Приди, посмотри и забудь.

Главачетвёртая. Месяц в тени (Человек и его хищник).

День первых тренировок. Вечер.

Я думал, что после первого спарринга всё станет ясно. Что тело покажет, кто я есть на самом деле, и я наконец пойму, почему Торвальд так странно на меня смотрел.

Ничего не стало ясно. Кроме одного: я умею драться. Умею так, будто делал это тысячу раз.

Первый бой был с пареньком лет семнадцати, рыжим, веснушчатым, с мечом, который он держал как грабли. Он бросился на меня с криком, размахивая клинком, и я я просто шагнул в сторону. Он пролетел мимо, споткнулся, упал. Всё. Я даже не ударил.

Бьорн, наблюдавший со стороны, хмыкнул. Больше ничего.

Второй бой — с тем светловолосым, который умел зачаровывать меч. Он был лучше. Увереннее. Мы обменялись несколькими ударами, и я поймал себя на мысли, что вижу все его движения заранее. Знаю, куда он ударит, зачем, с какой силой. Я мог бы закончить бой в три секунды. Вместо этого я позволил ему погонять меня по кругу, пару раз сделал вид, что устал, и в конце «случайно» споткнулся, уступив победу.

— Неплохо, — сказал светловолосый, протягивая руку. — Ты новенький? Я Свен.

— Кай, — ответил я, поднимаясь. — Да, новенький.

Свен улыбнулся и пошёл хвастаться друзьям. Я поймал взгляд Бьорна. Он смотрел на меня в упор, и в его глазах не было улыбки.

Три дня спустя. Вечер, после тренировки.

Бьорн и Торвальд подозвали меня, когда все разошлись.

— Садись, — сказал Торвальд, кивая на бревно у забора. — Поговорить надо.

Я сел. Внутри всё сжалось. Сейчас скажут, что я слишком слаб? Или наоборот, что слишком силён?

— Ты умеешь драться, — без предисловий начал Бьорн. — Не учишься, а именно умеешь. Откуда?

— Не помню, — честно ответил я. — Правда. Я вообще ничего не помню. Меня нашли за городом, всего израненного. Врач сказал — амнезия.

Они переглянулись. Торвальд чуть наклонил голову — он вообще редко жестикулировал, каждое движение было экономным, точным. Бьорн, наоборот, развалился на бревне, закинув ногу на ногу, и постукивал пальцами по колену. Двое, абсолютно разных. Один — скала, второй — вода. Но оба — опасные.

— Мы знаем, — кивнул Торвальд. — Хмурый рассказал. И поэтому мы хотим предложить тебе кое-что.

Они предложили мне заниматься отдельно. Утром и вечером, когда остальных нет. Днём я буду работать в лавке, как обычно. Все будут думать, что я просто знакомый Хмурого, которому разрешили тренироваться в удобное время.

— А остальным что скажете? — спросил я.

— А остальным скажем, что ты наш должник, — усмехнулся Бьорн. — И отрабатываешь тренировками.

Я кивнул. Это было идеально. Никто не будет задавать лишних вопросов, а я смогу понять, что со мной не так.

Первая неделя.

Утро — тренировка. Бьорн гоняет меня по базовым связкам. Я сдерживаюсь. Двигаюсь чуть медленнее, чем могу. Удары чуть слабее.

— Ты как будто в наморднике дерёшься, — ворчит он. — Выпусти пар.

— Не могу, — отвечаю я. — Если выпущу, будет — я замолкаю, вспоминая чёрный клинок и кровь из носа.

— Будет что? — он прищуривается.

— Ничего хорошего.

Он вздыхает и кивает. Понимает. Или думает, что понимает.

Днём — лавка. Хмурый молчалив, как всегда. Но сегодня он вдруг заговорил — сам, без повода. Я расставлял кинжалы на дальней полке, когда он подошёл и встал рядом, глядя куда-то в стену.

— Ты про тот меч спрашивал, — сказал он. — Что вчера трогал. Что почувствовал?

— Сначала — знание, — ответил я, не оборачиваясь. — Просто понял, что он ломает заклинания. А потом — кровь из носа. Головокружение. Будто из меня что-то вытянули.

Хмурый помолчал. Потом сказал — тихо, почти шёпотом:

— Магия без слов. Редкий дар. И опасный. Обычные маги тратят слова, жесты, руны — это как костыли. А ты обходишься без них. Но за это платишь собой. Каждый раз, когда ты тянешься к силе без посредников, она берёт плату не из эфира, а из тебя. Понимаешь?

— Кровью?

— Кровью, памятью, силой, снами. Иногда — годами жизни. Это не проклятие. Это цена. И она всегда растёт.

Я повернулся к нему. Его зелёные глаза смотрели на меня — серьёзно, без обычной хмурости.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я тоже платил, — сказал он и ушёл в заднюю комнату.

Вечером — опять тренировка. Торвальд учит меня работе с щитом. Точнее, делает вид, что учит. Я знаю это всё. Тело помнит. Но я послушно повторяю, ошибаюсь там, где надо, и медленно, очень медленно «прогрессирую».

К концу недели замечаю: после каждой тренировки, если я слишком увлекаюсь, из носа идёт кровь. Не всегда. Но стоит мне на секунду забыться и пропустить удар, который тело хочет отразить быстрее, чем я успеваю подумать — и вот она, красная струйка на губе. Бьорн делает вид, что не замечает. Но я знаю — он считает. Как и я.

Вторая неделя.

Я начинаю замечать город. Раньше я просто шёл по улицам, не глядя по сторонам. Теперь вижу детали.

Сторожевые башни. Их пять, они окружают Кряж со всех сторон. Высокие, каменные, с остроконечными крышами, на которых днём и ночью дежурят лучники. Говорят, они смотрят не только на сушу, но и на море. Говорят, иногда из воды поднимается такое, что лучше видеть заранее.

На рынке я вижу, как гномы торгуются с эльфами, как дети бегают между рядов, как старухи продают пирожки с местной зеленью. Город живёт своей жизнью, шумной, грязной, но какой-то настоящей.

Иногда я ловлю себя на мысли, что мне здесь нравится. Даже несмотря на дождь, на сырость, на вечный запах рыбы и магии.

Но потом я вспоминаю, что не знаю, кто я. И настроение падает.

Третья неделя. Таверна «Три мокрых кота».

Бьорн затащил меня в таверну после вечерней тренировки — просто так, без повода. Мы сидели в углу, пили что-то тёмное и горькое, и он вдруг стал рассказывать.

— Ты про Дагона слышал?

— Нет, — ответил я. — А кто это?

— Не кто, — он усмехнулся, но как-то криво. — А что. Древний бог. Или не бог. Никто толком не знает. Говорят, он спит на дне моря, и его дыхание — вот это всё, — он махнул рукой на окно, за которым шумел дождь. — Дождь, туман, сырость. Кряж стоит на его груди, понимаешь? И пока он спит, мы живём.

— А если проснётся?

— Тогда нам конец. Но есть ещё Глубоководные — они вроде его детей. По ночам выходят на камни и поют. Говорят, кто услышит их пение — уже не вернётся.

Я слушал и чувствовал, как внутри шевелится холод. Не страх. Что-то другое. Будто эти слова были мне знакомы.

— Ты в это веришь? — спросил я.

— Я верю в то, что видел, — ответил Бьорн и замолчал, глядя в кружку.

Больше мы к этой теме не возвращались. Но ночью мне снилось море. И голос. И зелёный город под водой.

Проснулся в холодном поту. Носовое кровотечение. Третье за неделю.

Четвёртая неделя.

Месяц пролетел как один день.

Я встаю затемно, бегу на тренировку, потом в лавку, потом опять на тренировку, потом падаю на чердаке и сплю как убитый. Иногда пишу в дневник. Иногда просто лежу и слушаю дождь.

Хмурый стал чуть теплее. Один раз даже оставил мне горячий ужин. Не сказал ни слова, просто поставил миску на прилавок и ушёл. Я съел и почувствовал себя почти счастливым.

Свен считает меня своим другом. Мы пару раз ходили в таверну после вечерних тренировок. Он рассказывал о девушках, о семье, о том, как мечтает стать офицером. Я слушал и кивал. Ему хорошо. Он знает, кто он. А я — нет.

Сегодня Торвальд сказал, что через неделю будут смотры. Лучшие новобранцы получат право перейти в основной состав караула. Остальные останутся тренироваться дальше.

— Ты пойдёшь, — сказал он. — Но будешь держаться в середине. Не высовывайся.

— А если меня заметят? — спросил я.

— Не заметят, — усмехнулся Бьорн. — Ты слишком хорошо прячешься.

Я не знаю, комплимент это или нет.

Сегодня. Вечер. Чердак.

Дождь барабанит по крыше. Блокнот лежит рядом, целый и невредимый, хотя я опять уронил его в лужу по дороге домой.

Я смотрю на свои руки. Обычные руки, с мозолями от меча. Но я знаю, что они могут гораздо больше, чем я показываю.

Кто я? Почему я умею драться? Почему чёрный клинок появляется, когда я злюсь? И почему я плачу за это кровью?

Одна мысль не даёт покоя: если за каждое использование магии я плачу куском себя, то сколько я уже заплатил? Может, я был кем-то другим до того, как меня нашли у ворот? Может, от того человека уже почти ничего не осталось? Может, этот дневник — единственное, что удерживает во мне остатки личности?

Хмурый сказал: «Я тоже платил». Чем он платил? И сколько у него ещё осталось?

Я — средний новобранец. Никто. Середняк. Но внутри сидит зверь. И он ждёт.

Завтра опять тренировка. Потом лавка. Потом тренировка. А через неделю — смотр.

И часть меня хочет, чтобы всё прошло тихо.

А другая часть — та, что внутри, что во тьме — хочет, чтобы кто-нибудь дал ей повод вырваться.

Приписка почти в темноте: «Перечитал. Всё честно. Кроме одного: зверь внутри — это и есть я. И я его боюсь».

Глава пятая. Город, который дышит.

Дата: три дня до Смотра. Время: утро, дождь моросит, как всегда.

Хмурый разбудил меня ни свет ни заря и сунул в руки туго перевязанный свёрток.

— Отнесёшь на Башенный мыс. Там кузнец себе заказывал накладки на доспех. Старый друг, так что денег не возьмёт, но ты всё равно не вздумай просить — обидится. Иди и возвращайся. Полдня тебе хватит.

Я взял свёрток. Размером с мой торс, тяжёлый. Пока шёл к двери, Хмурый добавил, не оборачиваясь:

— И это по сторонам смотри. Ты живёшь тут месяц, а города не знаешь. Вдруг пригодится.

Я не стал спорить. В отличие от многих его указаний, это звучало не как команда, а как разрешение. Возможность. Я закинул свёрток на плечо и вышел.

Порт. Утро.

Дорога к Башенному мысу лежала через портовый район, и я решил не срезать. В кои-то веки дождь был не стеной, а мелкой водяной пылью, висящей в воздухе, как мокрая кисея. Запахи порта — рыба, смола, мокрое дерево, соль — смешивались в один густой, почти осязаемый дух. Я шёл мимо причалов, разглядывая корабли.

Они стояли у пирсов, как спящие звери. Высокие мачты покачивались, снасти тихо поскрипывали. Один корабль — огромный, трёхмачтовый, с тёмным корпусом — возвышался над остальными, и на его носу темнела фигура. Когда я подошёл ближе, фигура шевельнулась, и я едва не выронил свёрток: это был не человек. Каменное изваяние — нечто среднее между рыбой и ящером — вцепилось когтистыми лапами в бушприт и таращилось на море пустыми глазницами.

— Нравится? — раздался голос сбоку.

Я обернулся. Старик в промасленной робе сидел на перевёрнутой бочке и курил трубку.

— Красивый, — сказал я, не зная, что ещё ответить.

— «Красивый», — передразнил он. — Это «Молот глубин». Тридцать лет ходит. А фигура на носу — Страж. Такие на каждом крупном судне ставят, чтобы Глубоководных отгонять.

— Глубоководных?

Старик сплюнул в воду.

— А ты, парень, видать, не местный. Глубоководные — это те, кто приходит из моря в безлунные ночи. Они не люди. И не звери. Рыбаки говорят, это дети Дагона, которого выловили из бездны тысячу лет назад. С тех пор они служат Ему и выходят на камни, когда Он дышит особенно глубоко.

— А Он — это кто?

Старик затянулся и выпустил дым, тут же растерзанный ветром.

— Спящий. Тот, кто лежит на дне. Весь этот дождь, — он обвёл трубкой небо, — это Его дыхание. Оно поднимается из бездны, собирается в тучи и падает обратно. Кряж стоит у Него на груди, понял? И пока Он спит, мы живём. А если проснётся

Он не договорил. Трубка погасла, и он принялся выбивать пепел о каблук.

— А ты сам их видел? Глубоководных?

— Раз, — ответил старик, не глядя на меня. — Молодым был. Вышел ночью сети проверять, а на дальнем камне кто-то сидел. Белый, как кость, лицо — будто у рыбы, но глаза глаза человеческие. Смотрел на меня и молчал. А потом ушёл в воду. Без всплеска. С тех пор я в море по ночам не выхожу.

Он замолчал, и я понял, что разговор окончен. Поблагодарил и пошёл дальше, но слова старика застряли в голове. Дети Дагона. Спящий на дне. Дождь как Его дыхание.

Я вспомнил свой сон — зелёный город под водой. Голос, зовущий меня по имени. И подумал: что, если это не просто сон? Что, если это воспоминание? Или того хуже — приглашение?

Верхний город. Башня.

Башенный мыс оказался не мысом, а улицей, зажатой между двумя из пяти сторожевых башен. Здесь было тихо, чисто и сухо — каменные дома с черепичными крышами, мощёные мостовые, ни одной лужи. Я не сразу понял, в чём дело, а потом заметил: вдоль улицы через равные промежутки стояли невысокие каменные столбики, от которых исходило слабое тепло. Магия. В Верхнем городе дождь разгоняли заклинаниями. Вот почему здесь было так стерильно. И безжизненно.

Кузнец — старый эльф с длинными седыми волосами, забранными в хвост, — встретил меня молча, забрал свёрток, кивнул и закрыл дверь. Я остался стоять на улице с чувством, что меня только что выставили, хотя вроде бы ничего такого не произошло.

Делать было нечего. Я развернулся и пошёл обратно, но у развилки остановился. Впереди, над крышами, возвышалась стена. И на ней — башня.

Бьорн говорил, что на пятой башне дежурит его старый знакомый, и если я когда-нибудь захочу посмотреть на город сверху, достаточно назвать его имя. Я поколебался секунду и пошёл к лестнице.

Стражник у входа — молодой парень с копьём — сначала нахмурился, но, услышав про Бьорна, кивнул и пропустил.

— Только недолго, — сказал он. — Смена через час.

Лестница была узкой, винтовой, выбитой прямо в толще камня. Я поднимался, и с каждым шагом воздух становился холоднее, а ветер — громче. Наконец я вышел на площадку — и замер.

Кряж лежал передо мной, как карта. Слева — порт, ряды причалов, мачты, рыбацкие лодки. Правее — рыночная площадь, сейчас, в утренний час, уже кипящая толпой. Прямо — лабиринт Нижнего города: кривые улочки, дома, лепящиеся друг к другу, верёвки с бельём, флюгеры на крышах. А дальше, за стеной, — холмы, серые, размытые дождём, и море.

Море было свинцовым, тяжёлым, и до самого горизонта не было видно ни одного паруса. Только вода. И туман — плотный, белёсый, лежащий на волнах, как крышка на котле.

— Говорят, в тумане прячутся тени, — раздался голос за спиной.

Я обернулся. Стражник стоял у лестницы, опираясь на копьё. Молодой, но глаза старые.

— Какие тени?

— Которые приходят с моря. Раньше, когда стен не было, они доходили до самых домов. Поэтому в порту до сих пор не селятся — только склады, таверны и те, кому нечего терять.

Я кивнул, вспоминая слова старика с трубкой. Глубоководные. Дети Дагона.

— А стены помогают?

— Помогают. Но не всегда. Иногда по ночам туман поднимается выше, и тогда на башнях зажигают огни. Смотришь вниз — а там, во мгле, что-то движется. Медленно. Белое. И молчит.

Он замолчал. Я тоже молчал, глядя вниз. Холодный ветер трепал волосы, и в его шуме мне вдруг почудился ритм. Медленный, ровный. Вдох — выдох. Будто кто-то огромный спал под водой и дышал.

Я моргнул. В ушах — тишина. Нет, не тишина. Тишина была только в левом ухе. Правое слышало ветер, крики чаек, далёкий скрип снастей. А левое — ничего. Вообще.

Я пощёлкал пальцами возле головы. Справа — щелчок. Слева — вата. Холодная паника плеснулась в груди.

— Что с тобой? — стражник подошёл ближе.

— Ничего, — выдавил я. — Просто ветер.

Я не знал, что это. Отдача? От чего? Я не колдовал, не касался артефактов, не звал клинок. Но тело, кажется, больше не ждало повода. Оно платило само — за то, что я просто стоял на этой стене над морем.

Через минуту слух вернулся. Медленно, как волна накатывает на берег. Сначала шум — общий, неразборчивый. Потом отдельные звуки. Потом слова стражника:

— точно в порядке? Ты бледный.

— Да. Всё хорошо. Спасибо.

Я развернулся и пошёл вниз. На середине лестницы пришлось остановиться — закружилась голова, и на секунду мне показалось, что я не помню, сколько ступеней уже прошёл. Может, десять. Может, сто. Время дёрнулось и встало на место.

Такого раньше не было. Кровь — это хотя бы понятно. А это? Глухота? Провалы во времени? Что дальше — слепота? Немота? Или, может, я однажды проснусь и не вспомню собственного имени — и это будет последней платой?

Я доковылял до выхода. Стражник на прощание отсалютовал копьём, но я едва это заметил.

Обратная дорога. Рынок.

Назад я шёл через рынок. Толпа гудела, крики зазывал сливались в сплошной шум, от которого немного звенело в висках. Возле магического ряда я остановился.

Те же посохи, амулеты, зеркала. Всё такое же яркое, блестящее, фальшивое. Но сегодня — странность. Когда я смотрел на один из амулетов, мне вдруг показалось, что воздух вокруг него дрожит. Я моргнул — дрожь исчезла. Посмотрел на другой — снова дрожь. И тихий, едва слышный шёпот.

Я замер. Шёпот шёл не от амулета. Он звучал внутри головы, как далёкое эхо чужого разговора. Я не разбирал слов, но интонация была вопросительной. Будто кто-то спрашивал меня о чём-то — раз за разом, настойчиво.

— Эй, покупатель! — продавец, толстый мужик с масляными глазами, протянул мне посох. — Возьми, не пожалеешь. Настоящая магия, древняя.

— Нет, — сказал я. — У вас всё пустое.

Он нахмурился, но я уже ушёл. Шёпот в голове стих только через пару минут.

Чердак. Вечер.

Сижу на своей циновке, слушаю дождь. Свёрток отнёс, поручение выполнил. Хмурый, когда я вернулся, посмотрел на меня долгим взглядом, но ничего не сказал.

Я пытаюсь разобраться. Слух пропадает. Время дёргается. Шёпот в голове. Все эти симптомы разные, но у них есть общее: они начинаются, когда я оказываюсь рядом с магией. Или с морем. Или когда я просто думаю о том, кто я такой.

Может, это не просто отдача. Может, это город на меня реагирует. Я смотрю на него — а он смотрит в ответ.

Сны сегодня будут. Я знаю. И в них снова будет зелёный город, и голос, и белые фигуры на камнях. Я уже почти привык. Осталось только понять: это воспоминание? Или предсказание?

Или — и то, и другое сразу.

Завтра возвращаюсь к тренировкам. Три дня до Смотра. Пора готовиться. Но теперь я знаю: что бы ни случилось на арене, главная битва — не со Свеном или кем-то другим.

Она — со мной.

И с тем, кто сидит внутри и ждёт, когда я заплачу достаточно, чтобы он смог выйти.

Глава шестая. Смотр.

Дата: день Смотра. Время: раннее утро, дождь стих до мороси.

Проснулся до рассвета. Не потому, что выспался — потому что не спал. Ворочался, слушал дождь и думал о сегодняшнем дне.

Смотр.

Целый месяц тренировок, притворства, сдерживания — всё ради этого. Я выйду на арену и покажу им ровно столько, сколько нужно. Ни больше. Середняк. Никто. Безопасно.

Но часть меня — та, что внутри, во тьме, — ждала этого дня с голодным нетерпением. Она хотела выйти. Хотела, чтобы кто-нибудь дал ей повод.

Я сжал кулаки. Сегодня — никакой магии. Никаких чёрных клинков. Только деревянный меч и моё умение притворяться.

Руки дрожали, когда я завтракал у Хмурого. Старик, как всегда, молчал, но перед уходом буркнул:

— Не геройствуй. И не трусь. Золотая середина — она и есть золотая.

Я кивнул и вышел под дождь.

Арена у штаба караула. Около девяти утра.

Плац перед штабом превратили в подобие арены: огородили верёвками, поставили скамьи для зрителей, а в центре оставили прямоугольник утоптанной земли, который быстро превращался в грязь.

Зрителей набилось много. Местные офицеры, купцы, зеваки. Но главные сидели на помосте под навесом — столичные гости.

Я сразу их заметил. Во-первых, из-за зонтов. Огромные, дорогие, с кружевными краями — над ними дождь был просто не властен. Во-вторых, из-за того, как они на нас смотрели: как на диковинных зверей в зверинце.

Главный — толстый, важный, с брезгливым лицом — сидел в кресле, жевал и кивал спутникам. Те наклонялись к нему и шептали.

Но двое отличались от остальных.

Первый — высокий, поджарый, в дорожной одежде. Он стоял у края помоста, и в его позе чувствовалась сдерживаемая энергия — как у хищника перед броском. На поясе висел меч. Не парадный — боевой, с потёртой рукоятью. Его глаза ощупывали толпу, новобранцев, меня.

Второй стоял дальше, у самого края, без зонта. Дождь стекал по его чёрной одежде, будто тот был сделан из воска. Высокий, худой, с лицом, которое невозможно запомнить. Только глаза — тёмные, глубокие — смотрели прямо сквозь толпу и при этом, казалось, видели каждую деталь.

Что-то в нём заставило меня поёжиться. Не страх. Скорее ощущение, будто меня рассматривают под микроскопом. И мой внутренний зверь на это ощущение отозвался. Где-то в глубине что-то шевельнулось, проснулось, подняло голову.

Я отогнал это чувство. Бьорн хлопнул меня по плечу:

— Не глазей на важных птиц. Иди разминайся.

Первые бои.

Первыми выступали младшие. Свен должен был выходить в третьей паре, я — в пятой.

Бои шли один за другим — быстрые, грязные, неуклюжие. Новобранцы старались, но видно было, кто готов, а кто отбывает номер.

Когда вышел Свен, я подался вперёд.

Противник у него был здоровенный детина, старше и тяжелее. Свен смотрелся рядом с ним щенком. Но глаза у парня горели.

Первый раунд. Детина попёр, как бык, размахивая мечом. Свен ушёл в сторону, поскользнулся в грязи, но устоял. Ещё удар — снова уход. Он не атаковал. Уворачивался и выматывал. Толпа загудела — кому интересна оборона?

А я видел: Свен считает. Ждёт.

На второй минуте детина запыхался. Движения стали медленнее. И тогда Свен ударил. Один точный выпад — в руку, выше локтя. Детина выронил меч. Ещё удар — ногой под колено. Противник рухнул лицом в грязь.

Судья поднял руку Свена. Толпа зааплодировала. Свен, мокрый, грязный, счастливый, посмотрел на меня и улыбнулся.

Я кивнул. Молодец.

Мой выход.

Пятая пара. Я вышел на арену под негромкий гул. Противник — парень из соседней группы, здоровый, медлительный. Идеально для «среднего» боя.

Я сделал ровно то, что отрабатывал месяц. Пропустил пару ударов по касательной, чтобы синяки были. Нанёс пару своих — не сильных, но ощутимых. В первом раунде «устал» и позволил загнать меня в угол. Во втором «собрался» и сравнял счёт. В третьем «случайно» поскользнулся и проиграл.

Всё как учили. Никто не должен был заметить, что каждое движение просчитано.

Но я чувствовал на себе взгляд. Не один — два.

Поджарый, с мечом, смотрел с чем-то средним между интересом и разочарованием. Хмурился, будто ожидал большего.

А второй — в чёрном, без зонта — смотрел иначе. Его глаза следили за каждым моим движением, и в них не было скуки. Было изучение. И лёгкая, почти неуловимая улыбка. Так улыбается человек, который нашёл именно то, что искал, и теперь ждёт момента, чтобы это показать всем.

Когда бой закончился, я отошёл к Бьорну и Торвальду. Они похвалили — сдержанно. А я косился на помост. Человек в чёрном не шевелился.

Потом он сделал шаг. Другой. Медленно, не спеша, он обошёл толпу, приблизился к оратору — толстому мужику с трубным голосом, объявлявшему участников, — и что-то сказал ему на ухо.

Оратор побледнел. Кивнул. Откашлялся.

— Внимание! — его голос прорезал шум дождя. — Следующим противником для участника Кая будет представитель столицы Корвус!

Толпа ахнула. Кто-то засвистел, кто-то захлопал.

А я замер.

Столичный. Против меня. Сейчас.

Я обернулся. Торвальд смотрел на помост с каменным лицом. Бьорн тихо выругался. Свен, уже переодевшийся, подбежал:

— Кай, что происходит? Ты чего-то натворил?

— Не знаю, — ответил я.

И тут заметил: Хмурый стоял у края арены, сжимая в руке колотушку от гонга. Когда он успел прийти? Его лицо было спокойным, но татуировка вокруг левого глаза пульсировала.

Поджарый — Корвус — спрыгнул с помоста. Шагнул на арену, вытаскивая меч. Он смотрел на меня — и улыбался.

Человек в чёрном вернулся на своё место у края помоста, под дождь. Его улыбка стала чуть шире.

Я перевёл взгляд на своих. Они стояли рядом: Хмурый, Торвальд, Бьорн, Свен. Мокрые, серьёзные, но рядом.