Навь. Пробуждение в ином мире

Глава 5

— Чаворо, вставай, нам пора, — дед потрепал меня по плечу, пробуждая ото сна. — Умывайся и за стол, только не возись, нужно сегодня рано выйти из дома.

Я разлепил веки, потер лицо руками и встал с кровати. За окном едва светало.

— Папу, солнце даже еще не встало, а ты меня уже поднял, — сказал я, обижено глядя на деда. — Зачем так рано?

— Ты, забыл, Филька, что сегодня мы идем в лес. Пустырника собрать, листа земляничного да ягоды, дары Царю Лесному отнести. Живее! Иль не пойдешь со мной? — с хитрым прищуром спросил дед.

Отказаться я не мог, дед раньше в лес с собой не звал, говорил, что мал еще. Наспех умывшись и, проглотив пару бутербродов с сыром и пару вареных яиц, я побежал одеваться. Дед тем временем собирал корзинку, складывал в нее яйца, хлеб, соль, огурцы и квас одну маленькую бутылочку, буквально на стакан — это лешему и бутылку большую — это нам в дорогу.

— Ну, готов? — дед оглянулся на меня с порога, в руках — потрёпанная берестяная корзина и посох из можжевельника, чёрный от времени и дыма. На нём был тот самый балахон, что я потом видел в гробу: тёмно-синий, с вышитыми узорами у ворота — глаз в круге, обвитый корнями. Только тогда он не казался мне странным, просто «дедовской одеждой», как бабушкины платки или папины сапоги.

Я кивнул, натягивая рукава свитера — слишком большой, достался от двоюродного брата, но дед сказал: «Пусть будет свободным, чтобы дух леса не стеснял тебя». На ногах — резиновые сапоги, чтобы не намочить ноги от росы. В руках — маленькая деревянная чашка, которую сам вырезал на прошлой неделе. Дед одобрительно кивнул:

— Молодец. Эту чашку сегодня наполним не водой, а росой с первого листа. Царь Лесной любит, когда помнят мелочи.

Мы вышли. За избой уже ждал дуб — огромный, как храм. Дед остановился перед ним, снял шапку, трижды поклонился земле и прошептал что-то на непонятном языке — не русском, не польском может, цыганском, а может, и вовсе древнем. Я замер, чувствуя, как по спине пробежал холодок — не от страха, а от того, что дерево ответило. Листья зашуршали без ветра, и одна ветвь, самая нижняя, качнулась, будто махнула нам вслед.

Лес встретил нас тишиной. Не мёртвой, а живой тишиной — такой, где слышен каждый шаг, каждое дыхание, каждое шевеление под корнями. Дед шёл впереди, не спеша, но уверенно, как будто знал каждую тропинку, каждый камень, каждый муравейник. Иногда он останавливался, клал ладонь на ствол берёзы или сосны и что-то шептал. А потом говорил мне:

— Слушай, чаворо. Не ушами — сердцем. Лес говорит. Просто ты ещё не научился понимать его язык.

Мы набрали пустырника у ручья — там, где вода бежала по чёрному камню, как по жилам. Земляничные листья — только с южной стороны кустов, как учил дед: «Северные — для болезни, южные — для силы». Ягоды — только спелые, без единого пятнышка. И ни одной — с земли. «Что упало — духам, — говорил дед. — Мы берём только то, что нам дают».

К полудню вышли на поляну, где росли три старых осины, стоявшие треугольником. Посреди — плоский камень, покрытый мхом. Дед поставил корзину, разложил всё: хлеб, соль, яйца, огурцы. Налил в мою чашку росу, которую собрал с листа подорожника на рассвете. Потом взял бутылку с квасом и вылил немного на камень.

— Это тебе, Хозяин, — сказал он тихо. — За то, что пустил нас в чащу. За то, что не спрятал тропу. За то, что не послал медведя или волка.

Ветер шевельнул листву. Где-то в чаще хрустнула ветка — не от зверя, а будто ответ.

Дед улыбнулся, сел на камень и протянул мне кусок хлеба с солью.

— Ешь, Филька. Здесь еда вкуснее. Потому что благодарность — лучшая приправа.

Я смотрел на него — седые волосы, спутанные в косу, борода с проседью, глаза, в которых отражалось небо и лес одновременно. Он не был стариком. Он был частью этого мира — как дуб, как ручей, как туман над болотом. И впервые я понял: дед не просто ходит в лес. Он возвращается домой.

А я я был с ним. И это значило — я тоже отсюда.

«Вставай, спящая красавица! Потом сны досмотришь, наставник твой уже свитки приготовил, учить тебя неразумного будет». Голос в голове прозвучал резко, громко и не дружелюбно, как будильник в выходной. «Нет у тебя больше выходных, лентяй и неуч!»

— Звать то тебя как, сосед? — пробурчал я.

«Мать честная! Он разговаривать умеет! Руп, так свои кличут».

— Будешь ерничать, опять проигнорирую, Руп. — перевернувшись на другой бок сказал я и подскочил от неожиданности.

Вдруг, вспомнив, где нахожусь и что все происходившее со мной не было бредом, я быстро натянул на себя больничные брюки и рубашку и, спотыкаясь выбежал во двор.

Холодный утренний воздух хлестнул по лицу, как ведро ледяной воды. Я замер на крыльце. Передо мной раскинулась та самая изба — высокая, с резными наличниками, покрытая мхом и временем. Дым из трубы вился спиралью, будто чертил оберег в небе. А за избой — дуб. Его ветви шевелились без ветра, и одна из них медленно опустилась, указывая на тропинку, ведущую в лес.

— Ну, чего встал? — раздался голос за спиной.

Я обернулся. Старик стоял на пороге, в том же балахоне, с клюкой и вороном на плече. Только теперь его глаза не просто смотрели — они жгли. В них читалось нетерпение.

— Ты опоздал на рассвет, — сказал он, подходя ближе. — А рассвет — время, когда Навь дышит глубже всего. Когда граница тонка, как паутина после дождя. И если ты не научишься слушать её шёпот — он сделал паузу, — тебя просто смоет, как лист с реки.

«Власий — фыркнул Руп. — Вот и наставник твой. Не ангел, не демон — старый ворчун с палкой. Но пока он рядом, тебя не сожрут ни духи болотные, ни тени из-под корней.

Старик усмехнулся, подошёл вплотную и положил ладонь мне на лоб. От прикосновения по телу прошла дрожь — не от страха, а от узнавания. Как будто кожа вспомнила это тепло.

— Когда ты был пятилетним мальчишкой и сжал руку мёртвого деда. Тогда ты принял дар. Просто забыл. А Навь — он кивнул на лес, — не терпит забывчивых.

Он отступил, махнул клюкой:

— Иди за мной. Поведаю тебе о Нави и сущностях, которые тут обитают.

Ворон каркнул, взмыл вверх и полетел над тропой. Власий пошёл следом. Я постоял ещё секунду — и шагнул за ним.

— Шагай, Филька, не зевай! — крикнул Власий, не оглядываясь. — Не то собьёшься с тропы, а в Нави сбиться — как в воду упасть, только в обратном порядке.

Я ускорил шаг, пытаясь не отстать от старика, но ноги словно вязли в земле, а лес вокруг менялся на глазах. То, что вчера казалось знакомым, теперь выглядело чуждым и пугающим. Деревья шевелили ветвями без ветра, мелькали тени, которые, казалось, дышали.

— Вот так-то, — Власий остановился, повернулся и усмехнулся, — ты уже чувствуешь, как Навь подступает. Это не сон, не галлюцинация, это твоя кровь помнит. Твоя цыганская кровь — она-то и отозвалась на зов. Не русская, не польская, а цыганская. Потому что твой прапрапрадед, Ворончак, заключил договор с самим Велесом ещё в те времена, когда люди ходили в леса не за дровами, а за даром.

— Вот и приехали, — фыркнул Прошка, сидя на ветке над нами. — Опять Власий будет байки про древние времена рассказывать. Да я сам знаю, как Велес с цыганами договор заключал. От безысходности, русичей-то татары перебили. А тут предок твой дальний, силы да разума просить пришел. Вот ему и наподдавали.

— Заткнись, Прошка! Не до спору мне с тобой сейчас, — прервал Власий. — Ты, Филька, слушай. Твой предок, Ворончак, был не просто цыганом. Он был тем, кого называли ведуном оборотнем — человеком, который знал путь между мирами. И он заключил договор с Велесом, чтобы его потомки могли ходить в Навь без страха, но при одном условии: если потомок забудет корни, то Навь вернётся к нему с гневом. А твой прадед... он забыл. Забыл, что его сила — в крови, в памяти. И вот Навь вернулась, чтобы напомнить. В Нави нет добра и зла, как в твоей Яви. Здесь есть только баланс. Ты приходишь с даром — Навь отвечает даром. Ты приходишь с обманом — Навь возвращает обман. И если ты не помнишь, как просить, как благодарить, то Навь начнет дышать в твою душу, как туман, и ты не сможешь больше отличить реальность от видений.

— А если ты не знаешь, как дышать, то и думать не надо, — добавил Прошка. — Как у нас в стае: "Кто не знает, как летать, тому и не надо знать, как падать".

Власий остановился у ручья, подошел к воде и взял горсть песка.

— Смотри, Филька, — он разжал ладонь, и песок рассыпался в воду, — Навь — это не просто потусторонний мир. Это память земли. Каждая капля воды помнит тех, кто её пил. Каждый камень помнит тех, кто на нём сидел. А деревья... деревья помнят тех, кто их вырубил. И когда люди перестали слушать землю, Навь начала пробуждаться. И теперь она ищет тех, кто помнит, как говорить с ней. И ты, Филька, один из тех, кто помнит. Твоя цыганская кровь — это не просто наследство. Это связь. Ты не просто Ворончак. Ты — хранитель договора.

— Хранитель договора, а сам не знает, где его подписал, — фыркнул Прошка.

Власий подошел к камню у ручья, на котором рос мох.

— Теперь же, поведаю о том, что поджидает тебя в Яви, о лихоманках, — сказал он серьезно. — Это болезней и недугов, которые живут на границе Нави и Яви. Всего их двенадцать, каждая за свое отвечает. Одна за падучаю, другая за тясучки, третья за глухоту, четвертая - за желтуху, ну и дальше. Дам свиток тебе, учиться по нему будешь, там-то про сестер-лихоманок много написано. Как их узнать? Они никогда не касаются земли — их ноги словно парят над ней. Может предстать старухой юродивой, а может духом полупрозрачным. Чтобы договориться с лихоманкой, — продолжил Власий, — нужно показать ей, что ты знаешь её истинное лицо. Спроси её: "Что ты ела сегодня утром?" Либо "Где ты родилась?" Если она не ответит, начнет словно уж, выкручиваться, то это лихоманка. А если ответи, то ты можешь попросить её о зачем пришла, но помни: лихоманки любят шутки, и то, что ты попросишь, они могут дать в обратном смысле.

— А если попросишь у них совета, то получишь только вопросы, — засмеялся Прошка. — "Что бы ты сделал, если бы был не ты? Где бы ты исчез, если бы исчез? Как бы ты не был, если бы не был?".

— Уничтожить лихоманку нельзя, но можно изгнать, — сказал Власий, — с полынью, да железом заговор творить нужно особый, в тартарары ее гнать, тогда отступит.

Власий посмотрел на меня.

— Ты должен помнить, Филька, что Навь — не враг. Это часть тебя. Твоя цыганская кровь — это связь с древними силами. Но эта связь требует уважения. Ты не можешь прийти в Навь и думать, что ты здесь хозяин. Навь — это не твой дом. Это твой корень. И если ты не научишься слушать его шёпот, то Навь поглотит тебя.

Я посмотрел на ручей, в котором отражалось небо, и вдруг понял, что здесь, в Нави, я чувствую себя как дома. Не так, как в больнице, не так, как в своём доме. Здесь, в этом лесу, я чувствую, что я... часть чего-то большего.

Прошка каркнул и полетел вперёд, указывая путь.

— Не забудь про лихоманок, — крикнул он. — Они не любят, когда их называют "лихоманками". Лучше назови их кумохой или гостьюшкой.

Постояв немного у ручья и оставив гостинца лешему, мы не спеша пошли обратно. Внутри я ощущал спокойствие, которого мне так не хватало. Этот лес, старик, ворон и голос в голове были настоящими и привычными. Мир, из которого я пришёл, казался далёким и вымышленным, о том, что он реален напоминала лишь моя одежда. Понемногу по полочкам раскладывалось происходящее, наступало осознание того, что со мной происходило все это время. «Слава Велесу, дошло, наконец! - выдохнул Руп. - Я уж думал, что все, куковать в палатах белокаменных веки вечные». Улыбнувшись голосу в голове, я подумал, что неплохо было бы расспросить наставника о Рупе, кто он и как с ним взаимодействовать.