Путешествие в Аэдор

— Следуйте за мной, — проскрипел он и быстро облизнул пересохшие губы.

Но тут же вздрогнул, когда Бонифаций, задев его хвостом, прошествовал мимо. Кот смерил его взглядом, в котором читалось: «Я знаю все твои секреты по складкам на твоём сюртуке».

Карлайл даже не обернулся, когда мы выходили. Он снова глядел на город, который ему приходилось защищать от призраков прошлого и угроз настоящего. Тяжёлая дубовая дверь уже почти закрылась за нашими спинами, отсекая нас от кабинета и его хозяина. Но в последний момент, когда тишина коридора уже готова была поглотить нас целиком, его голос догнал нас — тихий, но острый, как осколок льда.

— И учтите, госпожа Кассандриэль... некоторые тайны лучше оставлять мёртвым.

Я замерла. Медленно обернулась через плечо, позволив хищной улыбке коснуться моих губ.

— О, граф, — протянула я, и в моём голосе звенела сталь. — В этом мы с вами очень похожи. Я, как и вы, предпочитаю хоронить тайны глубоко в земле. Желательно — вместе с теми, кто их хранит.

И вышла, оставляя губернатора одного в его стеклянном гробу.

Архив порта встретил нас запахом сырости, старой бумаги и соли, въевшейся, казалось, в сами стены. Мистер Хиггинс, семеня впереди, зажёг несколько настенных светильников. Их тусклый, мерцающий свет выхватывал из полумрака бесконечные ряды стеллажей, уходящих под самый потолок. Здесь, в этой тишине, каждый скрип половицы звучал как предательство.

— Журналы за последние пятьдесят лет находятся в этом секторе, — проскрипел секретарь, указывая на дальний угол. — Если вам понадобится что-то конкретное из более ранних периодов... дайте знать.

Я кивнула, даже не взглянув на него. Мой взгляд уже был прикован к толстым фолиантам в кожаных переплётах. Кот бесшумно скользнул следом и запрыгнул на свободный стол.

Я провела пальцем по корешкам. Годы, десятилетия... Слишком много времени. Я закрыла глаза и положила ладонь на ближайший стеллаж.

Тишина.

А затем — едва уловимый шёпот. Не звук, а скорее эхо боли, впитавшееся в дерево и бумагу за долгие годы. Я пошла на этот зов.

Внезапно Бонифаций на столе напрягся. Его уши встали торчком, а зрачки превратились в узкие щели. Он не смотрел на меня. Он смотрел в пустоту между стеллажами.

— Что такое? — тихо спросила я.

Кот спрыгнул со стола и, мягко ступая по пыльному полу, направился вглубь архива. Он двигался уверенно, словно следовал по невидимой тропе. Я последовала за ним. Секретарь что-то пискнул нам вслед, но я жестом велела ему молчать.

Бонифаций остановился у секции, которую я бы никогда не заметила — там, где стеллажи сходились углом, образуя тёмную нишу. Он сел прямо перед ней и требовательно мяукнул.

Я подошла ближе и провела рукой по корешкам книг в этом закутке. Пальцы тут же обожгло холодом. Здесь концентрация эха была вразы сильнее.

Мои пальцы остановились на журнале, датированном пятнадцать лет назад. Переплёт был холодным, как лёд. Я с усилием раскрыла его. Страницы пожелтели, чернила выцвели, но записи были сделаны аккуратным, каллиграфическим почерком.

Кот запрыгнул мне на плечо и ткнулся носом в ухо, словно подтверждая: «Да, это здесь».

Зацепка первая: «Туман и тишина»

Записи были однотипными и пугающими в своей обыденности.

* «12-е число месяца Урожая. Судно "Морская дева". Вышло из порта в ясную погоду. Погода испортилась внезапно, густой туман опустился за час. Связь оборвалась. Судно признано пропавшим без вести».

* «3-е число месяца Стужи. Бриг "Северный Ветер". Экипаж опытный. Последнее сообщение: "Вижу странные огни по правому борту". Больше на связь не выходили».

Никаких следов борьбы, никаких сигналов бедствия. Просто... тишина. И туман. Всегда туман.

Я пролистала дальше. Три года назад. Пять лет. Схема не менялась. Корабли исчезали в тумане. Но было кое-что ещё.

Зацепка вторая: «Мёртвый штиль»

В некоторых записях упоминалось состояние моря перед исчезновением.

* «Море как зеркало. Ни ветерка. Штиль мёртвый».

* «Вода неподвижна, будто масло. Ни ряби».

Некромант во мне насторожился. Смерть любит тишину и неподвижность. Но чтобы море... замирало в ожидании? Это была не просто стихия.

Я перешла к журналам десятилетней давности и нашла то, что искала — записи о последнем визите «призрака» перед долгим затишьем.

Зацепка третья: «Крик из ниоткуда» и «Смерть свидетеля»

Это была запись капитана сторожевого судна «Громобой». Он патрулировал воды в ночь исчезновения торгового галеона «Счастливица».

* «02:15 ночи. Полный штиль. Туман такой густой, что не видно носа корабля. Внезапно из тумана донёсся звук... Это был не крик человека. Низкий, вибрирующий гул, от которого заломило зубы и кровь застыла в жилах».

На этом запись не обрывалась. Дальше шла приписка, сделанная другим, более нервным и торопливым почерком:

* «Постскриптум (записано со слов юнги):

Капитан приказал уходить на всех парусах. Мы спаслись. Но через три дня в порту нашли тело матроса с "Громобоя", Рика Молчуна. Он был пьян и всем в таверне хвастал, что видел, как "Счастливицу" утянуло под воду щупальца тьмы. Он захлебнулся водой в собственной постели, хотя в комнате было сухо».

Ниже, на полях, кто-то вывел аккуратным почерком:

* «Примечание архивариуса: Свидетели долго не живут».

Я захлопнула журнал. Тяжёлый стук кожи о кожу прозвучал в тишине архива как выстрел. Кот на столе приоткрыл один глаз, его зрачки расширились в полумраке.

Это была не просто легенда для пьяных матросов. Это была реальность. И она была куда страшнее, чем я предполагала.

Корабль не просто топил суда. Он заметал следы. Любой, кто видел его истинный облик, любой, кто слышал тот потусторонний гул, был обречён. Моряк, увидевший его с палубы, умирал в море. Грузчик, заметивший странный силуэт в тумане у причала, захлёбывался водой в десяти шагах от таверны.

Смерть шла за свидетелями по пятам, не делая различий между благородным капитаном и портовым сбродом. Это значило лишь одно: тварь (или тот, кто ею управлял) панически боялась огласки. Она не хотела мифов. Она хотела тишины.

Я резко встала, и стул за моей спиной жалобно скрипнул. Кот спрыгнул на пол, потёрся о мою ногу, словно подбадривая.

— Мистер Хиггинс, — мой голос прозвучал глухо и властно, заставив секретаря вздрогнуть. Он стоял у входа в секцию, сжимая в руках гроссбух, словно щит.

— Да? — пискнул он.

— Мне нужны не только судовые журналы. Мне нужны записи городской стражи. Протоколы о несчастных случаях. Смерти за последний год. Особенно меня интересуют утопленники, найденные на берегу или в доках, чья смерть не связана с падением за борт с корабля.

Секретарь побледнел так, что это было заметно даже в тусклом свете ламп.

— Но... это же... сотни записей! — пролепетал он.

— Меня интересуют только необычные смерти, — отрезала я, подходя к нему вплотную. Я не повышала голос, но от моего тона воздух, казалось, стал холоднее.

— Люди, которые были здоровы и вдруг захлебнулись водой на сухом месте. Те, кто перед смертью кричал о тенях в тумане или слышал голоса из моря. Имена тех, кто видел то, чего видеть не следовало.

Я наклонилась к самому его уху, и секретарь сжался, втянув голову в плечи.

— Имена тех, кого убила тишина.

Я выпрямилась и отвернулась, давая ему время осмыслить приказ. Архив перестал быть просто складом пыльных книг. Теперь это было место преступления. А где-то в этих записях лежал ключ к тому, кто привёз эту заразу в город. Я намеревалась найти нулевого пациента. Но теперь я знала: он тоже был жертвой. Или очень искусным лжецом.

Мистер Хиггинс вернулся через полчаса, неся стопку разрозненных листов и потрёпанных книг. Он положил их на стол с таким видом, будто это были ядовитые змеи.

— Это... всё, что удалось найти по вашему запросу, госпожа, — выдохнул он. — Протоколы стражи за последние три года. Смерти... они действительно были странными.

Я начала просматривать бумаги. Сухие, казённые фразы оживали под моим взглядом, рисуя жуткую картину.

«Купец Шаихейн, 45 лет. Найден мёртвым в собственной спальне. По словам супруги, жаловался на кошмары и шум прибоя в ушах. В лёгких — морская вода».

«Грузчик Даффи по прозвищу Кривой. Найден в переулке у порта. Свидетели утверждают, что бежал и кричал: "Оно смотрит из тумана!". Признаков насильственной смерти нет, кроме следов воды, хлынувшей из носа и рта».

«Бродячий музыкант. Найден на берегу. В руках сжимал флейту. По словам очевидцев, играл странную, заунывную мелодию за час до смерти».

Я замерла. Музыкант.

Мой взгляд метнулся к колонке «Связующее звено». Я пролистала судовые журналы обратно, к записям о последнем корабле перед затишьем — галеоне «Счастливица». Что они везли? Ткани? Зерно? Нет... Я нашла нужную страницу.

«Груз: предметы роскоши для двора. Парчовые ткани, специи, коллекция музыкальных шкатулок из Зюйдмарка и один редкий инструмент — "морской орган", заказанный князем».

Орган.

Внезапно всё встало на свои места, и от этой картины меня пробрал озноб до самых костей.

Это не был проклятый пассажир или неосторожный маг. Это был артефакт.

«Морской орган» — сложный механизм, резонирующий с ритмом волн. Но этот экземпляр был особенным. Кто-то вплёл в его конструкцию тёмную магию, превратив в маяк для смерти. Он не указывал путь к берегу — он манил смерть из глубин. Он пел песню, которую слышали не люди, а нечто древнее и голодное, дремлющее на дне.

Шторм повредил корабль, и артефакт активировался на полную мощность. Он создал эту аномальную тишину, этот мёртвый штиль, чтобы привлечь внимание «гостей» из бездны. Те пришли на зов и уничтожили «Счастливицу».

А затем... артефакт утонул вместе с кораблём. И он всё ещё был там. Лежал на дне, наполовину занесённый илом, но живой. Его музыка не смолкла, она просто стала тише, звуча лишь для тех тварей, что таились во тьме.

Но иногда... когда луна была в нужной фазе или когда над морем сгущался особенно густой туман... его сила выплёскивалась наружу. Она убивала свидетелей на берегу, чтобы сохранить тайну своего существования.

Это не проклятие, которое можно снять. Это бомба замедленного действия, покоящаяся в морской могиле.

Я резко встала. Кот на столе выгнул спину и зашипел в темноту между стеллажей.

— Мистер Хиггинс! — мой голос заставил секретаря подпрыгнуть.

— Да? — пискнул он.

— Мне нужно знать всё о морских течениях в этой бухте за последние пятнадцать лет. И мне нужен лучший водолаз или рыбак в этом порту. Немедленно.

Секретарь побледнел так, что это было заметно даже в тусклом свете ламп.

— Но... зачем?

Я посмотрела на него, и в моих глазах, должно быть, плясали отблески той бездны, о которой я только что догадалась.

— Потому что чтобы остановить смерть здесь, нам придётся спуститься за ней на дно.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая портовые воды в цвет ржавой меди, когда я поняла, что мистер Хиггинс водит меня за нос. Мы обошли три таверны, два дока и даже постоялый двор для заезжих моряков. Ответ был один и тот же: опущенные глаза, быстрые отговорки и захлопывающиеся перед носом двери.

— «Старый Джо» больше не ныряет, у него спина.

— «Акулий зуб» ушёл на юг неделю назад.

— «Ищите дураков в другом месте, госпожа. Море нынче злое».

Я стояла на причале, сжимая кулаки. Запах рыбы и дегтя смешивался с соленым ветром. Кот настороженно принюхивался. Он тоже чувствовал это — липкий, животный страх, пропитавший город. Страх, который был сильнее голода и жадности.

Я пнула попавший под ногу гнилой канат.

— Трусы, — прошипела я сквозь зубы.

Бонифаций сидевший у моих ног, не прижимался в поисках утешения. Он сидел прямо, как сфинкс, и его изумрудные глаза были устремлены не на меня, а на покачивающиеся у причала лодки. В его взгляде не было страха. Только спокойный, взвешенный расчёт.

Он медленно повернул голову и посмотрел на меня. В этом взгляде не было вопроса «Что будем делать?». В нём был ответ: «Мы сделаем это сами».

Я выпрямилась и посмотрела на маленькие рыбацкие скорлупки, привязанные к причалу. Одна из них, неприметная и залатанная, привлекла мое внимание. Она была достаточно крепкой, чтобы выдержать вес двоих. И достаточно легкой, чтобы управляться в одиночку.

Я кивнула, соглашаясь с котом — решение холодное, как морская вода.

— Что ж, — сказала я коту, и мой голос прозвучал на удивление спокойно в вечерней тишине. — Похоже, придется обойтись без помощи.

Отвязать швартовочный канат было делом одной минуты. Кот, не дожидаясь приглашения или приказа, ловко запрыгнул на борт и устроился на носу. Он не мяукал, не суетился. Он просто занял своё место — место капитана этого безумного предприятия.

Я оттолкнула лодку от причала. Она качнулась, принимая мой вес. Я села на вёсла. Грести одной было тяжело, мышцы заныли от непривычной нагрузки, но я лишь стиснула зубы сильнее.

Город за спиной превращался в россыпь тусклых огней. Впереди же была лишь сгущающаяся тьма и бескрайняя водная пустыня.

Я посмотрела на тёмный силуэт на носу лодки. Бонифаций сидел неподвижно, сливаясь с надвигающейся ночью, лишь кончик его хвоста медленно ходил из стороны в сторону.

— Что ж, Бони, — сказала я, делая мощные гребки и направляя лодку в ту сторону, где по моим расчётам пятнадцать лет назад шторм настиг «Счастливицу». — Похоже, сегодня мы с тобой ныряем за смертью.

Кот обернулся. В его глазах блеснул знакомый мне огонёк — смесь презрения к опасности и азарта хищника, вышедшего на охоту.

Он коротко мурлыкнул — низкий, вибрирующий звук, который я слишком хорошо знала.

«Посмотрим, кто кого утопит», — говорил он.

Ночь опустилась окончательно, когда мы с Бонифацием вышли из бухты Иридии. Путь нам освещали лишь звёзды — холодные, острые иглы света, царапающие чёрную воду.

— Съездим на денёк. Погуляем! Чтоб мне трижды провалиться! — я сплюнула в воду, и слюна растворилась в темноте. — Вот на кой хрен я вообще ввязалась в это?

Гневно сдув упавшую на лоб прядку, я уставилась на кота. Он же, в своей излюбленной манере высокородного аристократа, возвёл к небу сияющие потусторонним светом очи.

«Я же говорил, давай останемся», — читалось в них.

Я фыркнула и устало отбросила вёсла. Они глухо стукнули о борт. Падая на спину, я ощутила, как жёсткие доски впиваются в лопатки.

Суденышко мерно покачивалось, отдаляясь все дальше. Я смотрела на созвездия. Ветер, пахнущий солью и гнилыми водорослями, стих. В наступившей тишине я вдруг услышала ясный голос из прошлого — глубокий, звучавший почти по-взрослому:

«...Смотри, — паренёк лет четырнадцати указал на небосвод, — это созвездие Минотавра. А там... — он перевёл взгляд и ткнул пальцем в другую сторону неба, — созвездие Дракона. И именно в той стороне живёт этот народ...»

Он сидел на нагретой за день черепице крыши дворца, поучительно болтая ногами. Рядом крутилась такая же чернявая девчонка, её босые пятки весело стучали по крыше.

— Это что за звезда? — её тоненький голосок восторженно разорвал тишину.

Мальчик весело прыснул от её любознательности. Он осторожно приобнял малышку за плечи и наклонился к её уху так близко, что его дыхание коснулось её щеки:

— Это Люмиэль — звезда, дарующая надежду...

Она развернулась к нему так резко, что её косичка хлестнула воздух. Глаза сияли искренним, неподдельным светом.

— Потому что она самая яркая?

Мальчик лишь кивнул, не в силах оторвать от неё глаз...

Они сидели на крыше дворца, тихо разговаривая о звёздах. Втайне от всех сбегали сюда — в место, о котором знали лишь они...»

— Люмиэль — надежда... что за глупости, — фыркнула я вслух.

Холодный брызг ударил в лицо, возвращая в реальность. Далёкие воспоминания лопнули, как мыльный пузырь. Казалось, это было в какой-то другой жизни, а не со мной.

Бонифаций бесшумно перепрыгнул с кормы на мою грудь. Его вес прижал меня к лодке. Он уставился немигающим взглядом прямо мне в глаза, будто пытался узнать, о чём я думаю.

Скинув того на доски, я поднялась вновь хватаясь за весла.

— Закончим с прокрастинацией, нам еще музицирующую бандуру искать, чтоб она развалилась.

Бонифаций повел носом, вновь усаживаясь на край кормы и вглядывался в ночную мглу тускло освещаемую бледной Луной.

Прикрыв глаза, я вдохнула ночь, позволяя чувствам обостриться и направила лодку чуть в сторону.

Мир сузился до ощущений. Я отпустила сознание, позволяя дару распуститься внутри, словно ядовитому цветку. И оно пришло. Не звук, не запах — эхо чего-то древнего и могущественного. Тяжёлое, густое, оно давило на виски ледяными щупальцами. Это было не просто ощущение холода; это был ментальный пресс, выжимающий воздух из лёгких и заставляющий сердце пропускать удары. Я знала: мы близко.

Резко распахнула веки. Тьма ночи была уже не абсолютной. Далеко внизу, под толщей чёрной воды, пульсировало странное, мертвенное свечение. Оно не освещало, а скорее впитывало свет звёзд вокруг себя, создавая воронку мрака.

А затем пришёл звук. Тот самый низкий, вибрирующий гул, о котором писал капитан в своём полубезумном письме. Он шёл не из воды — он шёл отовсюду, заставляя вибрировать кости черепа и зубы.

Теория подтверждалась.

Я рванула к корме, шаря руками в поисках якоря. Ржавая цепь обожгла ладони холодом металла. Бросить его сейчас — значит остаться здесь навсегда, но течение уже играло с нами, пытаясь утащить лодку дальше по курсу.

Я судорожно вцепилась в цепь, удерживая судёнышко на месте одной лишь силой воли и напряжением мышц.

Бонифаций вскочил на фальшборт. Его аристократическая спина выгнулась дугой, шерсть встала дыбом. Уши были прижаты к голове не от страха — от предельной концентрации. Он шипел в пустоту ночи, глядя туда же, куда и я — в центр этого подводного ада.

Мы были в эпицентре.

Гул в ушах достиг пика, а затем резко оборвался, оставив после себя звенящую, ватную тишину. Вода под лодкой перестала быть просто водой. Она стала густой, как смола, и абсолютно чёрной, поглощая даже то слабое свечение, что мы видели мгновение назад.

Я отпустила якорную цепь, и рука безвольно упала. Пальцы онемели от холода, который, казалось, шёл уже не снаружи, а изнутри меня.

— Вот оно, — прошептала я, и пар от моего дыхания застыл в воздухе кристалликами льда.

Бонифаций перестал шипеть. Он замер на краю борта, превратившись в статую из агата. Его взгляд был прикован к одной точке прямо по курсу. Я проследила за ним и увидела это.

Вода расступилась. Не выплеснулась, не взбурлила — именно расступилась, образуя идеально ровный круг тёмного стекла. А из этой бездны медленно, с величественной неотвратимостью, поднималась корма корабля. Дерево было чёрным и гладким, словно отполированный оникс. Ни ракушек, ни водорослей — ничего, что свидетельствовало бы о столетиях, проведённых на дне. Он выглядел так, будто затонул вчера.

Кот спрыгнул с борта мне на плечо. Его когти больно впились в кожу через ткань куртки — единственный якорь, удерживающий меня в реальности. Я не могла отвести глаз. На корме проступали очертания герба, выжженного на дереве: оскаленная пасть дракона.

«Они все же нашли меня» — промелькнула страшная мысль.

Корабль замер, зависнув в нескольких футах над водой. И тогда я услышала голос. Он не был звуком. Он был мыслью, которая просто появилась у меня в голове, холодная и чужая.

«Ты пришла за надеждой?»

Я вздрогнула. Бонифаций на моём плече зашипел снова, но на этот раз в его шипении слышался не страх, а предупреждение. Лодка качнулась и начала медленно, против моей воли, дрейфовать к зияющему провалу в корпусе корабля.

Я упёрлась ногами в дно лодки, но сопротивление было бесполезным. Нас рвануло вперёд с такой силой, что я едва удержала равновесие. Лодку волокло, как щепку в водоворот.

Борт чёрного корабля нависал над нами, заслоняя звёзды. Небо исчезло. Осталась лишь абсолютная чернота. В вязкой тишине, нарушаемой лишь тихим скрежетом — борт лодки царапал невидимую грань реальности, — запах ударил в нос первым.

Это был не тлен и не соль. Сладость. Приторная, удушливая, как от гниющих фруктов. К ней примешивалось острое послевкусие ржавчины и чего-то кислого, выворачивающего желудок.

Воздух оказался вязким, он забивал носоглотку, и каждый вдох давался с трудом, словно я пыталась пить густой кисель. Казалось, если провести по нему рукой, на пальцах останется невидимая слизь.

Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все звуки. Мы были уже под чёрным брюхом корабля, и тьма вокруг стала почти осязаемой.

Она расступилась, образовав идеально ровный люк, в который мы начали проваливаться.

— Держись! — крикнула я, вцепившись в мачту.

Падение было недолгим. Мы приземлились на что-то мягкое, пружинящее, словно ворох мокрого бархата. Вокруг царила абсолютная темнота, но я чувствовала пространство. Оно было огромным.

«Добро пожаловать в обитель забвения», — голос в моей голове звучал теперь с издёвкой.

Вспыхнул свет. Не факел и не лампа — сам воздух начал светиться холодным, голубоватым сиянием. Мы находились в гигантском трюме. Стены были сложены из гигантских костей, подогнанных друг к другу с чудовищной точностью. А в центре, на постаменте из чёрного хрусталя, лежал он.

Артефакт.

Он не был похож на драгоценность или идола. Это был пульсирующий сгусток мрака, заключённый в кристаллическую решётку. От него исходили волны холода, которые я чувствовала даже на расстоянии.

Бонифаций спрыгнул с моего плеча и припал к полу. Его зрачки превратились в узкие щели, а из глотки вырвался низкий утробный рык. Он смотрел не на артефакт. Он смотрел в тень за постаментом.

Там, где свет не мог достать, сгустилась фигура. Она была высокой и худой, но её очертания постоянно плыли, как смола на огне.

— Ты чувствуешь эхо боли? — прошипел голос уже вслух, и от этого звука у меня заныли зубы. — Оно здесь повсюду. Это боль тех, кто искал надежду, а нашёл лишь меня.

Фигура сделала шаг вперёд, выходя на свет. Это был не человек и не монстр. Его лицо было гладкой маской из полированного обсидиана, на которой не было глаз — только две светящиеся трещины, из которых сочилась тьма.

«Надежда — это ложь», — произнесло существо, потянувшись ко мне с длинными, нечеловечески гибкими пальцами. — «А ложь можно искоренить лишь тьмой».

Зов артефакта был не звуком, а вибрацией, проходящей сквозь кости, заставляя их резонировать в унисон с его ледяным сердцем. Это была не просто тьма, это была квинтэссенция забвения, обещавшая покой от всей той боли, что я носила в себе. Она шептала, что надежда — это лишь отсрочка неизбежного, а истинная сила — в принятии пустоты.

Мои ноги двигались сами, отрываясь от пружинящего пола. Я шла, словно сквозь густой кисель, не чувствуя сопротивления воздуха.

— Да, ты тоже чувствуешь это, — голос существа был одновременно и внутри моей головы, и повсюду вокруг. — Иди сюда. Стань частью этой силы.

Его конечность, не похожая ни на руку, ни на щупальце, а скорее на сгусток живой тени, изогнулась в приглашающем жесте. Я подняла взгляд на его лицо. Гладкая обсидиановая маска треснула ещё шире, расплываясь в хищной, нечеловеческой улыбке. Из разлома показался ряд острых, как иглы, акульих зубов.

Внезапно что-то тяжёлое и пушистое врезалось мне в ноги. Я споткнулась и рухнула на колени, едва не ткнувшись лицом в постамент из чёрного хрусталя. Холод артефакта обжёг кожу даже сквозь одежду, возвращая крупицу разума.

Это был Бонифаций. Он стоял передо мной, закрывая собой сияющую бездну. Его шерсть стояла дыбом, превратив его в огромный чёрный шар с торчащими во все стороны иглами. Он не шипел. Он рычал. Низкий, утробный звук, от которого вибрировал сам воздух в трюме. Он смотрел не на меня. Его глаза были прикованы к существу, и в них горел огонь древней ярости.

— Твой зверь... не защитит тебя. Он не даст того, что ты желаешь. А я дам. Дам силу. Дам возможность отомстить врагам.

Слова впивались в сознание, как раскалённые иглы. Они находили отклик в самой тёмной, самой глубокой ране, о которой я старалась не думать. Враги. Те, кто отнял всё. Те, чьи имена были высечены в подкорке мозга. Боль, копившаяся годами, требовала выхода, требовала крови.

Слушая голос, я поднялась. Мир вокруг казался размытым, неважным. Была только цель и путь к ней. Я откинула попытавшегося вцепиться в меня кота. Бонифаций с глухим стуком отлетел в сторону, ударившись о костяную стену. Его возмущённый мяв потонул в гуле крови у меня в ушах.

Нога послушно встала на первую ступень гладкого хрусталя. Она была ледяной, но я не чувствовала холода. Наоборот, по телу разливалось приятное тепло предвкушения. Я сделала ещё шаг. И ещё.

Существо наблюдало за мной, его силуэт колыхался, словно чёрный дым на ветру.