Хроники Древней Звезды. книга третья: Южные земли

— Ты... — Богдан шагнул к ней, и в этот момент мир вокруг него взорвался.

Что-то тёплое, живое и невероятно ловкое обрушилось на него со спины. Инстинкты сработали быстрее мысли — он попытался развернуться, пригнуться, уйти в сторону, но тяжесть уже вцепилась в него мёртвой хваткой. Чьи-то ноги обхватили его талию, и в то же мгновение что-то холодное и скользкое обвило шею. Тонкий, но прочный шнурок впился в кожу, перекрывая дыхание. Удавка.

Богдан рванулся, пытаясь сбросить нападавшего, и краем глаза увидел мелькнувшее над плечом знакомое лицо с заострёнными ушами и блестящими в темноте раскосыми глазами. Хадждин — служанка. Её пушистый хвост обвился вокруг его руки, фиксируя захват, а колени сдавили рёбра с силой тисков.

«Как рюкзак, — мелькнуло в голове. — Тощая, злобная смерть с когтями и хвостом».

Воздух перестал поступать в лёгкие. Перед глазами поплыли радужные круги. Он попытался завести руку назад, чтобы схватить эту кошку за горло, но плечо пронзила дикая боль, сознание на миг померкло. Раненая ключица напомнила о себе с беспощадной ясностью — рука слушалась плохо, сил в ней почти не было.

В этот момент он увидел Илану. Леди развернулась — спокойно, элегантно, подобрав полы плаща, удалялась.

Богдан почувствовал, как темнота наваливается на глаза тёплой, тягучей волной. Лёгкие горели, требуя воздуха, которого не было. Шнурок впился в шею так, что, казалось, ещё мгновение — и хрустнут позвонки.

Но он успел заметить. Краем глаза, сквозь багровую пелену — могильный камень. Прямо перед ним. Старый, вросший в землю.

Богдан рванулся вперёд и резко, со всей силы нагнулся.

Хадждин, висевшая у него на спине, по инерции продолжила движение вниз — и встретилась лицом с камнем.

Звук был глухим, но отчётливым — удар, хруст, сдавленный выдох. Пальцы на его шее разжались сами собой. Хватка исчезла.

Богдан рванулся в сторону, сбрасывая её, и жадно, со свистом втянул в себя ночной воздух. Горло саднило, перед глазами плыло, но главное — он мог дышать.

Хадждин сползла с камня и осела на землю, привалившись спиной к надгробию. Она зажимала лицо руками, и сквозь пальцы текла кровь — из разбитого носа, из рассечённой губы. Она смотрела на него мутным, ничего не соображающим взглядом и только моргала часто-часто, пытаясь проморгаться. Повалилась на землю и замерла. Дышала — Богдан видел, как вздымаются её плечи, — но встать уже не пыталась.

— Сидеть, — прохрипел он, растирая шею. — И не дёргайся.

Но расслабляться было рано.

Из темноты, из-за соседнего надгробия, выметнулась вторая тень. Бесшумно, стремительно — только сухая трава чуть шелохнулась там, где она только что стояла. Короткая мягкая шёрстка покрывала её скулы, руки, всё, что не скрывала одежда. В руке блеснул нож — узкий, длинный, явно заточенный под одно движение: на быстрый удар. Богдан едва успел уйти в сторону, и лезвие лишь чиркнуло по рукаву рубахи, распоров ткань на локте, слегка оцарапав кожу.

Хадждин развернулась на месте, готовая к новому выпаду — даже не развернулась, а перетекла из одного положения в другое с текучей, кошачьей грацией. Её раскосые глаза в темноте светились дикой, звериной злостью, уши были плотно прижаты к голове. Она не шипела, не рычала. Хвост, пушистый и гибкий, ходил из стороны в сторону, помогая ей сохранять равновесие в низкой стойке.

Богдан перехватил её запястье на лету, когда она снова метнулась вперёд, целя ножом в шею. Рванул на себя, используя её же инерцию, и тут же встретил её лицо своим лбом.

Удар вышел знатный. Хадждин заморгала, потеряв ориентацию — вертикальные зрачки на миг расширились, затопив радужку чернотой. Из приоткрытого рта вырвался сдавленный выдох.

Богдан не дал ей опомниться. Отпустил запястье и, пока она ещё не пришла в себя, вложил всю силу в прямой удар кулаком — точно в челюсть.

Кулак встретил кость с глухим, тяжёлым стуком. Голова хадждин мотнулась, короткая дымчатая шёрстка на миг взметнулась от резкого движения. Глаза закатились, и она рухнула как подкошенная, даже не вскрикнув. Нож отлетел в сторону и бесследно исчез в высокой траве.

Богдан отступил на шаг, тяжело дыша. Оглянулся на ту, первую, — та так и лежала у камня, не подавая признаков жизни, только грудь мерно вздымалась. Потом перевёл взгляд на дымчатую, распластавшуюся на земле.

— Нехорошо бить женщин, — прохрипел он, потирая саднящие костяшки. — Но вы, стервы, сами напросились.

Он перевёл взгляд туда, где всего минуту назад стояла Илана. Леди поднималась на холм, петляя среди могильных камней.

Богдан рванул с места, забыв про боль в плече, про саднящее горло, про то, что ещё минуту назад лёгкие горели огнём. Ноги сами понесли его вверх по склону, перескакивая через низкие оградки, огибая вросшие в землю камни. Сухая трава скользила под подошвами, где-то он оступился, чуть не упал, ухватился за холодный бок надгробия — и снова побежал.

Илана мелькала впереди — тень среди теней. Она двигалась быстро, но не панически, без той суетливой спешки, что выдаёт страх. Она просто уходила. Уверенно, расчётливо, зная, куда и зачем.

Он прибавил шагу. Холм становился круче, ноги вязли в мокрой земле, пальцы судорожно хватались за траву, за камни, за всё, что могло помочь удержаться и не съехать вниз.

Илана почти достигла вершины. Ещё немного — и она скроется за гребнем, растворится в ночи.

Богдан собрал последние силы. Сделал рывок, перепрыгнул через невысокую оградку, вцепился в ствол кривой липы, подтянулся — и вывалился на вершину холма.

Богдан замер, тяжело дыша, и первое, что увидел, был не её силуэт — открывшийся внизу вид.

Он стоял на самой высокой точке кладбища. Обитель Без-Образного лежала внизу, под холмом. Массивные корпуса, тёмные крыши, редкие жёлтые огоньки в окнах — там ещё не спали. Могильные плиты у подножия казались маленькими, разбросанными в беспорядке. Сухая трава серебрилась в слабом свете звёзд, кривые стволы старых лип тянули корявые ветви к небу, а кое-где из земли торчали покосившиеся надгробия, напоминающие сломанные зубы.

В центре вершины, на ровной площадке, окружённой редкими корявыми деревьями и вросшими в землю могильными камнями, стояла тренога. Тёмный металл, толстые ноги с острыми шипами, впившиеся в землю. На вершине крепилось сложное устройство — зеркала, медные трубки, поворотные кольца, внутри которых угадывалась цепь линз. В маленьком подсвечнике горела свеча.

Огонь пылал ярко-зелёным, неестественным светом гниющего дерева или болотных огней. Зелёный луч бил из устройства прямо в небо — рассеивающийся в темноте.

Илана стояла рядом. В руках она сжимала бархатный мешочек — уже пустой. У её ног, на плоском камне, чернело рассыпанное пятно. Чёрный порошок — тот самый, что она использовала в Белой крепости.

Богдан хотел шагнуть к ней, но замер.

Порошок не лежал неподвижно. Частицы поднимались в воздух, захваченные зелёным светом, и закручивались в тугую, плотную воронку. Она вращалась всё быстрее, поднимаясь выше, переливаясь чёрным и изумрудным в мертвенном сиянии луча.

Богдан замер, глядя на эту чёрную воронку, и в груди противно заныло — там, где у нормальных людей находится чутьё на опасность. Он уже видел нечто подобное в Белой крепости. Тогда зелёный свет вырывал из темноты тени прошлого, заставляя мёртвых плясать под свою дудку. Но сейчас всё было иначе. Сейчас луч не просто светил — он искал.

Илана стояла у треноги, и пальцы её, тонкие и бледные в зелёном сиянии, легли на поворотные кольца зеркал. Она чуть сместила одно из них — едва заметное движение, почти неуловимое. И луч дрогнул, словно живой, и медленно начал опускаться. Зелёная нить, пронзавшая небо, наклонилась, теряя вертикаль, и поползла вниз, к горизонту. К обители.

— Что ты делаешь? — выдохнул Богдан, но голос прозвучал глухо, сипло, и Илана даже не обернулась.

Она продолжала колдовать над прибором. Ещё одно зеркало, ещё одно кольцо — и луч лёг точно на тёмные корпуса обители Без-Образного. Зелёное пятно скользнуло по крышам, по стенам, по редким жёлтым огонькам в окнах, выхватывая их из темноты болезненным, неестественным светом.

И чёрная воронка отреагировала мгновенно.

Она не просто сместилась вслед за лучом — она рванула за ним, теряя свою аккуратную форму, распадаясь на отдельные клубы, которые, однако, не рассеивались в воздухе, а собирались в новую, более страшную структуру. Чёрный порошок больше не крутился воронкой — он превращался в дым. Густой, плотный, тяжёлый, он начал опускаться вниз, следуя за зелёным лучом, как вода следует по руслу.

Первые клубы достигли крыш обители.

Богдан смотрел, как чёрная масса стелется по тёсу, обволакивает трубы, просачивается сквозь щели. Она не падала сверху — она именно опускалась, медленно, неумолимо, будто живая ткань, сотканная из тьмы и мертвенного света. Там, где она касалась камня и дерева, зелёный луч вспыхивал ярче, подсвечивая дым изнутри, и тот казался уже не просто дымом, а чем-то иным — субстанцией, вобравшей в себя все крики, всю боль, все тени, что Илана будила своим порошком в Белой крепости.

Зелёный луч бил ровно, не мигая. Чёрный дым всё прибывал — частицы порошка продолжали подниматься с камня, закручиваться в луче и оседать на обитель плотной, тяжёлой массой. Богдан смотрел, как чёрный дым оседает на крыши обители, и с каждой секундой понимал всё яснее: это не просто ритуал. Это было нападение. Медленное, неумолимое, как сама смерть.

— Хватит, — выдохнул он и шагнул к треноге.

Плечо горело, в глазах всё ещё плавали тени, но он заставил себя двигаться. Если эта женщина решила накрыть обитель чёрной дрянью, значит, надо её остановить. Любой ценой. Потом разбираться.

Илана стояла спиной, склонившись над прибором, и пальцы её уже касались зеркал, готовые к новой настройке. Богдан сделал ещё шаг, потом ещё — и вдруг замер.

Она обернулась.

Сначала он не понял, что видит. В зелёном свете, падающем снизу, её лицо казалось... чужим. Нет, это была она — те же глаза, тот же разрез, те же пшеничные волосы, выбивающиеся из-под капюшона. На Илане была маска.

Кожаная, тёмная, плотно облегающая голову. Из маски, там, где у нормального человека находится нос, торчал короткий кожистый хоботок, изогнутый вниз, как клюв какой-то странной птицы. А на месте глазниц — круглые тёмные стёкла, в которых отражался зелёный свет. Как описывал Вайцех. Человек, управлявший зверем. Тот самый, в кожаном шлеме со стёклами и хоботком.

— Ты... — выдохнул Богдан, и в этот момент внутри него всё оборвалось. — Значит, ты и есть Тенепряд.

Тот, кто управлял зверем, кто наводил ужас на земли лендлордов, — был перед ним. Леди Илана.

Развить мысль в голове он не успел.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Богдан почувствовал движение за спиной, тяжёлое, мощное, нечеловеческое. Богдан рванул в сторону, падая на землю и перекатываясь, и в тот же миг мимо него, едва не задев когтями, пронеслась огромная туша.

Зверь.

Размером с крупного телёнка, но сложенный куда плотнее, массивнее. Короткие, жилистые ноги, покрытые жёсткой тёмной щетиной, мощная грудь, широкая спина. Голова — помесь волчьей и чего-то совсем чужеродного, с оскаленной пастью, из которой тянулась вязкая слюна. Вокруг шеи колыхалась грива из тонких серо-чёрных щупалец — они двигались сами по себе, извиваясь, словно искали добычу. А под головой, на горле, висели два больших мешка, розоватых, полупрозрачных, пульсирующих в такт дыханию.

Щетинистый волк. Зверь приземлился на все четыре лапы, развернулся с неожиданной для такой туши ловкостью и снова прыгнул. Богдан едва успел откатиться, когти вспороли землю там, где он только что лежал, взметнув комья мокрой грязи и травы.

— Ах ты ж тварь! — выдохнул Богдан, вскакивая на ноги.

Зверь развернулся, припал к земле, оскалив острые зубы. Жёлтые глаза смотрели на Богдана в упор. Раздалось грозное рычание, переходящее в шипение. Щупальца на шее зверя, до этого беспорядочно колыхавшиеся, вдруг замерли. Выпрямились, натянулись, как струны, обратившись кончиками наружу. Каждое из них застыло, и в этом напряжении читалась готовность. Мешки под головой начали раздуваться. Розоватые, полупрозрачные пузыри набухали, увеличиваясь. Кожа на них натянулась, стала почти прозрачной — внутри угадывалась мутная, густая жидкость.

— Чёрт... — выдохнул Богдан, понимая, что сейчас произойдёт.

Зверь резко сжал горловые мешки. Одновременно, с чудовищной силой. Жидкость ударила в основание щупалец, прошла по ним, как по трубам, и брызнула наружу из каждого кончика. Сразу во все стороны — веером, густыми, плотными струями белесой жидкости. В воздухе жидкость вскипала, превращалась в густой, жёлто-серый туман. Он разрастался с невероятной скоростью, заполняя клубами пространство вокруг, заволакивая вершину холма плотной, непроницаемой пеленой.

Богдан не успел даже задержать дыхание. Туман окутал его в долю секунды. Глаза защипало так, будто в них насыпали песка. Нос и горло обожгло огнём — каждый вдох превратился в пытку. Запах был чудовищным — тухлые яйца, болотная гниль, химическая гарь, от которой желудок свело судорогой, а лёгкие сжались спазмом.

Богдан закашлялся, пытаясь дышать через раз, но туман был везде. Он забивал ноздри, рот, проникал под веки, въедался в кожу. Голова закружилась, мир поплыл, потерял очертания. Ноги подкосились — Богдан рухнул на колено, упёршись рукой в землю.

«Природное газовое оружие», — мелькнула мысль, удивительно ясная и холодная посреди этого кошмара. — «Сернистый газ».

Сознание не уходило. Оно просто сжалось до крошечной точки, пульсирующей где-то в глубине черепа. Богдан видел. Слышал. Понимал. Но тело перестало слушаться. Мышцы налились свинцом, руки и ноги отказывались подчиняться, как у сильно захмелевшего человека. Он мог только дышать этим ядом.

Из клубов газа возникла морда зверя. Из раскрытой пасти капала слюна. Жёлтые глаза смотрели в упор. Богдан увидел ряды жёлтых зубов, влажные дёсны, тёмное нёбо. Увидел, как сокращаются мышцы челюсти. Попытался дёрнуться, уйти, отползти — но тело не слушалось. Богдан смог лишь поднять руку, выставить как щит. Зверь рванул вперёд. Пасть сомкнулась на левой руке. Боль была острой, но какой-то далёкой. Клыки вошли в плоть ниже локтя, прокусили рукав, кожу. Богдан не закричал. Только выдохнул сквозь зубы, чувствуя, как тёплая кровь заливает руку, как немеют пальцы.

Зверь резко мотнул головой. Ноги потеряли опору, тело повело, и он рухнул плашмя на землю. Удар пришёлся на неровный грунт — под рёбрами оказался то ли корень, то ли край вросшего в землю камня. Богдан выдохнул воздух, который ещё оставался в лёгких, и на мгновение ослеп от боли. И... то ли болевой шок, то ли тело скитальца, слабо восприимчивое к яду, но туман из головы ушёл. Богдан вынырнул в реальность.

Он лежал на спине. Зверь нависал над ним, рычал низко, угрожающе, и из его глотки вырывался запах тухлого мяса и серы. Щупальца на шее шевелились, извивались, тянулись к его лицу, щупали воздух в сантиметре от кожи — мокрые, скользкие, отвратительные.

Сознание работало ясно. Адская боль в левой руке, зажатой в челюстях. Каждое движение зверя отдавалось в ней новой вспышкой, но Богдан даже не думал об этом. Мысли работали в одном направлении: «Выжить!»

Правая рука. Раненая в дуэли, перевязанная, почти не слушающаяся — но свободная.

Богдан, не сводя глаз с морды зверя, повёл её вниз. К сапогу. Мышцы сводило судорогой, пальцы плохо слушались, но он заставлял их двигаться. Движение вышло рваным, отчаянным — пальцы вслепую скользнули по голенищу, нащупали холодную рукоять, сжали, выдернули. Кинжал. Драгоценная игрушка для пиров или парадов — не оружие. Но другого не было.

Зверь рычал прямо над ухом, тряс башкой, и руку, зажатую в челюстях, мотало из стороны в сторону.

«Этим шкуру не пробить. Даже не поцарапать». — Сквозь боль пробилась единственная мысль.

Озарение возникло молнией. В следующее мгновение он ударил. Без раздумий, без прицела, просто ткнул остриём туда, где над ним нависала эта жуткая башка чудовища. Прямо в ухо зверя. Лезвие вошло как в гнилое дерево. Ушло вглубь на целую ладонь.

Зверь на миг замер.

На одно бесконечное мгновение мир перестал существовать. Пропали звуки, пропала боль, пропал даже собственный хрип — только тишина и жёлтый глаз напротив, огромный, немигающий, со зрачком-бусиной. И в этом глазу что-то дрогнуло. Что-то важное, живое, тлеющее — погасло.

Тело зверя задрожало. Лапы заскребли землю, когти взрыли мокрый грунт, оставляя глубокие борозды. Щупальца на шее дёрнулись, забились в конвульсиях, обвисли безжизненными плетьми. Мешки под челюстью опали, сдулись. А потом ноги подломились.

Зверь рухнул. И вся его тяжесть обрушилась на Богдана сверху, придавив его к земле.

Он захрипел. Воздух выбило из лёгких разом — грудную клетку сдавило так, что рёбра, казалось, вот-вот хрустнут. Зверь ещё дёргался. Богдан чувствовал, как вздрагивает могучее тело, как бьют по земле короткие лапы, как скребут когти, взрывая траву в агонии. Но с каждым движением конвульсии становились всё слабее, всё беспомощнее. Из уха, где торчал кинжал, текла тёмная кровь — густая, как смола. Она заливала щетинистую шею, капала на грудь Богдану, смешивалась с грязью и его собственной кровью, затекала за воротник.

Челюсти не разжались. Рука так и осталась в капкане зубов — даже сейчас, когда жизнь уже покинула тело зверя, когда последняя искра сознания погасла в этих жёлтых глазах. Нервы, мышцы, сухожилия — всё свела посмертная судорога, зафиксировав челюсти в последнем, смертельном сжатии.

Богдан попытался дёрнуться, высвободиться — бесполезно. Только новая вспышка боли в руке, только новое облако тьмы перед глазами. Только хруст собственных зубов, которые он сжал так сильно, что, казалось, они вот-вот раскрошатся.

Сквозь редеющие клубы сернистого тумана он увидел звёзды. Холодные, равнодушные, далёкие. Они смотрели на него сверху, и в их безмолвном свете было всё, что угодно, только не помощь.

И силуэт женщины в нескольких шагах.

Туман таял. Медленно, неохотно, будто сожалея, что приходится отпускать добычу. Клочья серой мглы ещё цеплялись за траву, за могильные камни, за остывающую тушу зверя, но с каждой секундой становились всё прозрачнее, всё бесплотнее.

Илана стояла неподвижно, глядя на него сквозь круглые стёкла маски. В зелёном свете, всё ещё бьющем из треноги, её фигура казалась призрачной, нереальной — будто и не человек вовсе, а порождение этого проклятого места, явившееся, чтобы забрать его. Она медленно подняла руки к лицу. Пальцы её, тонкие и бледные в зелёном свечении, взялись за края маски — за этот жуткий кожистый хобот, за круглые стёкла. И потянули вверх.

Маска поддалась с лёгким, влажным чмокающим звуком. Илана сняла её, встряхнула головой, и пшеничные волосы рассыпались по плечам, пахнув чем-то живым, тёплым, человеческим посреди этого царства смерти и серы.

Она смотрела на него. Просто смотрела — без торжества, без злорадства, без той холодной отстранённости, что была на её лице минуту назад. В её глазах Богдан увидел... усталость. Глубокую, вселенскую усталость существа, которое слишком долго несло непосильный груз.

— Всё скоро закончится, — сказала она тихо. Голос звучал ровно, почти ласково, но в этой ласковости крылось что-то пугающее. — Ты даже не представляешь как.

Богдан попытался ответить, но из горла вырвался только хрип. Он дёрнулся, пытаясь высвободить руку из мёртвого капкана челюстей, — бесполезно.

Илана сделала шаг вперёд. Опустилась на колени рядом с ним — прямо в грязь, в кровь, в перемешанную с серой жижу, не обращая внимания на дорогой плащ.

— Я знала, что газ не возьмёт тебя до конца, — сказала она, глядя ему в глаза. — Скиталец слишком силён для этого. Твоё тело... оно особенное. Поразительно, как много ты способен выдержать.

Она протянула руку и осторожно, почти нежно, коснулась его щеки. Пальцы её были холодными, но от этого прикосновения по коже Богдана пробежали мурашки — то ли от боли, то ли от чего-то другого, чему он не мог подобрать названия.

— Знаешь, — тихо сказала Илана, и в её голосе впервые за всё время знакомства прозвучало что-то человеческое, — у нас могло бы получиться. Я ведь действительно... испытывала к тебе симпатию. Большую, чем стоило.

Она усмехнулась — горько, устало, без капли веселья.

— Ты не похож на других. Ты смотрел на меня как на равную. Не как на леди, не как на инструмент, не как на врага. Как на женщину. И это... это было приятно. Очень приятно.

Илана замолчала, глядя на него. В её глазах, только что таких тёплых, что-то дрогнуло — и погасло. Без перехода, без предупреждения. Словно внутри неё щёлкнул невидимый переключатель. Она резко поднялась с колен. Спина выпрямилась, плечи расправились, подбородок вздёрнулся. Перед Богданом стояла не та женщина, что минуту назад касалась его щеки, — перед ним стояла леди Илана. Дочь лорда. Хозяйка Ущельного Камня. Та, чьё слово решало судьбы.

— Но я — дочь лорда, — продолжила Илана, и голос её стал твёрже камня, хотя в глазах всё ещё стояла та странная, щемящая тоска. — Мой род, моя семья, мой долг перед ними — это не просто слова. Это то, ради чего я живу. То, ради чего я готова на всё.

Илана запустила пальцы в складки своего плаща. Ткань качнулась, открывая на мгновение тёмное платье, и когда рука появилась снова, в ней была зажата небольшая сумка — чёрная, неприметная, до этого скрытая где-то глубоко под одеждой.

— Прости меня, — сказала Илана, развязывая тесёмки. — Если бы у меня был выбор... но выбора нет. Ни у тебя, ни у меня.

Она достала из сумки стеклянную колбу. Небольшую, с кулак величиной, из синего стекла. Колба была закупорена плотной кожаной пробкой, обмотанной проволокой. А внутри неё...

Богдан не сразу понял, что видит. Не мираж ли? Не иллюзия?

В колбе что-то шевелилось. Лениво, будто во сне. Чёрное, скользкое, бесформенное — оно перетекало внутри колбы, прижималось к стеклу. Отростки — или это были щупальца? — тянулись к пробке, к воздуху, к свободе, и в каждом их движении чувствовался голод.

Червь. Или не червь — Богдан не знал, как назвать эту тварь. Длинное, скользкое тело, покрытое слизью, пульсирующее, дышащее. Оно заполняло колбу почти целиком, и когда оно двигалось, стекло покрывалось изнутри мутной, белесой плёнкой.

— Что это? — выдохнул Богдан. Голос наконец прорезался — хриплый, чужой, но свой.

Илана посмотрела на колбу, и в её взгляде мелькнуло что-то странное — смесь страха и благоговения.

— Это дар моего отца, — ответила она тихо. — Искра жизни лорда Валериана. Это твой будущий хозяин.

Богдан смотрел на колбу, и внутри него всё сжалось в тугой узел. Он всем нутром, каждым нервом, каждой клеткой израненного тела чувствовал: знакомство с этой дрянью ничего хорошего не сулит. Сердце забилось чаще, дыхание перехватило.

Илана подняла колбу, и в зелёном свете Богдан увидел, как тварь внутри зашевелилась быстрее. Хищник почуял добычу.

В нос ударил запах — сладковатый, приторный, с гнильцой. Богдан попытался задержать дыхание, но было поздно — он уже вдохнул эту дрянь, уже чувствовал, как она разливается по лёгким. Он дёрнулся, пытаясь высвободиться, — бесполезно. Тяжёлая туша зверя придавила его к земле, рука, зажатая в мёртвых челюстях, не слушалась, а правая, раненая, дрожала от напряжения, но даже пошевелить ею как следует он уже не мог.

Илана замерла. Просто замерла, глядя на колбу, и Богдан вдруг понял, что её пальцы дрожат. Едва заметно, но дрожат.

— Прости меня, — сказала Илана, и голос её сел, потерял ту железную твёрдость, что была секунду назад. Она не смотрела на него. Смотрела на синюю колбу в руках. Куда угодно, только не в глаза. — Если бы у меня был выбор...

Илана сорвала пробку. Тварь вытекла из колбы. Скользнула по стеклу, по пальцам Иланы, замерла на мгновение, будто принюхиваясь, прицеливаясь. А потом бросилась на Богдана…

Чёрная масса ударила ему в лицо — и распалась. Разлетелась на сотни тонких, как нити, отростков, которые прилипли к коже и полезли в ноздри и в глаза. Богдан забился, замотал головой, пытаясь стряхнуть эту гадость, — бесполезно. Отростки проникали в него, как черви в гнилое яблоко, раздвигая ткани, пробираясь всё глубже.

Холод разлился по лицу, проник в пазухи носа, в горло, в лёгкие. Богдан захрипел, пытаясь вдохнуть, но дыхательные пути были забиты этой скользкой, живой массой. Она заполняла его изнутри, разрасталась, пульсировала.

И поползла дальше. К мозгу.

Богдан чувствовал, как она поднимается выше — по носоглотке, по сосудам, по нервным окончаниям. Холод становился всё сильнее, но вместе с ним приходило что-то ещё. Чуждое. Чужое. Оно касалось его мыслей, его памяти, его самого — и стирало.

«Нет... — подумал Богдан, цепляясь за сознание, как утопающий за соломинку. — Только не это...»