Берег другого мира
Уасерхеб, понизил голос до еле слышного шепота:
- Хери-неб, про Камоса, люди говорят, что он ведет собственные записи. И не административного, а иного свойства – кто приплыл, кто уехал. И пишет донесения напрямую в Буто, минуя нашу канцелярию. У него множество своих тайных соглядатаев, а с теми, кто пытается вольно или невольно, вмешаться в его дела, происходят разные неприятности...типа случайного падения в реку с крокодилами. И все это под предлогом «охраны священной земли от скверны».
Да, Камос – мастер находить «скверну». Впрочем, даже Сету нужно возливать вино в праздники – чтобы его жрецы не чувствовали себя обойденными! Поэтому... Пусть небольшая, символическая часть «даров» отправится в храм Сета. Пусть знают, что мы про него тоже помним!
Мудро, хери-неб! Лучше когда их ритуальные жаровни курятся нашим маслом, чем когда они раздувают иной, менее приятный огонь. Но главным для нас остается храм Анубиса. После получения щедрых даров, они несомненно захотят отблагодарить богов и администрацию за процветание...возможно, устроив благодарственный молебен...как раз ко времени визита ревизора Уджа-Гора.
Амени довольно кивнул головой.
Совершенно верно, Уасерхеб! Молебен о здравии правителя нома и успехах всех его слуг! После такого обряда, по обычаю, полагается скромная трапеза для почетных гостей и ответственных чиновников. Храмовое угощение – это не взятка, а благочестивый ритуал! И ревизор, как благочестивый человек, не может его отвергнуть, не оскорбив богов! А за трапезой...разговор всегда идет легче, да и цифры в свитках кажутся...убедительнее. Проследи, чтобы трапеза была не слишком...скромная.
Само собой, хери-неб! Можешь не волноваться, я все сделаю как должно!
Амени посмотрел на дальний холм, где возвышался храм Сета:
И еще, Уасерхеб! За Камосом все-же нужно последить, но - осторожно! Ибо человек, который ищет везде хаос и не находит, в итоге – всегда начинает его создавать!
Я все понял, хери-неб! Все будет устроено тонко – дары разделены, ритуал организован, а отчеты готовы. Ну, а храм Сета получит ровно столько, чтобы молчать, но не достаточно, чтобы возомнить себя главным.
Хорошо, действуй! И еще...подготовь мне краткую справку. Неофициальную. О всех контактах жреца Камоса с Буто, за последний год. Что это были за гонцы, как часто. На всякий... «религиозный» случай. Исполняй!
Уасерхеб, почтительно поклонившись, вышел. Амени остался один. Его взгляд, непроизвольно, опять обратился к силуэту храма Сета. Этот Камос – безусловно будущая угроза его карьере, а может быть и больше, чем карьере. Пока он притаился в тени, но ждет подходящего момента для удара. Ставки сделаны – игра началась!
Глава 2
6. Осознание очевидного
Я проснулся от холода. Это первое, что зафиксировало сознание – кости ломило, пальцы ног заледенели, спина затекла от на земле. Второе – запах. Сырая глина, прелая солома, кислый дух застоявшейся воды. Третье – звук. Птицы. Не чайки - другие. И голоса.
Я открыл глаза. Сквозь щели в деревянном настиле, сочился сероватый, жидкий рассвет. Я сел, поморщившись от боли в затекших мышцах. Руки и ноги свободны – меня видимо развязали, перед тем как спустить в яму. Пальцы опухли, кожа содрана, но веревок нет.
«Живой, - подумал я – Уже хорошо!».
Я обвел взглядом яму. Метра три в диаметре, глубина - примерно два с половиной-три метра, стены из осыпающейся глины, кое-где подперты жердями. На дне – охапка прелой соломы, глиняный кувшин с водой, лепешка. Больше ничего.
Я поднялся на ноги и через силу, начал делать разминку. Я растирал ладонями конечности, тянулся, приседал, наклонялся вперед-назад и вправо-влево, выполнял махи руками и ногами, чувствуя как постепенно в тело возвращалась жизнь, становилось теплее, мышцы постепенно «просыпались».
Подойдя к стене, я нащупал выступы. Нащупав точку опоры, оттолкнулся и ухватившись за одну из жердин деревянной решетки, подтянулся на руках и выглянул наружу.
И увидел!
Сначала ноги. Босые, в пыли. Они прошли мимо самого края ямы, почти над моей головой. Я замер, вцепившись в решетку, стараясь дышать беззвучно. Сердце колотилось где-то в горле.
Потом - тени, Люди двигались в утреннем свете, неспешно, ритмично, с той особой, отточенной веками деловитостью, какой не бывает у современных людей. Я видел только силуэты, только края одежд, только движение.
А потом один из них остановился, повернулся и я увидел его лицо.
Смуглая кожа, блестящая, словно смазанная маслом. Выбритый череп, на виске – тонкая косица, перевитая синим шнурком. Торс обнажен, на груди, на кожаном ремешке с подвеской в виде какого-то жука. Бедра обернуты куском белой ткани и завязаны узлом.
Человек посмотрел прямо на решетку. Прямо на меня. Спокойно, без злобы, без удивления. Так, как смотрят на пойманного зверя. И пошел дальше.
Я почти перестал дышать.
Я не заметил, как сами собой разжались руки, как сполз по стене вниз. Не почувствовал, как подкосились ноги, как опустился на солому, глядя перед собой остановившимся взглядом.
Это был не сон.
Месяц. Ровно месяц я гнал от себя эту мысль, забивал ее усталостью, голодом, необходимостью выживать. Я – моряк и привык иметь дело с реальностью. С реальностью измеряемую в милях, узлах и тоннах водоизмещения. Реальность – это судно, карта, компас и она не может быть бредом. Но судна больше не было, карта лгала, а компас сошел с ума. А теперь – этот человек.
Я сидел на соломе, тупо глядя перед собой, когда сверху донеслись голоса. Говорили двое, перебрасываясь короткими фразами. Я не понимал ни слова. Но слушал – просто чтобы слышать что-то живое. Человеческое, а не только собственные мысли.
Они говорили быстро. Гортанно и их слова сливались в певучие, ритмичные фразы. Этого языка я не знал, кроме того, я почему-то был уверен, что никогда его не слышал. И все же эти звуки не были для меня незнакомы. Я знал их из документальных фильмов, но больше – из реконструированной древнеегипетской речи, сделанной полусумасшедшим, спившемся энтузиастом, чья работа оказалась не нужна никому в его стране, над которым смеялись и которого никто не воспринимал всерьез.
...септу эм пер-сопду...
...уаджет...
...хапи...
Хапи. Нил.
Не «Эль-Бахр», не «Nile» – Хапи.
Все, наконец, сложилось.
Но не как мозаика – мозаика складывается постепенно, кусочек за кусочком. Это было похоже на прорыв плотины. Месяц я затыкал брешь пальцами, ладонями, всем телом, а вода все сочилась, сочилась, сочилась – и вот плотину прорвало.
Поток накрыл меня с головой.
Озеро Манзала, дикое, без портовых кранов и рыбацких поселков – это озеро Манзала три тысячи лет назад. Птицы, которых я никогда не видел – ибисы, пеликаны, – это священные птицы, чьи мумии находят в катакомбах Саккары. Люди с бронзовыми жуками-скарабеями и косами на висках – это никакие не бедуины, не нубийцы и не статисты из исторического парка. Это – меджаи. Пограничная стража. Те самые, чьи имена выбиты на стеллах в Лувре, чьи отчеты о патрулировании хранятся в Турине и Берлине, чьи поселения археологи раскапывают кисточками, сдувая пыль с каждого черепка. И конечно же, парус и корабль, увиденные мной в море - были настоящими. Здесь все было настоящим. И живым. Здесь все говорили на языке, который никто в мире откуда я пришел не слышал уже много тысяч лет.
Теперь я – внутри этого мира.
Странно, но страха не было. Был шок. Было оцепенение. Было чувство, которое я однажды испытал, когда наше судно, на котором я проходил практику, попало в девятибальный шторм и тонны воды обрушились на рубку – и тогда я понял, что сейчас океан решает – жить нам всем или умереть и от нас самих в данный момент ничего не зависит.
Это чувство называлось – смирение. Не капитуляция, не слабость, а абсолютное, ясное понимание реальности, какой бы невероятной она не была. Море есть море. Шторм есть шторм. И если ты посреди Атлантики, то ты посреди Атлантики, сколько не убеждай себя, что это всего лишь черноморское побережье, вблизи Геленджика. А я - в Древнем Египте. Не в кино, не в симуляции и не в бреду умирающего мозга. А здесь, в этой яме, с этой соломой, этой водой в глиняном кувшине и этими людьми над головой.
И самое странное, что я почему-то чувствую, что я – дома!
«Дома». Слово пришло само, помимо воли. Я усмехнулся – сухо, беззвучно, одними уголками губ. Всю свою жизнь я искал свой дом. Мореходка, флот, контракты, чужие порты, чужие женщины, чужие языки. Я привык быть чужим. Привык, что дом – это палуба под ногами и горизонт в иллюминаторе.
А теперь, сидя в яме, посреди страны, которой еще нет ни на одной карте и чувствуя, как внутри разрастается странное, пугающее и непрошеное спокойствие.
Я искал дом, но нашел яму.
Но в этой яме – впервые за все время, я точно знал, где нахожусь.
Я запрокинул голову глядя на полоску неба между деревянными прутьями решетки и глубоко вздохнул.
Ну, - произнес я тихо, обращаясь к бронзовому скарабею, к выбритым затылкам стражников, к молчаливым ибисам на берегу несуществующего еще Порт-Саида. – добро пожаловать домой, капитан!
Сверху, над решеткой, протяжно, нараспев, позвали кого-то по имени. И в этом имени, слышался шелест папируса, крип тростникового пера и тихий ровный голос человека, привыкшего считать цифры и людей.
Я провел рукой по груди и нащупал амулет богини Бастет, который оказывается все это время был со мной и его почему-то не нашли когда обыскивали меня, хотя, может - просто не решились его трогать. Я закрыл глаза. Теперь пазл сложился окончательно. Осталось понять – что с ним делать?
Глава 3
Час, когда мир дрогнул (интерлюдия, примерно то же время)
Отослав Уасерхеба, Амени вернулся к текущим делам. Он закончил раскладку свитков и глиняных табличек, папирусных свитков, палочек для письма и красок – синей, черной, красной и зеленой. И полюбовался полученным результатом – никаких потеков, никакой грязи. Свитки на полках – корешками наружу, с привязанными бирочками, каждая из которых содержала аккуратную надпись: «Донесения, луна первая», «Приход зерна, месяц третий», «Переписка с Буто» и прочие.
В комнате пахло маслом для светильников и жаренным луком, доносившимся из кухни. Повар у Амени знал свое дело и, что немаловажно, также чувствовал свою ответственность. Сегодня Амени на обед ожидал гусь, фаршированный финиками, свежий хлеб, ячменное пиво. И еще – мед. Настоящий, пчелиный, горный – это уже заслуга Уасерхеба, которого снабжал медом кто-то из его родственников, но Уасерхеб, будучи воспитанным правильным образом, никогда не забывал часть полученного меда передать своему начальнику.
Амени удовлетворенно оглядел свой кабинет. Полный порядок - Маат в отдельно взятом помещении.
- Хери-неб! – раздался тихий голос секретаря. Амени резко обернулся. Уасерхеб, видимо, неслышно вполз в комнату и теперь сидел на коленях, склонив голову.
- Что такое еще? – раздраженно буркнуд Амени.
Голос Уасерхеба был ровен, но Амени знал его достаточно, чтобы уловить едва заметное напряжение.
- Прибыл Па-Нахт, с поста «Уаджет», с донесением и ...грузом.
- Пусть подойдет позже, после обеда, сейчас я занят!
- Хери-неб, я говорил ему это, но он сказал, что дело весьма срочное и важное и не терпит отлагательства.
- Ладно, пусть войдет, посмотрим, что там такого важного могло случиться в этом подхвостье бегемота – на посту Уаджет!
Па-Нахт вошел, как входил всегда: бесшумно, собрано, с прямой спиной.Выбрит, коса заплетена идеально. Набедренная повязка без единого пятна была украшена вышивкой с орнаментом, указывающим на статус ее хозяина. Пояс с металлическими деталями и командирский жезл, были начищены до блеска.
- Хери-неб! – Па-Нахт почтительно склонил голову, на военный манер. - Докладываю! Три дня назад, в ходе патрулирования территории поста Уаджет, нашими разведчиками был обнаружен странный чужак, который пробирался по направлению к нам со стороны Большого соленого озера. Мной было дано распоряжение задержать его, что и было сделано, когда чужак выбрался из зарослей. На момент выхода, чужак был очень грязен, его странная одежда – изорвана. Сам чужак выглядел сильно уставшим и измотанным. Его задержание осуществлялось силами всего поста. Однако, при задержании, чужак проявил небывалое мастерство боя, сумел вывести из строя трех моих людей и почти выбрался из окружения. Если бы я, лично руководивший задержанием не сумел набросить на него сеть, чужак несомненно сумел бы уйти. При нем обнаружили большой мешок, полный разных, загадочных вещей, чье назначение нам установить не удалось. Кроме того чужак, хотя несомненно владеет каким-то языком – он не говорит ни на одном, из знакомых мне, в связи с чем, мне не удалось допросить чужака непосредственно на месте. Тогда, руководствуясь инструкцией номер шесть-двадцать три- четырнадцать – «О порядке доставления захваченных пленных, чью личность установить не удалось», я организовал доставление пленного в расположение руководства в крепость Пер-Сопду, где он в настоящее время содержится под охраной. Личные вещи пленного изъяты, опечатаны и доставлены также.
Доложил - старший поста Уаджет, Па-Нахт.
Па-Нахт замолчал. Не добавил больше ни слова. Амени ждал. Па-Нахт молчал.
- И это все? – Амени приподнял бровь. – Ты лично явился в резиденцию, чтобы сообщить о задержании одного-единственного лазутчика? В следующий раз, храбрейший Па-Нахт, когда вам опять посчастливится захватить в плен какого-нибудь полудохлого контрабандиста или беглого раба или еще кого-нибудь в этом роде – того, чье задержание будет по силам восьмерым здоровенным парням – например, мангуста или ежа – ты уж, пожалуйста, не утруждай себя лично, а просто пришли гонца с письменным отчетом!
Амени всегда раздражала манера Па-Нахта держаться независимо, без должного уважения, подчеркивая свои прежние «военные» заслуги. Поэтому он никогда не упускал случая указать подчиненному его теперешнее место. Обычно Па-Нахт всегда багровел от подобных намеков, (что очень веселило Амени!), но теперь, против обыкновения, Па-Нахт ничем не выдал своего состояния.
- Я обязательно так и буду поступать впредь, хери-неб, но в этот раз ты все должен увидеть сам!
Амени, почувствовал, как внутри него шевельнулось раздражение. Эти военные, с их многозначительными паузами. Они всегда норовят создать тайну там, где достаточно четкого доклада по форме.
- Хорошо, – сказал он, стараясь чтобы его голос звучал снисходительно. Откуда пришел чужак? Язык? Племя? Оружие?
Па-Нахт опять выдержал паузу:
- Неизвестно - наконец сказал он, – неизвестно, неизвестно и – неизвестно!
- Что значит - «неизвестно»? – Амени забыл о снисходительности. – Ты же служишь больше тридцати лет и знаешь все племена от Ливии до Пунта!
- Знаю – кивнул Па-Нахт – Поэтому я здесь.
И замолчал снова.
Амени смотрел на него и чувствовал, как привычная картина мира начинает давать первую, едва заметную трещину.
Па-Нахт не был растерян – он был совершенно спокоен. Абсолютно, пугающе спокоен. Он докладывал о чем-то, чего не мог объяснить, с тем же выражением лица, с каким докладывал о расходе стрел на учениях.
И это было хуже любой паники.
- Где его вещи? –спросил Амени.
- Здесь, в его же мешке. Я не позволил из трогать.
- Принеси!
По знаку Па-Нахта внесли мешок – большой, в три четверти человеческого роста. С одной стороны к мешку были пришиты две лямки, набитые чем-то мягким. Снизу тоже было пришито что-то вроде широкого пояса со странными застежками. И ткань – ткань этого странного мешка тоже не была похожа ни на одну из известных Амени тканей. Он щупал ее рукой и ничего не мог понять.
- Ты говоришь – он тащил этот мешок на спине?
- Да, хери-неб! Он продел руки сквозь эти лямки, и застегнул этот пояс. Но перед тем как напасть на нас – быстро его скинул, буквально одним движением и прежде, чем мои люди добрались до него – он уже успел изготовиться к бою.
Па-Нахт раскрыл мешок и вытряхнул вещи перед Амени.
Первое, на что он обратил внимание был меч странной формы и из неизвестного материала – не медь, не бронза и даже не железо, из которого изготавливали свое оружие хетты. Но их поделки были тяжелыми, грубыми, с неровной ковкой. Такое оружие быстро тупилось, гнулось, ломалось и покрывалось ржавчиной от каждой капли воды. Это же был ровный, гладкий, идеально отшлифованный клинок, в котором можно было рассмотреть собственное отражение. При пристальном рассмотрении на клинке можно было рассмотреть едва заметный рисунок. Клинок был прямым, расширяющимся к концу, на котором острия не было. С одного края были сделаны насечки – как зубья хищной рыбы. Амени взялся за рукоятку странного меча и сделал несколько взмахов. Рукоять удобная, но долго махать таким клинком все равно тяжело.
- Что ты об этом думаешь? – спросил Амени Па-Нахта.
- Я склонен думать, что это оружие не для боя, а для прорубания просеки в зарослях. С этим оружием чужак прошел через заросли тростника и кустарника. Но и сражаться им он тоже может и умеет.
Назначение следующего предмета Амени понял сразу – это был нож. Обычный нож, но сделанный из того же материала, что и меч.
Следующие предметы тоже не составили тайны – это была одежда. Амени прощупал ткань, убедился в ее качестве и отложил в сторону.
А вот назначение остальных предметов поставило его в тупик.
Две прозрачные емкости со странной жидкостью и яркими картинками, наклеенными на них.
Коробка с какими то травами, несколько прямоугольных пластинок (некоторые сломаны или откушены) похожих на глиняные таблички для письма.
Несколько небольших коробочек, судя по запаху – в них хранили еду.
- Зачем ему столько еды? – спросил Амени – он разве шел через пустыню?
- Он шел не через пустыню, – ответил Па-Нахт – он шел со стороны моря. Пешком, вдоль озера.
- Но...там нет дорог!
- Нет.
- Там болота, трясины и заросли тростника в два человеческих роста.
- Да
- И он прошел?
- Прошел.
Амени посмотрел еще раз на широкий клинок меча. Вспомнил слова Па-Нахта: «Сражаться им он тоже может и умеет!». Представил себе человека, пробирающегося сквозь дикие заросли, через трясины, без дорог, без проводников. С этим странным грузом за спиной.
Представил, как этот человек выходит к посту, один против семерых. Без воды, без еды, еле стоя на ногах.
И кладет троих бойцов Па-Нахта.
- Ты видел, как он дрался? – спросил Амени
- Видел.
- И?
Па-Нахт помолчал. Впервые за весь разговор в его лице что-то дрогнуло. Совсем чуть-чуть – тень, пробежавшая по скулам.
- Он двигался совсем не так, так мы – медленно произнес Па-Нахт. – И не так как ливийцы и не так, как народы моря.
Па-Нахт опять помолчал.
- Но при этом, он не пытался убивать. Потому что если бы пытался – я бы сейчас привез не его, а трупы своих парней.
Амени уставился на него.
- Ты хочешь сказать – он сдерживал себя?
- Я хочу сказать, – медленно отчеканил Па-Нахт – что я никогда не видел бойца, подобного этому!
Амени вдруг остро, до рези в глазах осознал: Па-Нахт не притворяется, он действительно не знает. Человек, который в одиночку мог противостоять толпе вооруженных ливийцев, не сгибался под стрелами нубийцев и дротиками эфиопов, посвятивший войне более тридцати лет своей жизни – сейчас стоял перед ним и молчал. Потому, что ничего не мог объяснить.
Амени посмотрел на остальные предметы, уже даже не пытаясь понять их предназначение. Ситуация явно выходила за рамки обычной.
- Где он сейчас?
- В яме у восточной стены.
- Я хочу на него посмотреть.
- Он спит. Или притворяется, что спит. Часовой докладывает, что пленник почти не шевелится, не пытается бежать, не просит еды. Просто сидит и смотрит в небо.
- Что значит «смотрит в небо»?
- Это значит – сидит на соломе, задрав голову и смотрит в щель между прутьев решетки.
- У него есть имя?
- Мы не могли его об этом спросить.
- А он? Он пытался говорить?
- Пытался, но мы не поняли. Это не наш язык, не ливийский и не хеттский и не финикийский. Но он... – тут Па-Нахт запнулся – он спокоен. Слишком спокоен. Как будто знает что-то, чего не знаем мы.
Амени, почувствовал, что его начинает одолевать паника. Его мысли заметались, как мухи в закрытом кувшине. Ситуация явно не была предусмотрена ни в одной инструкции, ни в одном уставе. Амени перебирал все, чему его учили в школе писцов и не находил ничего. Между тем, требовалось найти решение, причем - прямо сейчас!
Что же делать? Допросить пленного? На каком языке? Как составить протокол если неизвестно имя, происхождение, племя и главное - цель его появления здесь?
Доложить в Буто? Но о чем докладывать? «Уважаемый господин номарх, мы поймали непонятного человека, у которого много непонятных вещей, которые он с непонятными целями и непонятным путем пронес на нашу территорию. Кроме того, он совершенно непонятным способом одолел семь бойцов береговой стражи....»? Нет, это даже не смешно!
Ревизия! Это слово вспыхнуло в голове, как сигнальный огонь.
Через двадцать дней, ревизор из Буто будет здесь! Этот старый пройдоха, помесь лисицы и шакала, который уже десять лет сидит в Буто и знает все инструкции наизусть. Он приедет проверять отчетность, пограничные укрепления, состояние дел. Он будет смотреть на цифры, на ведомости, на печати.
И что интересно он скажет, когда увидит пленного?
Амени представил себе скрипучий голос Уджа-Гора: «Почему этот человек не внесен ни в один реестр? Почему нет протокола допроса? Почему нет перевода его показаний? Почему? Почему? Почему?».
Уджа-Гор не поверит - он вообще не верит никому! Уджа-Гор решит, что Амени что-то скрывает. Или еще хуже – что Амени не справляется. Что молодой начальник береговой стражи участка Пер-Сопду,получивший эту должность по протекции отца, допустил беспорядок и хаос на вверенном ему участке.
А что бы сказал в таком случае его отец? Амени до боли в пальцах сжал подлокотники кресла. Отец всегда гордился им. «Мой сын – лучший выпускник «Дома жизни» в самом Мемфисе!», «Мой сын в свои двадцать два года – уже добился должности начальника береговой стражи!», «Уж кто-кто, а мой сын наведет порядок на границе!»
А что он скажет, когда узнает, что его сын не смог справиться с одним-единственным пленным? Или что он растерялся перед горсткой странных предметов. Рассыпанных перед ним на полу? Позор! Немыслимый позор!
- Хери-неб! – голос Па-Нахта вырвал Амени из оцепенения.
Амени поднял глаза. Старый ветеран стоял перед ним – прямая спина,руки вдоль тела, лицо абсолютно бесстрастное. И только в уголках губ – едва заметная, почти невидимая складка. «Он – наслаждается! – думал Амени – стоит сейчас передо мной с равнодушным видом и наслаждается моим унижением, моей слабостью и нерешительностью!»
Но Па-Нахт не наслаждался и не злорадствовал – это было слишком мелко для него и не достойно старого воина. Но где-то в глубине души, там, где у военных хранится презрение к чиновникам, Па-Нахт испытывал удовлетворение.
Все правильно. Начальник, который не знает как поступить. Бюрократ, растерявшийся перед реальностью. Мальчик, получивший должность по протекции отца, а теперь столкнувшийся с тем, что не описать цифрами и графами.
Па-Нахт не говорил ни слова. Ему это было не нужно.
Амени ненавидел его в эту минуту. И завидовал. И боялся.
Потому что Па-Нахт знал, что делать. Он всегда знал и он не решал – он действовал. А Амени должен был решать. И он не знал - что именно!
- Что ты предлагаешь? - выдавил, наконец из себя Амени. Его голос неожиданно для него самого прозвучал хрипло и незнакомо. Раньше он не спрашивал совета у подчиненных. Никогда.
Па-Нахт вновь выдержал паузу. Достаточно долгую, чтобы Амени успел осознать: это миг его слабости и старый ветеран его запомнит.
- Я предлагаю, – сказал Па-Нахт ровно, – сначала поесть. Ты не обедал, хери-неб! Гусь остывает, мед засахаривается. А пленник никуда не денется. А потом, хери-неб, ты пойдешь к яме и посмотришь на него сам. И только тогда – решишь.
С этими словами, Па-Нахт развернулся и вышел из помещения.
Амени смотрел ему вслед.
Он ненавидел этот спокойный снисходительный тон. Ненавидел эту проклятую военную уверенность И ненавидел себя за то, что не может себе позволить вести себя так же.
Но Па-Нахт был прав. Поэтому – сначала поесть, потом посмотреть, потом – решить!
Из кухни пахло остывшим гусем.
- Уасерхеб! – позвал Амени секретаря – прикажи чтобы подавали обед!
И добавил тише, почти про себя:
- А потом... потом я пойду смотреть на этот... Исефет в человеческом обличьи!