Приди, посмотри и забудь. Veni, vidi, et cecidi in oblivionem

Глава шестая. Смотр.

*Дата: день смотра. Время: раннее утро, дождь моросит, как всегда.*

Проснулся до рассвета. Не потому, что выспался — потому что не спал. Ворочался, слушал, как дождь барабанит по крыше, и думал о сегодняшнем дне.

Смотр.

Целый месяц тренировок, притворства, сдерживания — всё ради этого. Сегодня я выйду на арену и покажу им ровно столько, сколько нужно. Ни больше. Середняк. Никто. Безопасно.

Руки слегка дрожали, когда я завтракал всухомятку у Хмурого. Старик, как всегда, молчал, но перед самым моим уходом буркнул:— Не геройствуй. И не трусь. Золотая середина — она и есть золотая.

Я кивнул и вышел под дождь.

*Время: около девяти утра. Арена у штаба караула.*

Место для смотра организовали на плацу перед штабом — обычно здесь маршируют новобранцы. Сейчас плац превратили в подобие арены: огородили верёвками, поставили скамьи для зрителей, а в центре оставили прямоугольник утоптанной земли, который под дождём быстро превращался в грязь.

Зрителей собралось много. Местные офицеры, купцы, просто зеваки. Но главные — на специальном помосте под навесом. Там сидели столичные гости.

Я сразу их заметил. Во-первых, потому что они были под зонтами. Огромные, дорогие, с кружевными краями — над ними дождь был просто не властен. А во-вторых, потому что они смотрели на нас, новобранцев, как на диковинных зверей в зверинце.

Главный из них сидел в кресле — толстый, важный, с брезгливым выражением лица. Он что-то жевал и периодически кивал своим спутникам. А те, под зонтами, наклонялись к нему и шептали.

Но был один — без зонта.

Он стоял чуть поодаль, у края помоста, и дождь стекал по его чёрной одежде, будто он был сделан из воска. Высокий, худой, с лицом, которое невозможно запомнить — я пытался, но черты ускользали. Только глаза... тёмные, глубокие, они смотрели прямо сквозь толпу. И он не шептал никому. Просто смотрел.

Я поёжился и отвернулся. Бьорн хлопнул меня по плечу:— Не глазей на важных птиц. Иди лучше разминайся.

*Время: начало первого боя.*

Первыми выступали самые младшие. Свен должен был выходить в третьей паре, я — в пятой.

Я смотрел и запоминал. Бои шли один за другим, быстрые, грязные, неуклюжие. Новобранцы старались, но видно было, кто из них действительно готов, а кто просто отбывает номер.

Когда вышел Свен, я подался вперёд.

Противник у него был здоровенный детина, старше и тяжелее. Свен смотрелся рядом с ним щенком. Но глаза у парня горели.

Первый раунд. Детина попёр на него, как бык, размахивая мечом. Свен ушёл в сторону, поскользнулся в грязи, но устоял. Ещё удар — и снова уход. Он не пытался атаковать, просто уворачивался, выматывал противника. Толпа загудела — кому интересна оборона?

А я видел: Свен считает. Ждёт.

На второй минуте детинушка запыхался, движения стали медленнее. И тогда Свен ударил. Один точный выпад — в руку, выше локтя. Детина выронил меч. Ещё удар — ногой под колено. Противник рухнул в грязь лицом вниз.

Судья поднял руку Свена. Толпа зааплодировала. А Свен, мокрый, грязный, счастливый, посмотрел на меня и улыбнулся.

Я кивнул. Молодец, парень. Баронская кровь, видать, не зря течёт.

*Время: ближе к полудню. Мой выход.*

Пятая пара. Я вышел на арену под негромкий гул. Противник — парень из соседней группы, здоровый, но медлительный. Идеально для «среднего» боя.

Я сделал ровно то, что отрабатывал месяц: пропустил пару ударов (по касательной, чтобы синяки были), нанёс пару своих (не сильных, но ощутимых), под конец первого раунда «устал» и позволил ему загнать меня в угол. Во втором раунде я «собрался» и сравнял счёт. В третьем — «случайно» поскользнулся и проиграл.

Всё как учили. Никто не должен был заметить, что мои «случайные» движения на самом деле просчитаны до миллиметра.

Но я чувствовал на себе взгляд. Тот, в чёрном, смотрел на меня не отрываясь. Всю схватку. Сначала я думал — показалось. Но нет. Его тёмные глаза следили за каждым моим движением, и в них не было ни скуки, ни интереса к зрелищу. Было что-то другое. Изучение.

Когда бой закончился, я отошёл к краю арены, к Бьорну и Торвальду. Они похвалили — сдержанно, как обычно. А я всё косился на помост. Парень в чёрном не шевелился. Он просто стоял под дождём и смотрел на меня.

Потом он сделал шаг. Потом другой. Медленно, не спеша, он обошёл толпу зрителей, приблизился к оратору — толстому мужику с трубным голосом, который объявлял участников — и что-то сказал ему на ухо.

Оратор побледнел. Кивнул. Откашлялся.

— Внимание! — его голос прорезал шум дождя. — Следующим противником для участника Кая... будет представитель столицы!

Толпа ахнула. Кто-то засвистел, кто-то захлопал. А я почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой узел.

Представитель столицы? Сейчас? Почему?

Я обернулся к Торвальду. Тот смотрел на помост с каменным лицом. Бьорн рядом тихо выругался сквозь зубы. Свен, уже переодевшийся, подбежал ко мне:— Кай, что происходит? Ты чего-то натворил?

— Не знаю, — ответил я честно. И посмотрел на своих.

Они стояли рядом: Хмурый (когда он успел прийти?), Торвальд, Бьорн, Свен. Мокрые, серьёзные, но рядом. И внутри вдруг отпустило.

Что бы ни случилось, я не один.

Я кивнул им, развернулся и пошёл в центр арены.

*Время: первый раунд.*

Он вышел из-за помоста, где стояли столичные. Среднего роста, поджарый, с мечом, который висел у пояса так естественно, будто был частью тела. Одет просто, по-походному, но качество одежды чувствовалось — дорогая ткань, хорошая кожа.

Когда мы сошлись в центре, он остановился в двух шагах и снял капюшон. Лицо обычное, не запоминающееся — но глаза... такие же, как у того, в чёрном. Тёмные, глубокие, немигающие.

— Меня зовут Корвус, — сказал он тихо, чтобы слышал только я. — И я хочу посмотреть, на что ты способен на самом деле. Не на то, что ты показывал этим... — он кивнул в сторону Торвальда и Бьорна, — а на всё.

Я промолчал. Только сжал рукоять меча крепче.

Судья поднял руку и опустил. Раунд начался.

Корвус двинулся на меня сразу. Быстро, очень быстро. Его меч свистнул в воздухе, и я едва успел подставить блок. Удар был такой силы, что рука онемела до плеча. Ещё удар, ещё — он теснил меня к краю арены, не давая опомниться.

Я отбивался, уходил, но чувствовал — он видит все мои «средние» уловки насквозь. Он знает, что я сдерживаюсь. И ему это не нравилось.

— Давай, — шипел он сквозь зубы, нанося удар за ударом. — Покажи, что прячешь. Я знаю, ты можешь лучше. Эта скучная возня — не твой уровень.

Я молчал. Только зубы сжал так, что скулы свело.

Он сделал выпад, целясь в лицо — я отшатнулся, но лезвие всё же чиркнуло по щеке. Тонкая царапина, но кровь потекла, смешиваясь с дождём.

— Ах, какой стыд, — усмехнулся Корвус. — Поцарапали новобранца. А говорили, из тебя выйдет толк. Или мне наврали?

Злость начала закипать в груди. Я с трудом сдерживался, чтобы не перехватить меч поудобнее и не вмазать ему как следует. Но нельзя. Нельзя.

Он чувствовал мою злость. И подливал масла в огонь.

— Слышал, ты ничего не помнишь? — прошептал он, сблизившись вплотную. — А может, ты просто боишься вспомнить? Боишься, что тот, кем ты был, окажется страшнее, чем ты думаешь?

Удар. Я едва парировал.

— Может, ты убивал таких, как я? — ещё удар. — Может, ты и сам не лучше тех тварей, что снятся по ночам?

Раунд закончился. Судья развёл нас.

Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на Корвуса. Тот улыбался — спокойно, уверенно. И в этой улыбке читалось: «Я раскусил тебя. Давай, покажи мне зверя».

Внутри всё кипело. Рука сама потянулась к поясу... и наткнулась на пустоту. Боевой меч, который мне выдали для смотра, был чужим, неудобным. А там, внутри, в той темноте, где прятался мой чёрный кинжал, что-то шевельнулось. Отозвалось на мою злость.

Я подумал о нём. Об этом уродливом, кривом клинке, который появился в моей руке в первый день тренировок. Он ждал. Звал.

Если я достану его — всё. Секрет раскрыт. Но если не достану — этот Корвус сломает меня в следующем раунде. Он сильнее. Быстрее. И он знает, как давить.

Я оглянулся. Торвальд смотрел на меня, и в его взгляде было предупреждение. Бьорн — понимание. Свен — страх за меня. Хмурый... Хмурый просто стоял, и его зелёные глаза с татуировкой вокруг смотрели на меня, как всегда, глубже, чем надо.

Судья поднял руку, готовясь начать второй раунд.

Я сжал рукоять чужого меча и замер.

Глава седьмая. Ярость.

*Второй раунд. Арена. Тишина перед бурей.*

Судья поднял руку. Я стоял напротив Корвуса и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, тягучее, почти забытое. Он смотрел на меня с той же спокойной ухмылкой, и в глазах его читалось: «Ну же. Покажи мне».

Рука судьи упала.

Корвус двинулся первым. Меч свистнул в воздухе, целя в плечо — я ушёл, но лезвие всё же чиркнуло по куртке. Он не давал мне опомниться, атаковал сериями, заставляя отступать, пятиться к краю арены. Удар, ещё удар, ещё — я только и успевал, что ставить блоки, и каждый отдавался болью в руках.

— Скучно, — процедил Корвус сквозь зубы, нанося очередной удар. — Ты можешь лучше. Я же вижу. Давай, выпусти зверя.

Я молчал. Сжимал зубы так, что скулы сводило.

Он сделал обманный выпад и резко сменил направление — меч полоснул по бедру. Неглубоко, но кровь тут же окрасила штанину, смешиваясь с дождём.

— Ах, какая жалость, — усмехнулся Корвус. — А говорили, из тебя выйдет толк. Видно, наврали. Ты просто никто. Пустое место.

Злость плеснула в груди горячей волной.

— Может, ты и правда ничего не помнишь? — продолжал он, наседая. — А может, просто боишься вспомнить, что был убийцей? Что руки твои по локоть в крови? Что ты хуже тех тварей, что снятся людям по ночам?

Он замахнулся — я парировал, но с опозданием, и его кулак врезался мне в челюсть. В глазах потемнело. Я отшатнулся, едва удержавшись на ногах.

— Да ты даже ударить толком не можешь, — рассмеялся Корвус. — Тряпка. Тряпка, прикидывающаяся бойцом. Посмотри на себя — дрожишь, как пёс бездомный. А ведь внутри тебя сила. И ты её прячешь. Боишься сам себя.

Он плюнул под ноги.

— Ты жалок.

Внутри что-то оборвалось.

Я перестал слышать дождь. Перестал слышать гул толпы. Остался только он — его голос, его насмешка, его лицо. И тьма, которая поднималась откуда-то из самой глубины, разрывая все барьеры, которые я строил месяц.

Меч в моей руке исчез.

На его месте возникло Оно.

Чёрный кинжал. Кривой, уродливый, с лезвием, которое будто впитывало свет. Он пульсировал в руке, как живой, и от него веяло холодом, древним, как сам океан.

Корвус замер. Впервые за весь бой его ухмылка дрогнула.

— Ого, — выдохнул он. Но в голосе уже не было насмешки. Только уважение. И голод.

Я бросился на него.

*Время исчезло.*

Первый удар чёрным клинком — он едва увернулся, лезвие распороло рукав. Второй — я достал его по касательной, оставляя тонкий порез на предплечье. Корвус отскочил, перехватил меч поудобнее, и вдруг... изменился.

Исчезла его наигранная лёгкость, его насмешливость. Глаза стали холодными, спокойными, как у человека, который наконец-то нашёл достойного противника.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Теперь поговорим.

И мы заговорили. На языке клинков.

Он атаковал — я парировал. Я наносил удар — он уходил. Мы кружили по арене, и каждый наш выпад был точен, выверен, без лишних движений. Он больше не пытался разозлить меня. Я больше не пытался сдержаться. Мы просто сражались — двое, наконец-то понявших друг друга.

Зрители замерли. Я краем глаза видел их лица — они не поспевали за нами. Для них мы были просто двумя размытыми тенями, сталкивающимися и расходящимися с нечеловеческой скоростью.

Но Торвальд — видел. Бьорн — видел. И Хмурый — видел. Их глаза следили за каждым движением, и в них читалось разное: у Торвальда — одобрение, у Бьорна — хитрая усмешка, у Хмурого — то, чего я не мог понять.

Мы с Корвусом неслись по арене, как две молнии. Я теснил его к краю — он уходил, контратаковал, заставлял меня отступать. Мы были равны. Но с каждой секундой, с каждым ударом я чувствовал, как чёрный клинок становится продолжением руки, как он подсказывает движения, как ведёт меня.

И я начал доминировать.

Сначала чуть-чуть — удар, который он едва парировал. Потом ещё — мой клинок чиркнул по его плечу. Потом — я достал его по ноге, и Корвус споткнулся. Он отступал, я наседал, и впервые в его глазах мелькнуло что-то похожее на... страх? Нет. Удивление.

Я сделал выпад, целя в меч — чёрный клинок встретился с его лезвием, и сталь противника... хрустнула. Треснула. Рассыпалась осколками.

Корвус замер с обломком в руке.

Я занёс клинок для последнего удара — и в этот миг его глаза закатились. Он рухнул на колени, а потом завалился на бок, лицом в грязь. Без сознания. Я вырубил его за мгновение до того, как чёрная сталь коснулась бы горла. Сам не понял как. Тело вспомнило раньше, чем разум.

И в тот же миг, перекрывая шум дождя, раздался удар гонга.

Я обернулся.

Хмурый стоял у края арены, сжимая в руке колотушку. Его лицо было спокойным, но глаза... зелёные, с пульсирующей татуировкой вокруг, смотрели прямо на меня. Он мотнул головой. Чуть заметно. Один раз.

Он остановил бой. Он понял, что я мог убить. И не дал.

Я перевёл взгляд на Корвуса. Он лежал в грязи, не двигаясь, и только по тому, как вздымалась спина, было видно — жив.

Я поднял голову и огляделся.

Тишина.

Абсолютная тишина. Даже дождь, казалось, перестал шуметь.

Зрители смотрели на меня. Все. Их лица застыли в гримасах ужаса — кто-то прикрыл рот рукой, кто-то смотрел, не мигая, с открытым ртом. Мать с ребёнком на руках пятилась назад. Купцы, офицеры, простые горожане — все они отшатнулись, будто перед ними стоял не человек, а чудовище.

Главный из столичных — толстый, важный, сидевший в кресле под навесом — медленно поднялся. Его лицо было белым, как мел. Он открыл рот, но не издал ни звука.

Люди под зонтами замерли истуканами.

И только один человек смотрел иначе.

Тот, в чёрном, — молчун, стоявший без зонта. Дождь хлестал по его лицу, но он даже не моргал. Его губы растянулись в улыбке — медленной, жуткой, безумной. Так улыбаются те, кто видит то, чего не видят другие. В глазах плясал огонь — дикий, голодный, древний. Он смотрел на меня так, будто я был не человеком, а долгожданным подарком.