Берег другого мира

Глава 4

«Бастет следит за тобой!»

Я не знаю, сколько времени я просидел, осмысливая свое теперешнее положение. Страха, почему-то, по прежнему, не было. Зато вместо него пришло другое чувство – более приземленное – чувство усталости, чувство голода, а еще странное, почти забытое чувство, которое я сразу не мог определить. А потом понял: это – то, что называют дежавю.

Не в прямом смысле конечно – я никогда не сидел в яме посреди Древнего Египта, но было что-то, что напомнило мне очень давнее, почти стертое временем, всплывшее теперь из глубин памяти, как рыбина со дна мутной реки.

Михаил Семенович Поляков. Наш сосед по дому из соседнего подьезда. Преподаватель университета, в котором училась моя мама. Кандидат исторических наук. Египтолог. Но для меня он навсегда остался просто: «дядя Миша» – чудаковатый, пожилой и совершенно безобидный человек, помешанный на египтологии, пьющий, ведущий постоянные споры с моим отцом на нашей маленькой кухне, не имевший семьи и обожающий кошек. Но при этом – серьезный ученый, автор многочисленный научных трудов и статей, печатавшихся даже в заграничных журналах.

С моим отцом, дядя Миша познакомился как обычно знакомилось друг с другом большинство мужского населения СССР, а именно – в гараже, в ходе ремонта какого-нибудь «Москвича» или «Жигуленка», производимого местными умельцами.

В данном случае, в роли «подопытного» автомобиля фигурировал «Запорожец» принадлежавший дяде Мише, в народным умельцем был как раз мой отец – мастер на все руки. По окончании работ, по сложившейся традиции, работяги уселись за бутылкой «Столичной», где и состоялось общее знакомство. В ходе которого, отец привел дядю Мишу к нам в гости. Мама, конечно, была не очень этому рада, но только до тех пор, пока не узнала в госте своего преподавателя по университету, на чьи лекции она ходила в свое время.

После этого, дядя Миша стал нашим постоянным гостем и другом семьи.

Правда, как настоящий ленинградский интеллигент, он приходил в основном по выходным и только по предварительной договоренности с отцом – он не хотел «злоупотреблять гостеприимством» по его выражению. Но каждый его приход, всегда был праздником для меня, потому что дядя Миша всегда рассказывал интересные вещи из жизни тогда еще не известных мне египетских богов.

Первый раз я увидел дядю Мишу, когда мне было лет пять – я еще не ходил в школу. Потом я тал воспринимать его как собственного дедушку – ходил к нему в гости, ухаживал за его котом, носившим смешное имя (как мне тогда казалось!) – Аменхотеп, а по-простому – Котька. И слушал удивительные истории, которые рассказывал дядя Миша. А уж рассказывать он умел, как никто! Он рассказывал только про Древний Египет, всем и всегда. И лично мне и моему отцу, когда бывал у нас в гостях и всем другим своим знакомым.

Тогда в детстве время для меня измерялась не часами, днями и годами, а запахами, звуками и картинками. Запах старых книг, которые дядя Миша приносил с собой, запах «Столичной» водки, которую он пил из небольшого граненого стакана, морщась и закусывая соленым огурцом. И запах маминых пирожков с мясом, с луком и яйцом и с капустой, которые она ставила на стол, когда приходили гости.

Дима, иди сюда, послушай!- звала меня мама – дядя Миша такое интересное рассказывает!

И дядя Миша рассказывал. Он вообще много говорил, особенно после третьей рюмки. И говорил горячо, страстно, размахивая руками, так, что водка плескалась в стакане и приходилось ставить его на стол, чтобы не расплескать все.

Вы только поймите – более трех тысяч лет непрерывной истории. Пирамиды – единственное чудо света, дошедшее до нас, а вот как они их строили – вопрос! Без кранов, экскаваторов и прочей хрени? А? Уйма загадок, а мы о них знаем меньше, чем о гребаных греках!

Ну и что с того, Миша? спрашивал отец. - Все цивилизации, как и все люди рождаются живут и умирают. Все там будем.

Да не в том дело, что были, а теперь нет! - дядя Миша подпрыгивает на стуле и проливает на себя водку – разве ж дело в этом? Как они жили, о чем думали, во что верили, чего боялись? Они же тоже люди! Такие же как мы! Только в папирусы заворачивались и молились на крокодилов!

Отец смеялся, мама тоже улыбалась и подкладывала дяде Мише пирожки, А я, сидя где-то рядом, слушал раскрыв рот и думал: «Крокодилы, настоящие крокодилы? И им молились? А зачем? Чтоб не съели?»

Дядя Миша приходил часто и они спорили с отцом почти до хрипоты, до полуночи, пока мама не начинала зевать и намекать, что завтра на работу.

Тогда я не понимал, о чем они спорят, мне было интересно другое - картинки. Дядя Миша иногда приносил журналы – толстые, глянцевые, на которых были напечатаны фотографии пирамид, храмов, статуй. Золотая маска Тутанхамона. Розовый сфинкс, Колонны Карнака – такие огромные, что люди у подножия, казались муравьями.

Это правда было? – спрашивал я, тыча пальцев в фотографию.

Правда Дима, – кивал дядя Миша и глаза его становились влажными – то ли от водки, то ли от чувств. Было. И не просто было – стояло тысячелетия!

А потом наступили лихие девяностые. Я помнил это время смутно – мне было лет девять-десять, когда мир вокруг начал меняться с пугающей скоростью. Магазины пустели, деньги обесценивались. Мы постепенно научились приобретать все необходимое на стихийно возникающих рынках-барахолках. В одну большую барахолку постепенно превращался весь Ленинград, ставший к тому времени – Санкт-Петербургом.

Дядя Миша приходил все реже. А когда приходил – был уже не тот. Исчез прежний блеск в глазах и не было больше страстных споров с отцом. Он сидел тихо, пил водку, закусывал тем, что дадут и – молчал. К этому времени он уже не работал в институте, не ездил в экспедиции и не писал статей. Он просто существовал – перебивался случайными заработками, и пил, когда было на что.

Что с тобой, дядя Мища? – спрашивала мама.

Кафедру нашу закрыли – отвечал он глухо. Сократили египтологию. Ты не представляешь, что творится в нашем институте, в нашей науке. Все рухнуло Не до того сейчас стране, понимаешь? Не до пирамид и не до иероглифов. Тут бы выжить.

Отец, вернувшийся с очередной подработки, пытался подбодрить дядю Мишу:

Да брось ты. Мишаня! Найдешь другую работу. Вон, в коммерцию иди, в торговлю. Люди с образованием везде нужны!

Дядя Миша смотрел на отца долгим, тяжелым взглядом.

Петрович, - говорил он тихо, - я египтолог. Я пятнадцать лет учился только чтобы разбирать иероглифы. У меня диссертация по религии Среднего царства. Какая, в задницу, коммерция? Какая торговля? Да что мне там делать – папирусы продавать?

Ну не знаю, - пожимал плечами отец, – мог бы экскурсии водить. Туристы же едут в Египет.

Туристы. – горько усмехается дядя Миша. – туристы едут в Хургаду и Шар-эль-Шейх. Плавать с маской, бухать и трахаться с арабами. Им плевать на мою науку.

Последний раз я видел дядю Мишу, когда мне было лет пятнадцать.

Тогда он пришел к нам без предупреждения, без звонка. Был уже сильно пьян – шатался, цеплялся за стены. Мама всплеснув руками, усадила его на кухне, поставила чайник, а дядя Миша лезет во внутренний карман своего некогда модного импортного пиджака, превратившегося теперь в засаленную спецовку и достает что-то зажатое в кулаке.

Дядя Миша, ты бы поел что-нибудь – говорит мама, вон, картошка еще есть.

Да не хочу я, – отмахивается дядя Миша, - Я что зашел-то... я Диме подарок принес. Иди сюда парень!

Я подхожу, дядя Миша разжимает пальцы и я вижу у него на ладони небольшой амулет, размером чуть больше пятикопеечной монеты. Светло-серый камень, гладко отполированный, на одной стороне которого – вырезанная кошка. Сидит, поджав лапы, смотрит вперед. Уши торчком, глаза чуть раскосые – ну точно, как живая. На обратной стороне какие-то иероглифы.

Бастет, – говорит дядя Миша – богиня-кошка. Покровительница домашнего очага, женской красоты, радости, еще говорят – удачу приносит! - И подмигивает мне – морякам без удачи никак нельзя!

Камень называется стеатит –продолжает дядя Миша. Или – «мыльный» камень. Древние его любили – мягкий, режется хорошо. А этот – я его на раскопках возле Мемфиса нашел, в семьдесят первом.В каких-то развалинах, представляешь? Но работа настоящая, подлинная – за это ручаюсь. Представляешь – три тысячи лет лежал себе в земле, а я его поднял. Думал, в музей сдать, да музею оно теперь без надобности...

Он замолкает, смотрит на амулет, потом на меня:

Носи, парень, на счастье и удачу. Бастет – она добрая. Она кошек любит, а кошки они знаешь ...они между мирами ходят. И своих всегда защищают!

Я беру амулет, теплый от руки дяди Миши, чуть шершавый на ощупь.

А как его носить? – спрашиваю.

А как хочешь – пожимает плечами дядя Миша. - Шнурок какой-нибудь продень и на шею повесь. И носи! Бастет тебя не подведет и защитит, она – добрая!

Мама уговаривала дядю Мишу что-нибудь поесть, но он вдруг забормотал какую-то совершенно непонятную ахинею - что мол, его кот, Аменхотеп, пропал куда-то неделю назад и что сам дядя Миша скоро, наверно, уедет в Европу, где ему предложили работу по его специальности. А потом вдруг встал и оглядев нас совершенно трезвым взглядом, четко сказал: «Устал я что-то от всего этого, прощайте, спасибо за все! Аменхотепа моего, если увидите, приютите, не бросайте – он кот хороший, хоть и старый уже! И повернувшись ко мне добавил – Бастет следит за тобой!» И ушел.

А на следующий день нам сказали, что дядя Миша умер – просто лег спать и не проснулся. Мама когда узнала об этом – плакала два дня, отец молча курил на балконе, глядя куда-то вдаль.

Родственников у дяди Миши не было, сбережений – тоже, поэтому хоронили его на деньги, собранные его знакомыми. На похороны народу пришло немного – соседи по дому, знавшие его, несколько коллег по работе и наша семья в полном составе. Имущества у дяди Миши тоже было немного – старая мебель, пара костюмов (в одном его и хоронили), несколько стопок журналов по археологии и истории и уйма книг по египтологии. Квартиру свою он, конечно же, не приватизировал, поэтому она отошла государству, журналы, книги, редкие вещицы которые он привозил из своих экспедиций - разобрали его коллеги, а больше там разбирать было нечего. Аменхотеп тоже так больше и не появлялся.

А амулет Бастет остался. Я одел его на шею и больше с ним не расставался – ни в мореходке, ни на службе ни на контрактных рейсах. Амулет всегда был со мной. Теплый, гладкий, чуть шершавый по краям. Кошка смотрела вперед и мне почему-то казалось: она видит то, чего не вижу я.

«А ведь и правда - это же Бастет меня защитила, как смогла – помогла ускользнуть от боевиков Арапмои, провела через шторм и какими-то только одной ей видимыми тропинками привела сюда, к себе домой! – неожиданно подумал я - А раз так – значит, здесь я в безопасности! Спасибо тебе добрая богиня Бастет и тебе спасибо, добрый человек дядя Миша, познакомивший меня с ней! Может и ты тоже здесь, где-то рядом с ней? Ты ведь говорил, что египтяне верили, что смерть – это только начало вечной жизни! Может, так оно и есть?»

Сверху, над решеткой, закричала какая-то птица. Пронзительно, протяжно, будто звала кого-то. Я улыбнулся.

Ты слышишь меня, дядя Миша? Это ведь ты?

Птица крикнула еще раз и стихла. Я нащупал рядом с собой кувшин с водой и поднял его над головой.

Знаю, дядя Миша – воду ты особо не жаловал, предпочитая ей «Столичную», но ее здесь нет, да и не будет еще лет так пять тысяч. Но пусть тебе нальют там, где ты сейчас находишься! За тебя, дядя Миша, где бы ты сейчас не находился! Бастет следит за нами!

С этими словами я допил остатки воды, стряхнув последние капли на землю.

Я сидел в яме, смотрел в небо и неожиданно для самого себя...улыбался.

Глава 5

Размышления Амени. (Интерлюдия. Тот же день, после обеда)

Сытный обед, помог Амени справится с подступившей к нему паникой и привести разбегающиеся мысли в порядок, а подготовка, полученная в школе писцов – сформулировать проблему.

Итак, что же ему делать?

Вариант первый: допросить. Это - классика. Посадить писца, записать показания, установить личность, цель, сообщников. Но для допроса нужен язык, которого нет. Можно, конечно, попытаться найти толмача, но...где? Кто в Пер-Сопду знает языки, которых не существует?

Хотя чужак не немой, и на каком-то языке все же говорит, так по крайней мере, докладывал Па-Нахт.

Может, в Буто есть? – мелькнула надежда. В столице нома, наверное есть старые купцы, моряки, знающие все наречия от Кипра до Пунта. Но до Буто – три дня вниз по течению и четыре - обратно. По суше - еще больше. А если толмача не найдется? Или - откажется ехать? Или приедет, но ничего не поймет?

А ревизия – через двадцать дней! Поэтому, даже если отправить пленника в Буто, ревизор Уджа-Гор, увидит его первым! И уж, конечно, - Уджа-гор будет его допрашивать, и составит отчет, и отправит его в Мемфис. И что же он напишет в своем отчете - «Пленный захвачен на участке Пер-Сопду, где начальник береговой стражи Амени, не смог установить его личность и язык и препроводил его для разбирательства в ном Буто, где я сумел допросить пленника и получил от него важные сведения!». Нет, отправить пленника для допроса в Буто – равносильно признанию собственной несостоятельности. И лучший выпускник столичного «Дома жизни», такой ошибки не допустит!

Вариант второй: держать в яме. Пока не заговорит. Пока не научится объясняться. Пока не сломается.

Амени представил себе это: дни, недели, месяцы. Человек сидит в темноте, ест сухие лепешки и пьет только воду и видит только маленький кусок неба.

А он, Амени, каждое утро просыпается с мыслью: «Что с ним делать?» И ложиться спать с той же мыслью.

А если пленник умрет? Если он умрет в яме, так и не сказав ни слова – что тогда? Дохлый лазутчик, без имени, без языка, без цели. И эти вещи – странные, невозможные, останутся лежать у амени в сундуке и никто не узнает, откуда они и зачем.

А ревизор?

Ведь Уджа-Гор, обязательно спросит: «А где пленный, о котором докладывал Па-Нахт?». И Амени ответит - «Он умер». Уджа-Гор кивнет и запишет в отчете: «Пленный скончался, не дав показаний. Начальник стражи Амени, проявил халатность, не обеспечив надлежащих условий содержания, что не удивительно, учитывая его юный возраст».

И это письмо тоже пойдет в Буто, а оттуда – в Мемфис. И, скорее всего, его прочитает отец Амени.

От этой мысли, Амени зажмурился и прислонился затылком к холодной стене.

«Я тебя устроил, я добыл для тебя эту должность, потому что был уверен в тебе, я дал тебе все, а ты...» – вот что скажет отец. И все!

А я? Я - лучший выпускник лучшей школы писцов! Я навел порядок в отчетности, я оптимизировал сбор пошлин, я наладил отношения со всеми храмами и жрецами на своей территории, я...не знаю что делать с одним единственным пленным.

А ведь может быть и еще хуже – Уджа-Гор может заподозрить Амени в тайном заговоре (это вполне в его духе!) и просто отметить, что скорее всего Амени таким образом избавился от свидетеля. Или сообщника. Что тогда начнется – даже думать не хотелось!

Вариант третий: казнить. Быстро тихо, без лишних глаз. Ночью. Тело в реку, крокодилам. Вещи – сжечь или утопить вместе с пленным. И никто никогда не узнает,что в Пер-Сопду когда-то появлялся человек из ниоткуда с таинственными вещами. А ревизор?

Па-Нахт наверняка доложит ему обо всем и не потому что желает навредить Амени, а просто потому, что он так привык – обо всем докладывать начальству. И уж он наверняка записал в своем донесении, что «такого-то числа, задержан неизвестный, который препровожден в резиденцию Пер-Сопду». И если пленный исчезнет – Будет ли молчать об этом Па-Нахт? Или же покажет свои записи ревизору, если Амени его чем-то не устроит?

Па-Нахт – не враг. Но он – воин. А воины уважают только тех, кто умеет быстро принимать решения. Если Амени прикажет убить пленного – Па-Нахт выполнит приказ, но в его глазах навсегда останется то самое выражение: «Трус. Убил, потому что не знал, что с ним делать!»

И будет прав!

Амени вдруг остро, до тошноты осознал, что он боится не ревизора и даже не отца. Он боится взгляда Па-Нахта. Этого спокойного, немигающего взгляда человека, тридцать лет отдавшего войне, того, кто знает, что нестоящий враг не тот, кто приходит с мечом и даже не тот, кто пишет плохие отчеты, а тот, кто будучи облечен властью - трясется за свою должность и боится брать на себя ответственность.

Вариант четвертый: попытаться понять. Эта мысль пришла в голову Амени неожиданно и осталась там, как столб света в темноте.

Не допросить, не убить, не отправить, а просто – понять.

Кто он? Откуда? Зачем пришел?. Почему у него такие вещи?, Почему он дрался как пустынный демон, но никого не убил? И почему он так спокоен, сидя в яме?

Амени вспомнил, что говорил Па-Нахт: «Сидит на соломе, задрав голову и смотрит в небо». Не мечется, не кричит, и не просит еды, а просто смотрит в небо! На что он там смотрит? И что он там видит?

А может быть, он просто ждет? Может – он знает, что за ним придут. Может, он вообще все знает – и про яму, про это поселение и про Амени, который стоит сейчас и не решается взглянуть ему в глаза?

А вдруг он – посланец?

От этой мысли Амени даже замутило. Мысль была крамольной, даже святотатственной. Посланцы богов не могут сидеть в яме. Посланцы богов всегда приходят в сиянии, с дарами и пророчествами. Или нет? В древних текстах, –тех, что Амени читал в школе писцов, были истории о том, как боги испытывали людей. Они приходили в обличье нищих, странников и убогих. И только мудрый правитель был способен распознать под грязной одеждой божественную сущность. А здесь что? Вдруг те загадочные вещи и есть те самые дары? А может...

Амени вдруг почувствовал, как у него похолодело внизу живота. Если это – некое испытание, то сейчас Амени его успешно проваливает! Вторые сутки он держит странного посланца в грязной вонючей яме не делая даже попытки узнать, кто это такой! От этой мысли у Амени выступил холодный пот.

Нет! Как бы там не было, Амени должен доказать всем и в первую очередь – самому себе, что он – настоящий начальник и по праву занимает свою должность. Поэтому он прямо сейчас пойдет к яме и посмотрит в глаза чужеземцу. И задаст вопрос! И не важно, что он не знает языка. Тут главное – задать вопрос, показать, что ты готов спрашивать, а не прятаться за спины подчиненных.

Амени принял решение. Он позвал Уасерхеба и стараясь чтобы его голос звучал максимально твердо, приказал:

- Вызови ко мне Па-Нахта! И пусть он возьмет пару своих воинов! Ты тоже идешь с нами!

Глава 6

Силуэт.

Сначала я подумал, что это крысы. В моей яме какая-то живность водилась – периодически я слышал шорохи, видел мелькающие тени в углах, находил погрызенные корки. Но крысы не умеют сдвигать решетку весом в половину человеческого тела.

Звук – грубый скрежет камня о камень, дерева о дерево – ударил по ушам, отразился от стен, усиленный теснотой. Я вскинул голову - в тот же миг свет хлынул вниз, разрезая полутьму ямы косым неровным лучом и я наконец увидел его.

Человек стоял чуть не доходя до края ямы, заслоняя свет. Высокий, тонкий, с прямой спиной – той особой, неестественной прямотой, какая бывает у людей носящих корсет всю жизнь или с детства приучены сидеть на жестких скамьях, не шевелясь. Свет бил сзади и лица было не разглядеть – только тень, только контур, только ореол волос, уложенных в сложную прическу.

Я не шевельнулся. Я сидел на соломе, прислонившись спиной к глиняной стене и смотрел вверх.

«Ну здравствуй, – подумал я спокойно и почти равнодушно – Дождался. Кажется мной наконец-то заинтересовалось местное начальство!»

Человек сделал шаг вперед и наклонился надо мной.

Теперь я смог рассмотреть его лучше. Молодой, очень молодой- лет двадцать пять, вряд ли больше. Тонкие черты лица, нервная складка у губ, глаза – я не видел их цвета, но зато видел взгляд: напряженный, испуганный, но при этом пытающийся быть спокойным, властным и значительным.

Одет богато – насколько я мог судить по смутным очертаниям в полутьме. Белая ткань, много складок, на груди что-то блестит – золото? Шея украшена широким воротником-ожерельем, которое я видел только в учебниках и в журналах дяди Миши.

«Начальник – понял я, – не тот, старый, что стоит чуть поодаль - который меня взял. Главный – этот. Молодой, но главный! И он чего-то очень боится! Может – меня? Странно – я сижу тут в яме, без оружия, без еды и без особой надежды – боится почему-то он, а не я!»

Человек наверху что-то сказал. Его слова упали вниз как камешки в колодец. Гортанные, певучие, с глубокими горловыми нотами – те самые звуки, которые я уже слышал здесь.

Мук-ка? – произнес человек. Я не понял слов, но понял вопрос. Интонация не оставляла сомнений. Но я молчал. Что я мог ответить? Что я, Дмитрий Рубцов, капитан грузового судна «Вояджер» затонувшего недалеко, две недели назад? Или что я родился в 1986 году от Рождества Христова, которое случится еще только через три тысячи лет или что я вообще - из будущего, где люди летают по небу в железных птицах и говорят друг с другом через океаны?

«Нет - не годится, даже если допустить, что каким-то чудом они меня поймут – то либо сами с ума сойдут, либо убьют сразу же, либо – решат, что я – бог, или – демон, или еще что-нибудь. В общем, вариантов много и все – хреновые!»

Поэтому я просто смотрел в глаза этому человеку и молчал. Человек - тоже.

«Не бойся меня, мальчик, - думал я – я очень устал, я хочу есть и пить, я хочу понять где я и что со мной будет. Нападать ни на кого я не собираюсь. Если бы собирался – уже давно напал бы!»

Человек наверху сделал маленький шаг назад. Теперь я видел только его ноги с тонкими щиколотками и нервно шевелящимися пальцами.

«Топчется, - понял я, – не знает, что делать дальше, чего-то ждет.Чего? Он и сам не знает! И судя по тому виду, который напустил на себя сопровождающий его ветеран – тот тоже не торопиться ему подсказывать!»

И вдруг мне стало смешно.

Абсолютно, дико, нелепо смешно. Я закусил губу, заставил себя дышать ровно.

«Не смей ржать! Он подумает, что ты сумасшедший, или демон, или что ты – смеешься над ним. Тогда – точно, конец!».

Но смех прошел так же неожиданно, как и пришел. Осталась только странная пустая ясность. Что делать дальше?

Я сам задал себе этот вопрос и понял, что ответа на него нет.

Молодой начальник стоял, переминаясь с ноги на ногу, по-прежнему не зная, что предпринять.

«Он не спустится сюда в яму, и не прикажет поднять меня из нее – побоится или посчитает это ниже своего достоинства, а может – он вообще не понимает, что мне можно сказать еще?»

Мне даже стало немного жаль этого парня. «Ты не виноват, мысленно обратился я к нему, ты не виноват, что свалился на твою голову, ты не виноват что у меня с собой оказались такие вещи и ты не виноват, что я говорю на языке, которого ты не знаешь. Ты просто должен выполнить свою работу, но как именно – ты тоже не знаешь!»

Человек наверху постоял еще немного, потом сделал шаг назад – и исчез из поля зрения. Только тень метнулась по стене и свет снова стал ровным. Решетка со скрипом встала на место.

Я сел на солому и закрыл глаза.

Ну что, можно считать, что встреча с местными властями, о которой ты так мечтал все это время, состоялась. Никто не пострадал, никого не убили – уже неплохо!

Глава 7

Глаза и уши. (Интерлюдия. Тот же день, немного позже)

От ямы с пленным Амени шел медленно, будто его ноги налились свинцом. И дело было не в физической усталости – просто там, у края этой проклятой ямы, Амени оставил часть своей уверенности. Той самой, с которой он просыпался каждое утро, с которой ежедневно раскладывал свои письменные принадлежности, с которой отдавал распоряжения.

Но теперь ее не было.

Амени остановился, прикрыл глаза. Солнце уже давно преодолело свой после полуденный рубеж, полуденная жара немного спала. Где-то за стеной кричали ослы, перекликались женщины у колодца, пахло дымом и свежим ячменным хлебом. Обычный день, обычной жизни.

Но Амени помнил только одно: его глаза.