Я пришёл дать вам победу

Эпизод двадцатый. Год 1916.

Флаг-капитан Морского штаба Верховного Главнокомандующего по Балтийскому морю Василий Михайлович Альтфатер в среде морских начальников считался человеком очень твёрдых правил, без проявления малейших намёков на заискивание, попыток подстроиться к вышестоящему начальству. Он был человеком, которому никогда не приходилось мучиться выбором: стоит ли высказать всю правду, как бы она резка ни была, или же лучше промолчать.

Он был молод душой и телом, а потому радовался жизни. День тоже радовал. Солнышко веселилось на невских волнах. Несмотря на лёгкий ветерок с набережной, было не морозно. Всё было замечательно в этот неплохой день, если не считать, что один момент уже третий день омрачал настроение капитана первого ранга, да ещё и вот напасть: под ногами недовольно хлюпнула рябью лужа, и флаг-капитан опустил глаза на обувь.

«Вот же незадача! Ведь собирался же поменять ботинки, поистрепались уже. Опять упустил. А на завтра дождь обещают», — с досадой подумал Василий Михайлович.

— Ваше высокоблагородие! Разрешите обратиться? — раздалось над ухом, и, прежде чем оторвать глаз от ботинка, флаг-капитан упёрся взглядом в надраенные сапоги обратившегося.

«Щёголь штабной, вероятно. Опять какой-нибудь аврал и куда-нибудь срочно вызывают. Даже на улице поймал», — мелькнула мысль.

Перед ним, придерживая левой рукой роскошные ножны шашки и вскинув к папахе правую, вытянулся в струнку бравого вида прапорщик с Георгиями на шинели. Василий Михайлович кивнул: «Валяй».

— Фельд... Простите, прапорщик Чепаев, — и, слегка стушевавшись, продолжил:

— На днях в чине повысили — не привык ещё. Могли бы Вы, Ваше высокоблагородие, уделить десять минут своего времени? Мне бы с Вами приватно поговорить.

— Вы не из штаба? — поинтересовался флаг-капитан.

— Никак нет! — бодро ответил прапорщик.

Альтфатер достал часы и посмотрел на время.

— Ну что же, прапорщик, десять минут я могу Вам уделить. Даже одиннадцать. Куда прикажете следовать?

— Да просто отойдём в сторонку, чтобы не мешать господам офицерам проходить в здание, — предложил Шилов.

Они подошли к стене, на которой не было окон, и можно было не опасаться, что кто-то может невольно подслушать их разговор. Василий пристально всматривался во внешность капитана первого ранга. Перед ним стоял благородного вида мужчина примерно того же возраста, что и сам Чепаев, с лицом по форме ближе к квадратному, покрытым небольшой щетиной от висков до скул, сформированной аккуратной бородкой и подкрученными вверх усами.

— Ваше высокоблагородие, — начал задумчиво Василий.

Каким образом построить разговор с офицером, Шилов представлял хорошо и даже несколько раз прокрутил его в голове, прежде чем отправиться к зданию Морского штаба, но вот сейчас, находясь напротив флаг-капитана, почувствовал как на него навалилась какая-то необъяснимая робость.

— Прошу Вас отнестись к моим словам с пониманием и полной ответственностью. Не сочтите меня за блаженного... В ближайшее время в стране произойдут масштабные изменения. Царь отречётся от трона, и к власти придёт народ. Поверьте, это не бредни и не мечтания сумасшедшего. Так оно и будет. Многие офицеры флота встанут на сторону Советов. Морской Генеральный штаб перейдёт в полном составе.

Василий Михайлович дёрнул себя за кончик уса, словно хотел убедиться, что происходящее не является воплощением пугающего своей реальностью сна. Поморщившись от боли, он немного отстранился от прапорщика, высказывающего столь странные, крамольные слова.

— Его Высочество Вам самолично сообщил о своём намерении покинуть трон? — не без ехидства поинтересовался флаг-капитан.

— Бога ради, дослушайте, пожалуйста. Я постараюсь Вам всё объяснить.

Василий спешил вывалить на капитана первого ранга информацию, может быть, где-то даже сумбурно, опасаясь, что Альтфатер вновь проявит оправданный скептицизм, перебьёт его в любую секунду, не станет слушать дальше и задуманное Василием рухнет, так и не стартовав.

— Признайтесь, ведь лично Вас в нынешней сложившейся в России ситуации многое не устраивает. Но Вы продолжаете служить потому, что считаете необходимым быть полезным Родине там, где можете, и так, как можете. Вам доводилось слышать выступления агитаторов-большевиков, и речи их Вам кажутся здравыми, но вот только Вы им не верите. Точнее, я бы выразился так: Вы просто не знаете определённо большевиков. Но, поверьте, у Вас будет возможность и время убедиться в том, что мы, хотя я и не являюсь большевиком, я из народа, любим Россию больше многих из ваших.

Альтфатер стоял, как будто получил пудовой гирей по затылку. Разве что ещё живой, а не с разваленным черепом. Нет, он, конечно, слышал, что в морских экипажах бродят слухи, будто бы он, флаг-капитан, чуть ли не «красный». Но чтобы зашло настолько... Он был ошарашен. Ничего дурного усмотреть в том, что установится власть, ближе стоящая к народу и ответственная перед народом, он не мог. Но представить, что вот так близко это может коснуться его самого, даже в мыслях не допускал.

— То есть, речь идёт о перевороте или революции, если я правильно понимаю? И причастными к ней будут именно большевики? Неужели же только революция может спасти Россию?

— Да, — революция, и да, — только революция спасёт страну, — твёрдо припечатал Шилов. — Я могу раскрыть немного Вашу личную дальнейшую судьбу в Советской России. Хотите?

— А Вы что, Божий человек? На старца Вы как-то не похожи, — усмехнулся флаг-капитан.

— Думаю, что не столь важно, кем являюсь я, важнее, какой я вижу Вашу судьбу, — ответил с открытой улыбкой Василий. — Считайте меня человеком, который видит сквозь времена... Вот так вот. Ни много ни мало, а именно видящим будущее и некоторые загадочные вещи... В составе советской делегации, в качестве морского эксперта, Вы будете принимать участие в переговорах о мире в Бресте. Потом Вас назначат помощником начальника Морского Генерального штаба. Будете являться членом коллегии Народного комиссариата по военным и морским делам. Далее получите должность Командующего морскими, речными и озёрными силами Республики. Как видите, Ваша дальнейшая жизнь тесно связана с народом России.

Альтфатер молчал. Испытующим взглядом буравил Шилова.

— И я, конечно же, должен Вам верить на слово, человек, видящий сквозь времена? Ваши слова о том, что попытаетесь мне всё объяснить, заблудились в дебрях словоблудия?

Шилов интригующе помолчал.

«Что же Вы, господин хороший, думаете, что мне нечем Вас удивить? Ну-ну».

— Скажите, Василий Михайлович, а ведь Вы в момент нашей встречи так опечалены были не из-за той злополучной лужи, попавшейся на Вашем пути и в которую Вы случайно наступили? Вам на плечи давят мысли из-за ордена?

— Что Вы имеете в виду? — вскинулся взволнованно капитан первого ранга, но тут же взял себя в руки.

— Ну как же? Не далее как вчера Вы присутствовали на официальном приёме в канцелярии посольства Швеции на Английской набережной, шестьдесят четыре. А предстать там Вам надлежало при всех своих регалиях. Но вот незадача: два дня назад, в преддверии приёма, Вы собрались отдать отутюжить парадный мундир и обнаружили пропажу ордена Святого Владимира. Ведь так было? Теперь вспомните — перед этим, для похода в театр, Вы доставали из шкафа смокинг. Верно? Ну вот, Вы, вероятно, неловко задели китель с наградами. Вы не волнуйтесь. Владимир просто отстегнулся и упал в Ваш ботинок на полке. Проверьте, как вернётесь домой. Откуда я всё это знаю? Признайтесь, что о своих переживаниях Вы ни с кем не делились. И согласитесь, что подстроить всё я не мог. Ради чего? Только чтобы при встрече с Вами огорошить Вас данными подробностями?... Всё гораздо проще и в то же время всё намного сложнее. Вы об этом случае и о своих волнениях по поводу того, что выдача дубликата ордена Вам будет не положена, так как утрата произошла не в боевой обстановке и не при стихийном бедствии, и теперь Вы можете рассчитывать только на справку о награждении, расскажете в будущем академику Крылову. А Алексей Николаевич в беседе с одним человеком, фамилию его, извините, я не стану озвучивать, приведёт это как пример того, что никогда нельзя терять надежды, опускать руки. Не самый лучший пример, на мой взгляд, конечно, но факт остаётся фактом.

Вновь повисла пауза. Про Святого Владимира знать не мог никто. Действительно, пропажу ордена Василий Михайлович обнаружил накануне официального приёма в канцелярии посольства Швеции, и по этой причине ему пришлось идти в цивильном. Рассказывать о досадном случае он и впрямь никому не рассказывал.

— Республика, значит? — прозвучал вопрос, не связанный с пропажей. — И что же Вы хотите от меня? Чтобы я поднял в революционном порыве морские экипажи?

— Ну что Вы?.. Этого не требуется, — спокойным голосом, чувствуя, что лёд тронулся, произнёс Шилов. — Для этих целей есть другие офицеры. Многих из них Вы отлично знаете. Сейчас же мне хотелось бы от Вас услышать лишь одно: согласны ли Вы, готовы ли с честью помогать народу?

Василий Михайлович с сарказмом усмехнулся:

— Разве этого не видно по моей дальнейшей судьбе, которую Вы мне напророчили? Она уже предопределена. Впрочем, господин прапорщик, Вы меня не удивили и ничего нового для меня не открыли. Если, конечно, не считать сведения об ордене и информацию о моём продвижении по служебной лестнице в ближайшем будущем. Где-то в подобном направлении мои думы и настроены были в последнее время. Своими словами Вы лишь укрепили мой настрой.

— Спасибо, Василий Михайлович, — с облегчением выдохнул Шилов.

Альтфатера передёрнуло от такой фамильярности прапорщика, но он сдержался. Приходится привыкать к неизбежному и быть ближе к народу.

— Ваше высокоблагородие, — заметив недовольное выражение лица капитана первого ранга после предыдущего обращения, в соответствии с Табелем о рангах, обратился Василий. — Морская авиация находится в ведении Начальника штаба флота. Скажите, есть ли у Вас доступ туда?

— Есть.

— На этом давайте завершим наше первое знакомство. В отведённые Вами десять минут я, кажется, уложился, — добродушно улыбнулся Шилов и вскинул ладонь к козырьку.

— Разрешите идти, Ваше высокоблагородие?

— Как? Это всё? — искренне удивился флаг-капитан. — Ну, идите, прапорщик.

Первый шаг к осуществлению намеченного Василием плана, и надо признать, из разряда не самых простых, был сделан. Шилов даже в розовых мечтах не мог предположить, что разговор с капитаном первого ранга сложится так удачно. Увидев довольную физиономию Василия, товарищи дружно обступили его со всех сторон.

— Делись. Чего так сияешь? — помогая стянуть с плеч шинель, обратился к Шилову Южин.

— О-о, други, — подняв вверх указательный палец, заговорщицки прошептал Василий и, чтобы достичь пика напряжения, молча подошёл к столу, налил из графина воды, медленно сделал глоток.

— Да не тяни ты уже, — забирая из рук Шилова чашку, энергично пробарабанил Михаил Иванович.

— Завербовал я сегодня в штабе морского флота агента в должности флаг-капитана и в звании капитана первого ранга, — врезал Шилов. — Ну, в смысле, наставил на путь праведный. Большевистский.

Василий вкратце обсказал соратникам разговор с Альтфатером.

— А у нас тоже есть хорошие новости, — выложил Бубнов. — Во-первых, Арсению удалось связаться с повстанцами Азии. Иманов и Джангильдин спешно прибыли в Иргиз на железнодорожный телеграф. К нашему счастью, они приняли доводы Михаила Васильевича, остановили активные действия, прекратили уничтожение русских, не ввязываются в боестолкновения с царскими карателями, и тем самым сохраняют своих людей и готовы провести голосование. Воодушевились нашим предложением и выразили готовность образовать свою республику и влиться в единое Народное Советское государство. Конечно, изначально они высказали опасения о возможных репрессиях с нашей стороны, так как понимают, что устроенную дунганами резню, когда были перебиты все жители села Иваницкое и убиты монахи Секульского монастыря, простить сложно. Арсений проявил просто фантастические чудеса в мастерстве убеждения. Ему удалось донести до повстанцев мысль, что мы отлично понимаем всю подоплёку причин вспыхнувшего восстания. Нами, большевиками, осуждается идиотский, а по-другому его и не назовёшь, указ Николая о реквизиции пятисот тысяч мужчин-инородцев в самом трудоспособном возрасте — от девятнадцати до сорока трёх лет — в действующую армию для строительства оборонительных сооружений без какого-либо фиксирования, на какой срок и куда призываются дехкане. Да ещё и в канун священного мусульманского месяца Рамадан и в разгар сельскохозяйственных работ, срыв которых грозит крестьянам серьёзными проблемами. Однозначно мы считаем, что указ издан не от большого ума. И мы прекрасно понимаем, что именно данный указ стал последней каплей народного терпения в череде притеснений и несправедливой колониальной политики царизма. Эта капля превратилась в море национально-освободительной борьбы. Мы это понимаем и принимаем... Мы понимаем, каковы причины и какова ситуация на данный момент... Но именно с этого момента дальнейший террор русскоязычного населения, истязания и насилие должны немедленно прекратиться. Арсением были получены чёткие заверения, что сразу же после общения с ним Алибия и Иманова всё будет остановлено. Кроме этого, пока Арсений общался с Алибием, Иманов озвучил и обсудил наши предложения с руководителем Букеевской Орды Сейткали Мендешевым и руководителем Семиреченского центра восстания Токашем Бокиным [1], которых попутно пригласили с собой тоже в Иргиз. Эти товарищи также изъявили желание охватить голосованием свои территории и поддерживают образование республики. Это всё — во-первых, а во-вторых — отозвался Лев Давидович. Информацию об аресте воспринял трезво, но главное — воспарил, когда ему сказали, что он нам нужен... И нужен срочно именно здесь. Это стало основным аргументом, повлиявшим на его решение. Просматривает сейчас варианты своего возвращения в Россию. Чичерин на контакт не пошёл, но наши товарищи в Лондоне заверяют, что у них есть ещё козырь в рукаве, и заверяют, что вопрос о приезде Георгия Васильевича будет решён непременно положительно.

— Угу, — Василий на мгновенье задумался.

В очередной раз он поразился оперативности большевиков.

— Михаила Васильевича следует поблагодарить за проделанную работу. Остановить войну на среднеазиатских землях многого стоит. Для общения с мусульманами необходимо знать их обычаи, менталитет. Наш товарищ показал себя во всей красе. Я не вдавался в подробности этого восстания, но некоторые моменты в памяти отложились. Токаш Бокин и Алиби Джангильдин будут активными борцами за установление советской власти. Помню даже, что у Алиби усы, как у меня — один в один. И он станет Председателем ЦИК Казахской ССР. Так что установление контактов с казахскими товарищами, или, как их сейчас именуют, киргизами, и вовлечение их в наши начинания — замечательный итог работы Михаила Васильевича и радостное известие. Вот, кстати, вопрос для рассмотрения. Казахский народ должен иметь своё название. Они не киргизы-кайсаки, а самые что ни на есть казахи. И республика у них будет — Казахская. А киргизы из кара-киргизов должны стать просто киргизами и республику иметь своей этнической группы — Киргизию. Что же касается Троцкого... Передайте ему, чтобы с Великобританией ни в коем случае не связывался. И с её сателлитами. Пусть рассматривает возможность добраться поездом до Швеции и с пересадкой через Финляндию — домой. Посоветуйте ему, что он смело, без опаски, может даже заявить в Российском генеральном консульстве, будто готов добровольно сдаться российским властям без промедления на финской границе, прямо в вагоне, на станции Белоостров. Думаю, что никаких препон чиновники ему ставить не будут. А уж ареста на станции не допустим мы с вами.

------------------------------------------------------------------

[1] Токаш Бокин в 1916 году был активным участником национально-освободительного движения в Семиречье, после чего 14 августа 1916 года был арестован властями, освобождён после падения царской власти.

Сейткали Мендешев — казахстанский советский государственный и общественный деятель. В 1920 году С. Мендешев назначен первым председателем ЦИК образованной Киргизской (Казахской) АССР в составе РСФСР со столицей в Оренбурге.

--------------------------------------------------------------------

Эпизод двадцать первый. Год 1916.

Тик-так, тик-так отстукивают монотонно часы жизни. Туки-тук, туки-тук – вторит им трудяга-сердце. Сколько их будет ещё, этих перекликающихся ударов? Один?.. Два?.. Тысяча?.. Пока они звучат — жизнь продолжается.

Утренний туман укутал тонким одеялом шептавшиеся о своей скоротечной жизни оставшиеся ещё на ветках последние пожухлые листочки. Слышно, как Нева ласково шлёпает ладошками волн по гранитной набережной. Восходящее солнце робко дёргает лучами серую пелену. Туман отчаянно борется со светом. Как жизнь — со смертью. Но свет побеждает, и небо постепенно становится ясным.

Ожерелков посмотрел на взъерошенный, нахохлившийся живой комочек возле урны с мусором, и внезапно нахлынувшее непреодолимое чувство жалости сжало тисками ему горло. Неестественно вывернув свою маленькую головёнку, птица ярким пятнышком сияет на грязном, сыром тротуаре, и сквозь прикрытое веко, крошечной бусинкой-глазом изучает штабс-капитана. Вдруг пичуга встрепенулась и взмыла... Серо-голубая, почти сливающаяся с чистым небом, гордая своим неудержимым полётом, она рассекала маленьким тельцем безбрежное море Свободы. Она неслась к Солнцу, раскрыв крохотный клювик, словно стремилась оторвать от светила кусочек тепла и принести его миру людей: «Возьмите, растопите свои сердца!»

Шепелявил среди веток шалун — ветер, а Ожерелкову казалось, что наступило какое-то провальное затишье.

— Ваше благородие, — раздалось за спиной.

Штабс-капитан оторвал взгляд от неба. Перед ним стояли двое: бравого вида прапорщик в новенькой шинели с новыми погонами и представительный мужчина в цивильном.

— Прапорщик Чепаев, — представился военный, кинув руку к козырьку.

— Штабс-капитан Ожерелков, — откозырял в ответ офицер.

Василий чуть не подпрыгнул от радости. Такая удача. Какие, однако, замечательные «рояли в кустах» находятся непроизвольно. Подойти к казармам сто восемьдесят первого запасного полка и волей случая наткнуться на человека, близкого к солдатам и которого солдаты же изберут в будущем командиром этого самого полка.

— Ваше благородие, разрешите обратиться? — с каким-то радостным воодушевлением воскликнул прапорщик.

— Обращайтесь, — протянул Ожерелков, слегка изумившись последовавшему после его представления столь необычному возбуждению Чепаева и не понимая причины этой реакции.

— Не подскажете, как нам увидеть командира учебной команды капитана Сафонова?

Ожерелков посмотрел на Василия печальными, задумчивыми глазами. Складывалось впечатление, что он полностью погрузился в себя, его одолевают собственные глубокие размышления, и он не замечает окружающего мира. Или это состояние было только кажущимся? Сиюминутным? А, может быть, оно для него обычное?

— Пройдёмте, я вас провожу, — отозвался штабс-капитан и пробежал глазами по гитаре в руке у Василия...

Присутствуя на встречах подпольщиков в доме Евдокии Николаевны, на конспиративной квартире Павловых, Василий видел настрой людей и прислушивался к их мнениям по вопросам, как совершить революцию. Некоторые горячие головы полагали, что будет достаточно задействовать одни лишь пролетарские массы и, вооружив подобающим образом организованные боевые дружины и, опираясь на высокую солидарность питерских рабочих, на их энтузиазм, можно довольно быстро свершить задуманное. Здравые мысли высказывал Шляпников, решительно возражая и объясняя, что победоносная всероссийская революция, а не очаговые восстания в каком-либо центре, возможна лишь при активном участии в ней солдатских масс. Не стоит питать обманчивые иллюзии и надежды, что неподготовленные боевые дружины смогут соперничать своим вооружением с воинскими частями. Он аргументированно обосновывал необходимость плотной работы в полках Петроградского гарнизона, связи рабочих с казармами, массового знакомства в войсках, братания с солдатами в моменты уличных встреч. Нельзя допустить стихийности революционного процесса. Мир ещё не видел организованной революции, так он должен её узнать.

Решение о необходимости непременно посетить казармы сто восемьдесят первого полка Василий принял после беседы с соратниками. В памяти всплыло, что именно учебная команда этой части отказалась выполнить приказ полковника Волоткевича разогнать митинг рабочих силой...

... Издавая характерный свист, разрезая мощными крыльями бирюзовую синь, пролетали возвращающиеся на зимовку лебеди. Стая дружно спланировала вниз и двинулась в сторону Финского залива, почти касаясь поверхности Невы. Во время полёта лебеди ищут потоки воздуха с наименьшим сопротивлением, и лететь именно вдоль воды значительно легче. У стаи определённо был грамотный вожак. Людям не помешало бы иметь такого...

Проводив длинным, пространным взглядом лебедей, Ожерелков открыл дверь в здание казармы, приглашая пройти посетителей внутрь. На входе стоял дневальный, который сразу же принял винтовку «на караул».

— Дежурный по роте, на выход!

Старший унтер-офицер появился буквально через пять секунд из находящегося рядом помещения. Пропечатал три уставных шага и вскинул ладонь к фуражке.

— Господин штабс-капитан, дежурный по роте...

— Оставь, — вяло махнув рукой, остановил его Ожерелков. — Господин капитан где?

— У себя на квартире. В расположении не появлялись ещё, Ваше благородие.

— Вот — офицер задержал немой вопрос.

— Старший унтер-офицер Кукушкин, Ваше благородие, — понял причину зависшей паузы Кукушкин.

— Вот, брат Кукушкин, — продолжил штабс-капитан, — к господину капитану посетители. Представишь, как пригласишь Их благородие.

— Слушаюсь, — вытянулся унтер-офицер.

Ожерелков помолчал, словно что-то обдумывал, кивнул головой и, развернувшись, намеревался было покинуть казарму.

— Ваше благородие, — обратился к нему Шилов, — не сочтите за наглость, могли бы Вы остаться, если Вам позволяет время? Мы хотели бы поговорить с солдатами и исполнить пару песен. Конечно, ежели господин капитан дозволят. Возможно, и Вам это будет интересно. Полезным покажется.

— Большевики? — предположил Ожерелков, заложив большие пальцы обеих рук за наплечные ремни портупеи.

— Никак нет. Вернее будет, если нас назвать — поддерживающие, — не выкладывая полной правды, произнёс Василий.

Уж Шляпников-то был самый что ни на есть закоренелый партиец.

— Агитировать собираетесь? — то оттягивая, то отпуская ремни, создавая глухие шлепки, поинтересовался штабс-капитан.

— Нет. Я бы не назвал предполагаемое общение агитацией. Просто поговорить за жизнь хочу. Откровенно. Как фронтовик.

— Не знаю даже, насколько это будет уместно. Не до разговоров сейчас в команде, господин прапорщик. Многих у них подвергли расстрелу за неподчинение приказу. Настроение не концертное у солдат, — горестно вздохнул офицер. — Хотя-я... — Ожерелков призадумался, — как знать, как знать. Вполне допускаю, что момент для общения выбран действительно наилучший. Зерно может упасть в подготовленную почву. И меня Вы, признаться, заинтриговали. Я, пожалуй, останусь.

Вызванный унтер-офицером капитан Сафонов возражать о сборе солдат и выступлении перед ними посетителями не стал. Как-то отрешённо и безучастно махнул рукой:

— Кукушкин, соберите команду в столовой. И организуйте что-нибудь наподобие сцены. Господин прапорщик желает пообщаться и, как я понял, исполнить некоторые вещи на инструменте.

Казарма моментально наполнилась грохотом сапог спешивших из комнат солдат.

Буквально минут через десять столы в столовой были убраны в боковое подсобное помещение. В середину освободившегося пространства столовой сдвинули шесть обеденных столов, по два в ряд и два по краям, как бы запирая четыре внутренних, и образовали своеобразную платформу. Сверху поставили массивный стул, вероятно дубовый, который принесли из каких-то закутков столового зала. Место для оратора или же артиста было подготовлено. Василий прошёл к импровизированным подмосткам и пробежал глазами по столам, потом посмотрел на свои сапоги. Не раздумывая, стянул их. Поправил намотанные «куколкой» портянки и взобрался на «помост». Солдаты одобрительно загудели, оценив действия Шилова. Человек уважительно отнёсся к столовой мебели. Не полез в сапожищах.

Прислонив к «трону» гитару, Шилов окинул зал внимательным взглядом. Народ заинтересованно изучал незваного гостя. Василий медленно расстегнул шинель, аккуратно сложил её и перекинул через спинку стула. Шашку и наган он сознательно оставил дома. А вот Георгиевские кресты надраил так, что солнечные зайчики прыгали по ним даже в сумраке. Почтительное шушукание пронеслось по рядам.