокая, гибкая, с грацией дикой кошки. Короткая, чуть золотистая шерсть на щеках. Заострённые уши, настороженно развёрнутые в его сторону. И пушистый хвост, который медленно, почти лениво покачивался за спиной.

Служанка леди Иланы. Хаджин, что провожала его в покои госпожи той ночью.

— Ты? — Богдан расслабил руку, но ветку не бросил. — Как ты здесь оказалась?

Хаджин молчала. Она приблизилась ещё на несколько шагов и остановилась на почтительном расстоянии, глядя на него своими большими, чуть раскосыми глазами. В сумерках они казались огромными, почти светящимися — тёмные озёра, в которых отражались последние отблески заката.

Она поклонилась. Медленно, плавно, с той особенной, текучей грацией, которая бывает только у существ, выросших в ином, нечеловеческом мире. Её хвост описал в воздухе замысловатую дугу и замер.

— Госпожа прислала меня, — произнесла она тихо. Голос у неё был низкий, с мурлыкающими нотками, которые делали её речь похожей то ли на песню, то ли на кошачье урчание. — С письмом.

Она протянула руку. В пальцах с аккуратными, чуть выпуклыми коготками был зажат небольшой свёрток — кусок плотной бумаги, сложенный в несколько раз и запечатанный воском.

Богдан взял свёрток. Воск был тёмно-вишнёвым, почти чёрным, и на нём оттиснута та же печать, что он видел на документах в Ущельном Камне — стилизованная волна, накрывающая солнце. Он сломал печать, развернул бумагу.

Почерк у Иланы оказался неожиданно острым, угловатым — совсем не таким, какой можно было ожидать от женщины, предпочитавшей шёлк и полумрак. Строчки ложились ровно, но в наклоне букв чувствовалась скрытая энергия, почти агрессия.

«Бох-Дан.

Я узнала о поединке. О том, что случилось на дороге. И о том, чем это кончилось.

Я не стану писать длинных речей. Скажу просто: я сожалею. О том, что всё вышло именно так. О том, что глупость лорда Яразина едва не стоила жизни человеку, который... впрочем, неважно.

Я рада, что вы живы. Что рана не смертельна. И что вы, как говорят, уже на ногах. Ваше упрямство достойно восхищения — или проклятий. Ещё не решила.

Мне нужно увидеть вас. Есть разговор, который не терпит отлагательств и не предназначен для чужих ушей. Приходите сегодня. Место встречи укажет моя служанка — она проведёт вас.

Жду.

Леди Илана»

Богдан перечитал письмо дважды. Потом в третий раз, вглядываясь в каждое слово, пытаясь уловить между строк то, что не было написано.

Он усмехнулся. Интересно, сколько раз в своей жизни эта женщина клялась — и сколько раз нарушала обещания? Хотя, судя по тому, что он успел узнать об Илане, она предпочитала не клясться вообще. Слишком умна для пустых слов.

— Где? — спросил он, поднимая взгляд на хаджин.

Служанка молчала, глядя на него своими огромными глазами. Потом медленно, очень медленно, словно давая ему время передумать, развернулась и направилась к калитке. На пороге остановилась, обернулась — и в этом жесте было столько кошачьей, хищной грации, что Богдан невольно подумал: а ведь она не просто служанка. С такими движениями, с такой осанкой — она скорее телохранитель. Или убийца. Или что-то среднее.

— Ты поведёшь? — уточнил он, поднимаясь со скамьи и морщась от боли в плече.

Хаджин кивнула. Один раз. Чётко.

— Далеко?

Она покачала головой. Потом, словно сжалившись над его непониманием, произнесла:

— Старое кладбище. За восточной стеной. Госпожа ждёт там.

Богдан помедлил. Старое кладбище. Место, где даже днём неуютно, а ночью — тем более. Илана выбрала его не случайно. Там никто не подслушает. Там никто не увидит. Там можно говорить о чём угодно — мёртвые не выдают тайн.

— Подожди, — сказал он. — Я только...

Он хотел сказать «предупрежу своих», но осекся. Кого предупреждать? Гринса с её раненным животом всё равно не встанет. Огнеза... Огнеза, скорее всего, уже спит. Или не спит, и тогда её появление только всё испортит.

А Яром? Яром, конечно, кинется его искать, если Богдан исчезнет надолго. Но Яром — мальчишка. Он не умеет незаметно следить. И не сможет защитить, если что-то пойдёт не так.

— Я пойду один, — сказал Богдан, больше себе, чем хаджин. — Веди.

Служанка скользнула в калитку, и Богдан, прихрамывая и то и дело потирая ноющее плечо, двинулся за ней.