Приди, посмотри и забудь.

Глава седьмая. Танец клинков.

Корвус вышел на арену быстрым, пружинистым шагом. Меч висел у пояса естественно, будто был частью тела. Одет просто, по-походному, но дорого. Я заметил детали: тонкий шрам над левой бровью, побелевшие костяшки на рукояти. Он смотрел и ждал.

— Корвус, — представился он коротко. Голос тихий, но звонкий, командирский. — Меня попросили проверить тебя. Говорят, ты особенный.

— Кто попросил?

— Мой начальник. — Он дёрнул головой в сторону помоста, где стоял человек в чёрном. — Он редко ошибается. Но сейчас я что-то сомневаюсь. Ты выглядишь как середняк.

— Я и есть середняк.

— Вот и посмотрим.

Судья поднял руку и опустил.

Первый раунд.

Корвус двинулся сразу. Быстро, очень быстро. Меч свистнул — я едва подставил блок. Удар — рука онемела до плеча. Ещё, ещё — он теснил меня к краю, не давая опомниться.

Я отбивался, уходил, но он видел все мои «средние» уловки насквозь. Знал, что я сдерживаюсь. И ему это не нравилось.

— Давай, — шипел он, нанося удар за ударом. — Покажи, что прячешь.

Я молчал. Скулы сводило.

Выпад в лицо — я отшатнулся, но лезвие чиркнуло по щеке. Кровь потекла, смешиваясь с дождём.

— Стыдно, — усмехнулся он. — Поцарапали новобранца. А мне говорили — выйдет толк.

Злость закипала в груди. Я сдерживался изо всех сил, чтобы не перехватить меч поудобнее и не вмазать ему. Но нельзя. Толпа смотрит. И тот, в чёрном, — тоже.

Корвус чувствовал злость и подливал масла.

— Слышал, ты ничего не помнишь? — прошептал он, сблизившись. — А может, боишься вспомнить? Боишься, что тот, кем ты был, окажется страшнее, чем ты думаешь?

Удар. Я едва парировал.

— Может, ты убивал таких, как я? Может, ты и сам не лучше тех тварей, что снятся по ночам?

Раунд закончился. Судья развёл нас.

Я стоял, тяжело дыша. Корвус улыбался — спокойно, уверенно. В его улыбке читалось: «Я раскусил тебя. Давай, покажи зверя».

Внутри всё кипело. Рука сама потянулась к поясу — и наткнулась на пустоту. Боевой меч был чужим, неудобным. А там, внутри, где прятался чёрный клинок, что-то шевельнулось. Отозвалось на злость.

Я оглянулся. Торвальд — предупреждение во взгляде. Бьорн — понимание. Свен — страх. Хмурый стоял с колотушкой, и его зелёные глаза смотрели глубже, чем надо.

Судья поднял руку для второго раунда.

Я закрыл глаза. Выдохнул. И перестал сдерживаться.

Второй раунд. Резонанс.

Меч исчез из руки. На его месте возникло Оно.

Чёрный клинок. Кривой, уродливый, с лезвием, впитывающим свет. Он пульсировал в ладони, как живой, и от него веяло холодом — древним, как океан.

Корвус замер. Ухмылка дрогнула.

— Ого, — выдохнул он. Без насмешки. Только уважение. И голод.

Я бросился на него.

Первый удар — он едва увернулся, лезвие распороло рукав. Второй — я достал его по касательной, оставив порез на предплечье. Корвус отскочил, перехватил меч, и вдруг изменился. Исчезла наигранная лёгкость. Глаза стали холодными, спокойными — глаза бойца, нашедшего достойного противника.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Теперь поговорим.

И мы заговорили. На языке клинков.

Он атаковал — я парировал. Я бил — он уходил. Мы кружили по арене, и каждый выпад был точен, выверен. Ни лишних движений. Ни слов. Только сталь.

И в этом бою — впервые — я не чувствовал отдачи.

Ни головокружения. Ни глухоты. Ни шёпота. Клинок лежал в руке как влитой. Он больше не тянул из меня силу — он дышал вместе со мной. Каждый удар был не борьбой, а танцем.

Я понял это не сразу. Просто двигался — быстрее, чем когда-либо, точнее, чем мог представить. Клинок знал, куда бить. Я знал, куда уходить. Между нами не было трения. Только слитность.

Резонанс.

Вот что это было. Магия не давила — она работала со мной. И пока мы были в ладу, плата исчезала.

Корвус начал отставать. Чуть-чуть — удар, который он едва парировал. Ещё — мой клинок чиркнул по плечу. Ещё — я достал по ноге, и он споткнулся. Я теснил его к краю, и в его глазах мелькнуло удивление.

Я сделал выпад, целя в меч. Чёрный клинок встретился с его лезвием — и сталь противника хрустнула. Треснула. Рассыпалась осколками.

Корвус замер с обломком в руке.

Я занёс клинок для последнего удара. Он не успевал. Я видел это. И клинок видел.

Но за долю секунды до того, как лезвие коснулось бы горла, тело вспомнило уроки Торвальда. Я развернул клинок плашмя. Удар по голове — не смертельный. Корвус рухнул на колени, потом завалился на бок, лицом в грязь. Без сознания. Но живой.

Тишина.

Абсолютная. Даже дождь, казалось, перестал шуметь.

Я поднял голову. Зрители смотрели. Их лица застыли: кто-то прикрыл рот рукой, кто-то глядел не мигая. Мать с ребёнком пятилась назад. Купцы, офицеры — все отшатнулись, будто перед ними стояло чудовище.

Толстый столичный проверяющий медленно поднялся. Белый как мел.

Корвус лежал в грязи, спина вздымалась — жив.

И только один человек не выглядел испуганным. Начальник Корвуса — человек в чёрном — стоял под дождём и смотрел на меня. Его губы растянулись в улыбке. Медленной, жуткой, безумной. Так улыбаются те, кто видит то, чего не видят другие. В глазах плясал огонь — дикий, голодный, древний.

Он не двигался. Просто смотрел и запоминал. А потом едва заметно кивнул — будто поставил галочку в невидимом списке.

И тогда начался ливень.

Не обычный кряжский дождь — настоящий потоп. Вода обрушилась стеной, заливая арену. Люди закричали, бросились под укрытия. Зонты вывернуло, навес затрещал.

Я стоял под этим водопадом и смотрел в небо. Тучи кружились, сходились в воронку прямо над ареной. Будто что-то там, наверху, смотрело вниз.

Будто город дышал.

После.

Сквозь шум ливня раздался сочный шлепок — такой звонкий, что его было слышно даже сквозь водяную стену. А следом — довольный смех Бьорна.

Я обернулся. Оратор, схватившись за затылок, с обиженным лицом оборачивался к Бьорну. А тот рявкнул на весь плац:

— Техническая ничья! Все разошлись! Представление окончено!

Оратор икнул и, держась за голову, прокричал:

— Ничья! Техническая! Прошу разойтись!

Толпа загудела, но Торвальд уже тащил меня за локоть прочь от белых лиц и раскрытых ртов.

Мы нырнули в переулок, потом в другой, потом в третий. Дождь хлестал так, что за два шага ничего не было видно. Я спотыкался, но Торвальд держал крепко.

— Не оглядывайся, — бросил Бьорн. — Иди.

— Тот, в чёрном, — выдохнул я. — Кто он?

Бьорн и Торвальд переглянулись.

— Его зовут Смоук, — сказал Бьорн. — Тайная полиция. Личный наёмник короля. Он охотится на таких, как ты.

— Одарённых, — добавил Торвальд. — Тех, чья магия просыпается сама. Корвус — его правая рука, боевик. Но Смоук — голова. И если он заинтересовался тобой, ты в игре, о которой ничего не знаешь. Ставки — жизнь.

Мы вышли к порту. Среди старых складов, в тупике, заваленном гнилыми ящиками, Торвальд остановился. Отодвинул ящик — открылся тёмный проём в земле.

— Лезь.

Я полез в темноту, а в голове билась одна мысль: сегодня я впервые почувствовал резонанс. Клинок не враг. Он — часть меня. Если я научусь принимать его, а не бороться

Возможно, однажды я перестану платить.

И возможно, это поможет мне выжить, когда Смоук вернётся.

А он вернётся. Я знаю.

Приписка на полях, почти в темноте: «Смоук. Запомни. Сегодня он только смотрел. Но он вернётся».

Глава восьмая. Подземный гость.

*После боя. Время неизвестно. Дождь стеной.*

Дальше была суматоха.

Я плохо помню, как меня стащили с арены. Помню только, что сквозь шум ливня вдруг раздался сочный шлепок — такой звонкий, что его было слышно даже сквозь водяную стену. А следом — довольный, раскатистый смех Бьорна.

Я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как оратор, схватившись за затылок, с удивлённым и обиженным лицом оборачивается к Бьорну. А тот, всё ещё посмеиваясь, рявкнул на весь плац:

— Техническая ничья! Все разошлись! Представление окончено!

Оратор закивал, икнул и, держась за голову, прокричал в толпу:

— Ничья! Техническая! Прошу разойтись!

Толпа загудела, но Торвальд уже тащил меня за локоть куда-то в сторону, прочь от всех этих белых лиц и раскрытых ртов.

Мы нырнули в переулок, потом в другой, потом ещё. Дождь хлестал так, что за два шага ничего не было видно, и это было нам на руку. Я спотыкался, но Торвальд держал крепко, не давая упасть. Бьорн прикрывал спину.

— Не оглядывайся, — бросил он. — Просто иди.

Мы вышли к порту. Где-то среди старых складов, в тупике, заваленном гнилыми ящиками, Торвальд остановился. Отодвинул один ящик — тот отъехал с противным скрипом, открывая тёмный проём в земле.

— Лезь, — коротко приказал он.

Я полез.

*Под землёй. Лабиринт.*

Внизу оказался узкий коридор, выложенный старым камнем. Стены покрывала плесень, пахло сыростью и ещё чем-то древним, забытым. Мы шли молча — Торвальд впереди, я за ним, Бьорн замыкал. Коридор петлял, разветвлялся, уходил то вверх, то вниз. Я потерял счёт поворотам.

— Что это за место? — спросил я шёпотом.

— Тайные ходы, — ответил Бьорн так же тихо. — Старше города. Никто не знает, кто их прорыл. Но иногда они спасают жизни.

Наконец мы вышли в небольшую комнату.

Я ожидал увидеть сырой подвал с крысами и плесенью. Но это было... уютно. Настоящий зал отдыха: мягкие кресла, низкий стол, на стенах — тканые гобелены, в углу — камин, в котором весело потрескивал огонь. Свечи горели ровным тёплым светом. Даже ковёр на полу.

— Ничего себе, — выдохнул я.

— Хмурый постарался, — усмехнулся Бьорн, усаживаясь в кресло и довольно вытягивая ноги. — У него тут что-то вроде... запасного аэродрома.

Торвальд остался стоять у входа, сложив руки на груди.

— Садись, — сказал он мне. — Поговорить надо.

Я сел. Руки всё ещё дрожали. Чёрный клинок исчез, но его тяжесть всё ещё ощущалась в ладони.

*Разговор с наставниками.*

— Ты влип, парень, — начал Бьорн без предисловий. — По самые уши.

— Я знаю, — ответил я.

— Ты не знаешь, — оборвал Торвальд. — Тот, в чёрном, что стоял без зонта... Его зовут Смоук. Он из тайной полиции. Личный наёмник короля. Если он заинтересовался тобой — это хуже, чем если бы тобой заинтересовался сам король.

— Почему?

— Потому что Смоук не оставляет следов, — Бьорн наклонился вперёд, понизив голос. — Люди, которыми он интересуется, исчезают. Навсегда. Никто не знает, куда они деваются. Никто не знает, что он с ними делает. Но все знают: если Смоук на тебя посмотрел — считай, ты уже покойник.

— Он на меня посмотрел, — тихо сказал я.

— Ещё как, — кивнул Торвальд. — И ухмылялся. Это плохой знак. Очень плохой.

Я сглотнул.

— Что мне делать?

— Сидеть здесь, — ответил Торвальд. — Не высовываться. Мы прикроем. Хмурый знает эти ходы лучше всех. Ты останешься в городе, но никто тебя не найдёт. Столичные уедут рано или поздно, а ты переждёшь.

— А если не уедут?

— Всё равно переждёшь, — Бьорн хлопнул себя по коленям. — Город большой. А мы — свои. Своих не сдают.

Он поднялся.

— Ладно, нам пора. Нельзя оставлять пост. Ты тут будь, никуда не ходи. Хмурый заглянет позже.

Они ушли так быстро, что я даже не понял как остался один.

*Огонь в камине. Тишина. Дождь.*

Я сидел и смотрел на огонь. Мысли путались. Смоук. Тайная полиция. Королевский наёмник. И эта его ухмылка — жуткая, безумная, словно он увидел игрушку, о которой давно мечтал.

Дождь за стенами — здесь его не было слышно, но я чувствовал его кожей — вдруг стих. Совсем. Будто кто-то выключил звук.

А потом снова усилился. В такт моему сердцебиению.

Я отогнал странную мысль и закрыл глаза.

Позже. Время неведомо.

Дверь открылась без скрипа. Вошёл Хмурый. С чайником и кружкой. Молча поставил на стол, налил, придвинул ко мне. Сам сел напротив, в кресло, и уставился на огонь.

— Спасибо, — сказал я.

Он кивнул.

— Тот гонг... это ты?

— Я, — ответил он коротко. — Успел.

— Спасибо, — повторил я. — Я бы его убил.

— Знаю. Потому и ударил.

Мы помолчали. Чай был горячий, травяной, с чем-то терпким. Бесконечный чай, как сам Хмурый.

— Здесь безопасно, — сказал он наконец. — Сиди. Жди. Город тебя не выдаст.

— Город?

Он не ответил. Только глянул на меня своими зелёными глазами, и татуировка вокруг левого на миг вспыхнула.

— У столичных память короткая, — добавил он после паузы. — Особенно когда они уезжают. Иногда кажется, что Кряж они забывают сразу, как только теряют его из виду.

Я хотел спросить, что это значит, но Хмурый уже поднялся.

— Отдыхай. Завтра будет долгий день.

— Что завтра?

— Завтра будешь думать, что делать дальше. А сегодня — пей чай и слушай тишину.

Он ушёл так же бесшумно, как появился.

Я остался один. С кружкой в руках и тысячью вопросов в голове.

*Позже. Совсем поздно.*

Я сидел за столом и смотрел на огонь. Чай давно остыл, но я всё держал кружку в руках. Мысли текли медленно, вязко, как смола.

Кто я? Откуда у меня этот клинок? Почему Смоук смотрел на меня так, будто узнал? И почему город — этот странный, вечно мокрый Кряж — отзывается на моё настроение?

Я вспомнил легенды, которые рассказывал Бьорн в таверне. О Дагоне, спящем под волной. О Глубоководных, что выходят по ночам на камни. О Ньярлатотепе, Гостев с тысячью лиц. О Ктулху, чьё дыхание стало вечным дождём.

Сказки. Бредни пьяных моряков.

Но почему тогда мне не по себе? Почему дождь затихает, когда я закрываю глаза?

Я поставил кружку на стол и подошёл к стене, где висели гобелены. Отодвинул один — за ним оказался камень. Просто камень. Но на нём... на нём были высечены знаки. Такие же, как на моей татуировке. Как на татуировке Хмурого.

— Кто ты, Кряж? — прошептал я в пустоту.

Дождь за стенами грохнул с новой силой.

Глава девятая. Чёрная дымка.

*Дни после смотра. Время потеряло счёт.*

Первые несколько дней я просто сидел. Пил чай, смотрел на огонь, слушал дождь за стенами. Думал.

Хмурый заходил молча, ставил новую кружку, иногда садился напротив. Мы не говорили. Но его присутствие успокаивало.

На третий или четвёртый день я не выдержал.

— Мне нужно что-то делать, — сказал я.

Он поднял бровь.

— Я не могу просто сидеть. Мне нужно понять... что я могу. Что это такое. — я посмотрел на свои руки. — Никто не увидит. Здесь безопасно.

Хмурый долго молчал. Потом кивнул.

— За той дверью, — он указал на дальнюю стену, — есть комната. И манекен. Старый, но крепкий. — он помолчал. — А в шкафу у стены — книги. Не все поймёшь. Но если что-то отзовётся — значит, твоё.

— Моё?

— Магия не терпит чужих, — сказал он. — Книги сами выбирают читателя.

И ушёл.

*Тренировочная комната. Первый день.*

Дверь открылась бесшумно, будто ждала. За ней оказалось небольшое помещение — такое же тёплое, с камином, но без ковров и гобеленов. Посередине стоял манекен.

Я таких раньше не видел. Не соломенное чучело, не деревянный столб. Этот был выкован из тёмного металла, с сочленениями в плечах, локтях, коленях. Он стоял в лёгкой полуобороте, будто ждал противника. На груди — глубокие царапины, следы от ударов, которые он уже видел. Старый воин.

Я подошёл ближе. Взял из стойки у стены учебный меч — обычный, без магии. Встал в стойку.

И замер.

Вспомнил, как бился с Корвусом. Как клинок пел в руке. Как мы неслись по арене, и каждое движение было идеальным, выверенным, быстрым.

Я закрыл глаза. Выдохнул.

Первый удар.

Металл лязгнул о металл. Манекен даже не дрогнул — он был вкопан в пол. Моя рука заныла от отдачи. Слишком сильно, слишком грубо.

Я попробовал снова. Медленнее. Сосредоточиться не на силе, а на траектории. Клинок должен стать продолжением руки — не просто оружием, а частью меня.

Второй удар. Третий. Десятый.

Я бил и бил, пока пот не заливал глаза, пока руки не начали дрожать от усталости. Но внутри росло странное спокойствие. Будто тело вспоминало то, что разум упорно прятал.

К вечеру я мог положить меч плашмя на плечо манекена, не касаясь, — и замирать так на несколько мгновений. Контроль. Наконец-то контроль.

Когда я вернулся в зал с креслами, Хмурый уже ждал с чаем.

— Неплохо, — сказал он. — Для первого раза.

— Я раньше это умел, — ответил я. — Тело помнит.

— Тело помнит, — повторил он. — А разум боится.

Я промолчал.

*Книги. Ночь.*

Перед сном я открыл шкаф. Книги стояли плотными рядами — старые, в кожаных переплётах, с пожелтевшими страницами. Некоторые были на незнакомых языках. Другие — с рисунками, от которых становилось не по себе.

Я провёл пальцами по корешкам. Ждал, что что-то отзовётся.

Ничего.

Уже хотел закрыть шкаф, как вдруг мой взгляд упал на самую невзрачную книгу — тонкую, в чёрной обложке, без названия. Она лежала на нижней полке, прижатая к стене, будто специально спрятанная.

Я взял её.

Страницы были пусты. Совсем. Я пролистал — ни буквы, ни рисунка. Разочарованно отложил.

А потом заметил: на ладони, там, где я держал книгу, осталась тонкая чёрная полоса. Будто страницы дымились.

Я снова взял её. И в этот раз текст проступил сам собой — серые буквы на серой бумаге, такие бледные, что их почти не было видно. Но я читал. И понимал.

Там было о дымке. О силе, которая течёт в крови, но просыпается только тогда, когда разум перестаёт её бояться. О том, что магия не терпит команд — она дышит вместе с тобой.

Я читал до самого утра. И не заметил, как пролетело время.

*Второй день. Магия.*

Я встал посреди тренировочной комнаты и закрыл глаза.

Книга говорила: «Не приказывай. Не проси. Дыши».

Я дышал. Вдох — выдох. Представил, как воздух наполняет лёгкие, как кровь бежит по венам. А потом — что-то ещё. Что-то, что всегда было там, но я боялся его коснуться.

Тьма.

Я выдохнул — и из пальцев потянулась дымка.

Сначала я подумал, что это просто пар от дыхания. Но нет. Она была плотной, осязаемой, и цвет — чёрный, глубокий, как вода в порту ночью. Дымка струилась между пальцев, опускалась на пол и растекалась по камню медленным туманом.

Я открыл глаза и посмотрел на свои руки. Они были в чёрном.

Страха не было. Только удивление.

Я поднял руку, и дымка послушно поднялась вместе с ней. Сжал пальцы — она сгустилась, приняла форму шара. Разжал — расплылась, окутала предплечье, будто перчатка из теней.

— Что ты такое? — прошептал я.

Дымка не ответила. Но я чувствовал — она слушает. Ждёт.

Я попробовал представить клинок. Тот самый, чёрный, кривой, который спас меня на арене. Дымка закрутилась, уплотнилась — и в моей руке возникла его тень. Не настоящий клинок, а его отражение, сотканное из тумана. Лёгкое, почти невесомое.

Я взмахнул — и тень рассекла воздух без звука. Манекен передо мной остался цел, но на его груди, там, где прошла тень, появилась тонкая царапина.

Я замер.

Дымка оседала, таяла, возвращалась в руки. Я чувствовал, что могу держать её, могу отпустить. Могу заставить течь по полу или подняться до потолка.

К вечеру я научился создавать из неё простые формы: шар, копьё, щит. Щит держался хуже всего — дымка не любила защищаться. Она рвалась наружу, стремилась к движению, к удару.

Когда я вернулся в зал, Хмурый смотрел на меня долгим взглядом. Потом сказал:

— Читал книгу?

— Да.

— И как?

— Странно. Она говорит на языке, которого я не знаю, но понимаю.

Он кивнул, будто ждал этого.

— Это дар, парень. Не учись им командовать. Учись дышать вместе с ним.

— А вы можете так?

Он помолчал. Потом поднял руку, и на его ладони вспыхнул зелёный огонь — такой же, как татуировка у глаза. Он горел ровно, не обжигая.

— Могу, — сказал Хмурый. — Но моя магия — другая. Старая, спокойная. Твоя — молодая. Голодная. Будь с ней осторожен.

Он сжал пальцы, и огонь погас.

— Спать. Завтра продолжишь.

*Третий день. Слияние.*

Я стоял перед манекеном и держал в руке настоящий чёрный клинок. Он появился по зову — плотный, холодный, живой. Дымка обволакивала рукоять, пульсировала в такт сердцу.

Я сделал выпад.

Клинок вошёл в металл манекена на полпальца. Я замер. Раньше я оставлял только царапины. Теперь — пробил.

Я выдохнул, потянул клинок на себя. Дымка потянулась следом, окутала лезвие, и я почувствовал, как она становится его частью.

Я начал двигаться.

Сначала медленно — отрабатывал связки, которые учил с Торвальдом. Удар, блок, уход. Но дымка жила своей жизнью. Она текла по рукам, обматывала клинок, и каждое движение становилось плавнее, быстрее.

Я ускорился. Удары сыпались один за другим — по плечам, по корпусу, по ногам манекена. Металл звенел, но я почти не чувствовал отдачи. Дымка гасила вибрацию, вела клинок туда, куда он должен был идти.

Я перестал думать. Просто двигался.

В какой-то момент я почувствовал, что клинок в руке — это не просто оружие. Он — продолжение дымки, а дымка — продолжение меня. Мы были одним целым: я, тень и сталь.

Я кружил вокруг манекена, нанося удары с разных сторон. Дымка растекалась по полу, поднималась к потолку, сгущалась и рассеивалась. Она не мешала, она помогала.

Я замер.

Клинок застыл в миллиметре от головы манекена. Дымка ещё секунду держалась, а потом медленно втянулась обратно в руку, оставив на лезвии лёгкий иней.

Я опустил клинок. Посмотрел на него. Он был спокоен. Впервые за всё время — просто оружие в моей руке.

— Неплохо, — раздался голос от двери.

Я обернулся. Там стоял Хмурый. И... Торвальд? Я моргнул. Нет, показалось. Хмурый был один. Но в глазах его плясал зелёный огонь.

— Что это было? — спросил я.

— Это было начало, — ответил он. — Ты перестал бояться.

Я посмотрел на свои руки. Чистые. Тёплые.

— Это ещё не всё, — сказал я. — Я чувствую. Там глубже.

— Глубже будет позже, — Хмурый кивнул на дверь. — Иди чай пить. И спать. Завтра продолжишь.

Я кивнул. Убрал клинок — он исчез так же легко, как появился.

Проходя мимо Хмурого, я остановился.

— Спасибо, — сказал я.

Он не ответил. Только глянул на меня, и татуировка вокруг глаза на миг вспыхнула ярче.

*Ночь. Запись в дневнике.*

Я сижу в кресле, в зале с гобеленами. На столе — кружка остывшего чая и чёрная книга без названия. За окном (здесь есть окно, маленькое, почти под потолком) идёт дождь.

Я научился дышать с тьмой.

Она больше не пугает. Она просто есть. Она течёт во мне, как вторая кровь, и я учусь ей управлять. Не командовать — дышать вместе.

Клинок теперь слушается. Он стал легче, быстрее. Или это я стал быстрее?

Хмурый говорит, что это только начало. Что магия глубже, чем я думаю. Что чёрная дымка — только оболочка.

Иногда, когда я закрываю глаза, я вижу зелёный город под водой. И слышу голос. Он зовёт. Но теперь я не боюсь. Теперь я слушаю.

Завтра буду учиться дальше.

Дождь за окном стих. На секунду. А потом хлынул с новой силой — ровно в такт моему дыханию.

Я усмехнулся. Город слушает. Или я начинаю слушать город.

Глава десятая. Последняя запись.

*Дата пропущена. Время не помню.*

Сегодня я понял кое-что важное. Чёрная дымка — это не просто магия. Она — часть меня. Или я — часть её. Когда я дышу вместе с ней, я чувствую...

Здесь текст обрывается. Последние слова написаны торопливо, перо вывело кляксу, а дальше — чистая страница.

Глава одиннадцатая. Читатель.

*Выходной день. Дом Алекса.*

Алекс проснулся от того, что тёплая ладонь Саманты коснулась его щеки.

— Доброе утро, соня, — тихо сказала она, наклоняясь к нему. Её волосы упали на подушку, пахнущие яблоками и чем-то домашним.

Он притянул её ближе, поцеловал в лоб, в кончик носа, в губы. Она рассмеялась — тихо, счастливо.

— Мне бы встать, — прошептала она, но не отстранилась.

— Не надо, — пробормотал он.

— Надо, любимый. Показ в десять, — она вздохнула. — У риелторов график такой, сама знаешь.

Алекс вздохнул, отпуская её. Саманта выбралась из-под одеяла, накинула халат и, обернувшись, улыбнулась ему той улыбкой, от которой он каждый раз чувствовал, что ему невероятно повезло.

— Кофе буду делать через пять минут. Вставай.

Он лежал ещё немного, слушая, как она возится на кухне, напевает что-то под нос, как звенят чашки. В такие минуты мир казался простым и правильным.