Я пришёл дать вам победу

Эпизод двадцать второй. Год 1916.

И вновь тишина.

Не гнетущая, а какая-то внушительная, что ли. Поглощающая. Шилов намеренно держал паузу. Не будоражил, не подгонял солдат. Пусть переварят и слова, и манеру исполнения. Шляпников с интересом рассматривал замерших столбиками-сурикатами [1], как под гипнозом, слушателей. Наконец, людской клубок зашевелился, задвигался. Негромко, бережно, боясь порвать тишину, начались обсуждения. Делились друг с другом впечатлениями.

— Как вы думаете, для чего я спел эти песни? — вклинился в просыпающийся шум Василий.

— Братушка, я не знаю, не могу сказать, зачем ты их спел. Но я знаю точно, что ты их не спел. Ты нам о жизни нашей рассказал, — взволнованно прохрипел Кукушкин.

«Погоди! Кукушкин... Кукушкин...» — память вдруг вытолкнула фамилию.

«Уж не тот ли это Кукушкин Вэ. И., который в истории, известной мне, стоял во главе группы солдат, сочувствующих большевикам? Другого в полку, я так полагаю, нет. Значит, это точно он. Ну что же, вот и ещё один помощник мне объявился. Эх, жалко, что полной расшифровки имени-отчества в статье не было. Ну да не беда».

Унтер-офицер не удержался, быстро скинул сапоги, заскочил на «сцену» и, схватив руку Шилова, крепко пожал её. Он, не выпуская руки Василия, повернулся к своим однополчанам.

— Я правильно сказал, братцы? Или есть другие мнения?

— Верно! Правильно! — полетели крики с разных сторон.

— Долой войну!

— Я понимаю, братцы, война — тётка сучья, — поставив гитару на стул и выйдя к самому краю составленной из столов площадки, осмотрительно не доходя до кромки, чтобы своим весом не вздыбить, не опрокинуть конструкцию, обратился к солдатам Шилов.

— Слышал я, что у вас в полку агитируют за прекращение войны. Штык в землю, и айда домой, к мамке на блины. Или к жинке под горячий бок. Вот и сейчас вы кричите: «Долой войну!»... Вроде как и правильные слова, но... Я тоже ненавижу войну...

Василий на минуту замолчал. Его не торопили, а он вспомнил в эти мгновения, какие тяготы перенесла страна во время Великой Отечественной. Вспомнил свой род по отцу, из пяти человек которого, ушедших на фронт, вернулся один дед Василия. А братовья дедовы сложили головы. И не успели они обзавестись семьями И не довелось Василию поиграть вместе с их неродившимися внуками.

Дед по линии матери пришёл с осколком под сердцем. Умер он перед рассветом. Умер тихо, незаметно. Подошёл осколок, кольнул — и всё. А на потемневшем лице застыл покой, с которым он жил на этой земле. Покой мудрости

Вспомнил, как ещё пацаном ходил в деревне у бабушки на похороны сгоревшего в танке в Афгане Сергея Галка и как, обхватив руками закрытый цинк, рыдала на нём мама Сергея. А потом слёзы во двор дома, где жил Василий в городе, принесла Чеченская война, и как всем двором собирали деньги, чтобы проводить сына Марины Фёдоровны в последний путь, так как у самой неё денег не было. Ельцинско-убийственные девяностые.

— Может, где-то даже больше, чем вы, ненавижу я войну, — продолжил Шилов, и солдаты не догадывались, что же послужило причиной затянувшейся паузы в речи гостя.

Теперь перед Василием стояла задача оправданно подвести щекотливую тему братания к прочитанному им в своё время случаю, произошедшему на фронте, и озвучить это таким образом, чтобы ни у кого не возникло сомнения, что рассказанное происходило именно с ним, Василием Шиловым, то есть Чепаевым.

— И я тоже за её скорейшее окончание. Только вот что я вам скажу, братцы. Закончить её ведь можно по-разному.

... Вот вы призываете к братанию с немецкими пролетариями... Простите, братцы, как бы ни было мне горестно, но я вынужден вас разочаровать. Не будут они брататься искренне. Спросите, почему я в этом уверен? Отвечу. Довелось мне откровенно беседовать с одним германским офицером. Так сложилось, что во время встречного боя оказались мы с ним в одной воронке под перекрёстным обстрелом и не думали уже, что выживем. Ни у него в пистолете не оказалось патронов, ни у меня. Пощёлкали впустую друг в друга и уселись на пятые точки. Он и разоткровенничался тогда... Разговор был сначала на очень повышенных тонах. Нет, мы не грызли друг другу глотки. Не кидались друг на друга с ножами... Нет... Да к тому же и ранен он был слегка. Разрывы ложились вокруг кучно. Мины противно выли. Мы слышали, как совсем рядом кричали раненые. Не знаю, кто это был. Кто-то из наших или кто-то из немцев. Смерть гуляла по краю воронки. Мы словно смирились со своей судьбой, что неминуемо погибнем под одной из мин — либо с русской стороны, либо с германской, и потому в дальнейшем, поорав минут пять, разговаривали уже спокойно, без лишних нервов. Я его перевязал. Он прекрасно владел русским языком, и проблем в общении у нас не было. Когда миномётчики с одной и с другой стороны прекратили минами материться друг с другом, наша пехота рванула в наступление, прошли лавой мимо воронки, в которой нашли укрытие мы, и в плен посчастливилось германца брать мне, а не ему меня... Так вот какой я сделал вывод, братцы, из откровений этого офицера... Не будет никакого братания. Оно им не брякало... Ну, в смысле, им это ни к чему. Мы для них как были, так и остаёмся ненавистным врагом. До смешного, братцы... Мы — это те, кто, оказывается, нагло живёт на землях, которые им уже обещаны канцлером... Они уже заказали у себя на родине чертежи усадеб и средневековых замков, которые будут строить после победы на этих землях, а тут какой-то русский «Ванька» мешает воплощению их мечты. Представьте только себе, оказывается, мы — захватчики на своей земле. Нет, конечно, какие-то единичные случаи братания возможны, но в основной своей массе — нет.

Шилов обвёл взглядом застывшие ряды солдат, впитывавших каждое его слово, словно губка.

— Может быть, вы слышали, как на Пасху прошла такая дружеская встреча? Если нет, то я вам раскрою эту историю. В результате этого предложенного братания более сотни наших попали в плен... Германцы просто-напросто купили русских солдат на нашей доверчивости. Мы испокон века дружелюбны, и у нас это в крови. Мы хотим со всеми пить за дружбу, а не за вражду, и рассчитываем, что и находящиеся с нами за одним столом, так же ответят нам взаимностью. Но это настрой наш. Русских. А как же настраиваются на наше присутствие те, кто стоит напротив нас с оружием в окопе? Увы, отнюдь не дружелюбно. И стрелять в нас эти «друзья» будут с превеликим удовольствием, потому как им кайзер дал добро на убийства, грабёж. Чем меньше останется в живых воинственных русаков, тем спокойнее будет жизнь на русских землях будущих бюргерoв. И обещано им, что русских баб можно иметь хоть по десять штук на дню. Они — военный трофей. Вот и ответьте, глядя мне в глаза: хотите вы таких хозяев себе? Я — нет. Я не хочу и не потерплю, чтобы враг топтал своим поганым сапогом те тропинки, по которым я бегал в своём босоногом детстве. Я не хочу, чтобы поганые руки лапали девчонку, которую я когда-то дёргал за косички. Я не хочу, чтобы она, когда её будут тащить на сеновал, надрывалась от крика, понимая его бесполезность, так как никто не посмеет выйти против хозяина.

Василий голос не повышает. Не напрягается. Видит, что его и так все прекрасно слышат. Ловят каждое слово. Не бузят, возмущённо не гудят. Лишь изредка кто-нибудь нет-нет да у соседа шёпотом приспросится: «Чего сказал?». Реакция солдат ярко не выражена, и совершенно непонятно, к каким выводам каждый из них пришёл. Выражение лица Шилова, тон речи источают спокойствие и уверенность. Для солдата это немаловажно. Значит, выступающий знает, о чём говорит, и сомнений других в своих словах не допускает. Он свой, из окопов. Ему верить можно.

— Какой же выход вижу я, чтобы и войну закончить, и вражину на свою землю не пустить? - Василий вновь вклинился в непробиваемую тишину.

— Ну, во-первых, мне бы очень хотелось, чтобы у нас появилось своё государство, которое лично я готов защищать честно, с полной отдачей, и положить за него свою жизнь, если потребуется. Моё государство. Моя страна. Ваша. Народная. Страна простых крестьян и рабочих. Страна человека труда, а не захребетника, который жирует за счёт работы другого. Страна с сильной властью. Властью такой, которая способна положить конец неимоверному бардаку, который сейчас повсюду. И в первую очередь это касается, конечно же, бездарно ведущейся войны...

Тишина сменила свою эмоциональную окраску, своё качество. Она стала возбуждённо-недопонимающей.

— У меня давно пропало желание проливать свою кровь и рисковать своею жизнью за царя-батюшку. Лично мне он не батюшка. Мой рОдный батюшка горбатился с ночи до зари за пятак на барина, который в это время, прожигая деньги, заработанные трудом моего батюшки, по заграницам катался и трюфелями давился от жадности во Франции. А царь в это время рябчиков жрал и нарзаном их запивал. Заботился Его Высочество о своём здоровье. А вот моему батяне о своём здоровье некогда было думать. Он копейку зарабатывал, чтобы семью прокормить и хоть как-то одеть. Потому я и хочу, братцы, чтобы власть в стране была моя... наша... народная. И вот на защиту народа страны, на защиту его свободы и счастливой жизни, ради радостных, беззаботных улыбок моих детей, на защиту моейстраны я, не задумываясь, без всяких сомнений — встану. Оторвёт мне ногу, ноги у меня не будет — встану. Руку оторвёт, руки у меня не будет — встану. Вообще ни одной руки, чтобы оружие держать, не будет — встану и зубами рвать буду. Не будет ног и рук — обрубком безногим и безруким, извиваясь как гусеница, поползу и загрызу врага нашего...

Атмосфера наполнилась солдатской решимостью. Казалось, стоит сейчас кинуть клич: «Вперёд, на врага», — и стены казармы рухнут под напором, не выдержав наступательного порыва людей, находившихся перед Шиловым. Глаза горели, дыхание рвалось толчками из груди.

— Но ещё, братцы, я хорошо понимаю, что если мы и образуем народную страну, при нынешней разрушенной экономике не устоять мне с народом, не защитить её родимую. Слабые мы сейчас. Боеготовность армии на крайне низком уровне. Нам с вами нужно время. Как воздух необходима передышка, чтобы с силой собраться. Независимость нашей народной страны сохранить. Иначе сомнут нас ни за понюх табака. Больно много желающих на нашу землю рот разевает. И османы, и немчура, и австро-венгры. Поэтому нам нужен мир. Выйти нужно из этой войны капиталистов. Но выйти умно. Возможно, даже с какими-то потерями. А они, понятное дело, неизбежно будут. И земли, будем смотреть правде в глаза, отдать тоже придётся. Но при этом стремиться надо, чтобы потери были как можно меньше. Торговаться. А чтобы торговаться на равных, не подстраиваться под ультиматумы врага, нам нужна дисциплинированная, крепкая армия. Чтобы неприятель видел: если они с нами не договорятся, мы сможем и по зубам от души отвесить. Торговаться придётся отчаянно. Золота у тебя запрашивают сто тонн, а ты сторговываешься на тридцать. Лучше палец потерять, чем всю руку. А без одного пальца кулак всё равно сжать можно. Так и тут. Получив мир, мы сможем восстановить экономику, создать настоящую регулярную народную армию, подготовиться и так по сусалам козлам вломить, что они на карачках приползут мира просить, но только уже он будет на наших условиях. Диктовать тогда будем мы. И землю они нашу вернут, да ещё в придачу и свою предложат. Со своими деревушками и бабами.

Казарма наполнилась гулом. Кто-то оптимистично смотрел в будущее, в предвкушении того момента, когда враг сдастся на милость русского штыка, а кто-то высказывал недовольство тем, что придётся на первоначальном этапе поступиться своими землями да ещё что-то заплатить в придачу.

Василий тяжело вздохнул.

— Бывают такие ситуации, когда любой мир — даже самый несправедливый, самый гнусный, самый унизительный — дороже, нужнее самой «красивой», самой справедливой войны. Я, братцы, не государственный чиновник и рассуждаю как простой человек. Но так мне подсказывает моё сердце и мой разум. Такой я вижу СВОЮ жизнь. Вам решать, какую хотите иметь вы.

Зал в очередной раз обнял непроницаемый панцирь тишины. Вроде бы назревал эмоциональный взрыв, но как-то резко спал. Без эмоций, здраво солдаты обсуждали последние слова Шилова.

— Гос Товарищ прапорщик, а какое место в народной стране, в народной армии Вы определяете офицерам, дворянам? — раздался из колышущейся массы людей вопрос.

Солдаты зашевелились и освободили пространство вокруг своего командира — капитана Сафонова.

— Я не знаю, какие мысли могут быть у правительства вновь образованного народного государства. Скажу, как бы сделал я.

Нечто подобное Василий предполагал. Вопрос не мог не возникнуть, и Шилов заранее приготовился к ответу.

— Любая армия нуждается в грамотных, подготовленных кадрах, в военных специалистах. Офицеры — это те люди, которых обучали специально военному делу. Они — профессионалы. Да-да, это именно профессия. Есть такая профессия — Родину защищать. Поэтому раскидываться такими кадрами было бы преступно. Я бы предложил тем офицерам, которые сочувствуют большевикам, в целом народу страны, но ещё не поняли всех перемен и колеблются, — не спешить с выводами и резко рубить концы, отметая народную власть. Посмотрите, я бы им сказал, разберитесь. Тем же офицерам, которые безоговорочно принимают новый строй, готовы быть в одних рядах с народом, я бы предложил поступить на службу в армию. Как она будет называться? Я не знаю. Красная, народная, советская. Не суть важно. Главное, что офицеры смогут продолжить служить Отчизне. Понимаю, что будут и такие, кто категорически не воспримет власть крестьян и рабочих. И предполагаю, что будет их немало. С ними вести разговор, как вы понимаете, совершенно бесполезно. С ними будет война. Гражданская. В которую втянутся, к сожалению, по разные стороны окопов братья и отцы.

Что же касается дворянства У каждого человека есть тот минимум требований, которые он предъявляет к самому себе, к жизни, к обществу для своего нормального существования. Они у каждого индивидуальные. У кого-то определённо завышенные. Кто-то желает каждый день принимать ванну в шампанском, а кому-то за счастье то, что в доме есть тёплый туалет и горячая вода из крана. Согласитесь, что можно определить усреднённый список необходимых удобств, уровень достатка, чтобы человек не чувствовал себя в чём-то ущемлённым и был доволен своей жизнью. Убрать излишки. У одного сотни гектаров земли, а у другого — два квадрата на погосте. А что, тот, первый, эту землю родил? Она — общее достояние страны. И все полезные ископаемые, находящиеся в этой земле, тоже достояние всего народа. И они должны идти на благо всего народа, а не в карман одного какого-то буржуя. Земля была до него Была она и до его предков. А досталась его роду либо по велению князя, либо купил на заработанные для него народом деньги.

Вот так это вижу я. Но именно сейчас обсуждать нюансы, считаю, нет смысла. Не я образую государство. Да и не образовано оно ещё. Поэтому на вопросы, которые у вас возникают, я могу лишь высказывать своё личное мнение, свои фантазии... Давайте я спою ещё одну песню, и мы закончим нашу встречу. Если будет желание повидаться вновь, договоримся о возможных контактах.

Василий попросил Кукушкина дать глоток воды. Пересохло. Не обучен он ораторскому искусству. Да и вообще произносить длинные монологи он не обучен. Бережно, как по хрупкому льду, Шилов пошёл по ладам.

Враги сожгли родную хату,Сгубили всю его семью.Куда ж теперь идти солдату,Кому нести печаль свою?

Василий пел и отмечал, как с каждым словом суровели лица солдат. Как хмарь раздумий вплывала в их глаза.

Он пил – солдат, слуга народа,И с болью в сердце говорил:«Я шёл к тебе два долгих года,Я за державу кровь пролил»Хмелел солдат, слеза катилась,Слеза несбывшихся надежд,И на груди его светиласьМедаль за город Кременец.Медаль за город Кременец.

Уходили Шилов и Шляпников в полной уверенности, что полк теперь определённо за них. Александр Гаврилович половину пути молчал, и Василий чувствовал, как у соратника в душе кипит. Во время выступления он не вмешивался в общение Шилова с солдатами, но сейчас что-то неотвратимо надвигалось, и это что-то предвещало бурю.

— Ну давай уже, не трави душу.

— Василий Иванович, выступление твоё, конечно, имело ошеломляющий эффект. Но почему ты произносишь такие вещи, которые идут вразрез с линией партии? Владимир Ильич неоднократно заявлял и не отходит от мысли, что на фронте просто необходимо братание наших солдат с немецкими. Это приведёт к расшатыванию и явится предтечей гражданской войны.

Василий остановился. Прожёг гневным взглядом Шляпникова.

— Сам-то понимаешь, что говоришь, Александр Гаврилович? Именно что расшатывание. Именно что ослабление армии. Именно что это приведёт к тому, что солдаты бросят окопы и рванут по домам. Да и те, кто останется в окопах, — что они будут из себя представлять? Толпа. Более опасная для своих командиров, чем для врага. А немцу этого только и надо. У них-то сохраняется настоящая армия. Она никуда не разбегается. Когда придёт время подписывать мирный договор, если оно вообще придёт, это время, у германцев встанет вопрос: а зачем подписывать что-то, когда у противника нет сил, которые могут оказать нам какое-либо сопротивление? Но если всё же так случится, что настанет час подписания, то этот договор будет иметь ещё более кабальные условия, увеличив размер аннексии и контрибуции, потому как германец увидит фактическое отсутствие, полный развал старой русской армии. Германия будет в состоянии захватить столько русских земель, сколько в рот их поганый влезет, чтобы не подавиться. И никто ей не помешает...

Так вот, чтобы этого не произошло, я и стараюсь ускорить процессы запуска революции, создания нового государства, создания сильной регулярной Народной армии. Ленин — блестящий прогнозист. Но он человек, а человеку свойственно ошибаться. Мои послезнания нацелены как раз на то, чтобы избежать этих совершённых вами, дорогие мои товарищи-предки, ошибок. По Брестскому миру, в моей истории, мы отдали семьсот восемьдесят тысяч квадратных километров территории с населением пятьдесят шесть миллионов человек. А это — треть населения России. Про производства, тысячи заводов, фабрик, оставленных врагу, лучше промолчу. Отдали золото Конечно, тем самым сорвали попытку капитала разгромить страну Советов, спасли Советскую власть и получили передышку. А если бы раньше подписали? Не довели до крайности? Потеряли бы на порядок меньше. А-а, стоит ли вообще об этом говорить? — махнул рукой Василий. — Хотите, поступайте как считаете нужным. Я своё место, где буду полезным, всегда найду. Поеду в Саратов, в Аткарск. С полком своим, в конце концов, на фронт поеду. Всё больше пользы будет, чем впустую с вами, твердолобыми, копья ломать. Хотите, скажу хохму? Бубнов будет голосовать против предложения Ленина о заключении мира.