Пепельный путь. Книга 2: Знак символа

— Вопрос, — сказала Айрин.

Лекс посмотрел на неё.

— Какой?

— Как люди понимают, что они теперь принадлежат одному месту, если вчера принадлежали хозяину, участку, бараку или цепи?

Кор-Дум перестал улыбаться.

— Плохой вопрос.

— Поэтому я и принесла.

Она отогнула левый рукав. На внутренней стороне предплечья проступили тонкие линии старого ингрийского знака. Не один рисунок, а переплетение нескольких: род, дом, защита, память. Некоторые линии были почти незаметны, другие отвечали на кристальный свет слабым голубоватым оттенком.

— В Ингрии ребёнок не получал родовую печать потому, что хотел красивый рисунок, — сказала Айрин. — Она означала, что за тобой стоят живые и мёртвые. Дом отвечает за тебя, а ты отвечаешь за дом. Поэтому я не дам копировать эти знаки.

Лекс поднял глаза.

— Я и не просил.

— Пока нет. Но люди уже спрашивают. Гринька видел мои метки. Демид тоже. Сегодня утром двое спросили, можно ли сделать «такое же, как у лекарки».

Кор-Дум провёл пальцем возле рисунка, не касаясь кожи.

— И ты решила дать им другой знак.

— Я решила, что это стоит обсудить. Разница есть.

Она указала на ткань.

— Круг я взяла не из родовой печати. Это простой знак дома. Он есть у людей, у дворфов, даже на старых торговых клеймах. Три линии предложила Марфа: что было, что есть и что будет. Гринька сказал, что они похожи на три дороги. Серафима — что на три зубца шестерни. Короче, каждый уже видит своё.

Лекс присел ближе.

— А маленькие чёрточки по краю?

— Личная отметка. Не обязательная. Кто-то добавит знак семьи, кто-то ремесла. Или ничего.

Кор-Дум посмотрел на круг.

— Похоже на клеймо.

Тишина стала тяжелее.

Айрин кивнула.

— Вот именно.

Теперь стало ясно, почему она пришла не с готовым решением, а с вопросом.

— Тогда не делаем ничего, пока не спросим тех, кого клеймили.

— И пока не решим, зачем вообще нужен знак, — добавила Айрин. — Если ради красивой речи — выбросим ткань в огонь.

Кор-Дум поднялся.

— Совет.

— Сейчас?

— А когда? Через месяц, когда половина сама нарисует что-нибудь углём и объявит гербом?

Лекс взял ткань.

— Сейчас.

Совет собрали не в командирской, куда теперь физически не помещались даже те, кто имел право спорить, а в помещении бывшего склада крепежа. Там стоял длинный стол, три лавки и оставалось достаточно места у стен, чтобы люди не сидели друг у друга на головах.

Лекс сознательно позвал не только старых товарищей.

Кроме него и Айрин пришли Кор-Дум, Зураб, Клык, Серафима, Марфа, Игнат, Агафья и Демид. Из бывших рабов выбрали ещё троих: женщину по имени Вера, которая на полях отвечала за одну из кухонь; плотника Савелия; и Прокопа — пожилого ветерана с выжженным рабским клеймом на левом запястье. Лекс помнил его по прежним выходам с Клыком. Шило попытался прийти сам, но Айрин развернула его у двери и отправила обратно в лазарет. В результате он прислал через Клыка записку: «Если будете выбирать герб, не рисуйте ничего, что сложно вышивать пьяным».

Кор-Дум прочёл записку дважды.

— Один день полежал — уже выздоровел слишком сильно.

— Плечо всё ещё не держит, — сказала Айрин. — Правая нога тоже. Завтра разрешу ему сидеть у ворот. Не больше.

Клык сел ближе к стене.

— Я прослежу, чтобы сидел.

— Вот и хорошо.

Лекс положил ткань с рисунком на стол.

— Вопрос простой. Нам нужен общий знак или нет?

— Не простой, — сразу сказал Прокоп.

Он положил левую руку на стол ладонью вверх. На коже, там, где запястье переходило в предплечье, темнел неровный овальный шрам. Когда-то туда вдавили раскалённое железо.

Остальные невольно посмотрели на его руку. Кто-то отвёл глаза.

— Вот общий знак моего старого хозяина. У него таких было человек двести. Очень удобно. Сразу видно, чьи.

Никто не перебил.

Прокоп постучал пальцем по шраму.

— Потом эльфы сверху поставили свой номер. Потом другой хозяин попытался выжечь первый. Теперь вы хотите ещё один.

— Я не хочу ставить его без твоего согласия, — сказал Лекс.

— Сегодня не хочешь. А через год?

— Через год ты задашь тот же вопрос тем, кто будет здесь решать.

— Если меня будут слушать.

— Поэтому ты сейчас сидишь за этим столом.

Прокоп посмотрел на него исподлобья.

— Красиво говоришь.

— Не очень.

— Это правда.

Несколько человек улыбнулись, и напряжение немного отпустило.

Игнат поднял ткань.

— А польза?

Клык ответил первым:

— На постах — есть. Сейчас у нас старые бойцы, люди с полей, семьи, бывшие обозники, трое бывших надсмотрщиков, которых проверили и оставили работать. Если ночью тревога, половина друг друга не знает.

— Значит, пропуск, — сказал Прокоп.

— Нет, — резко возразила Айрин.

Она наклонилась над столом.

— Если без знака нельзя получить еду, воду, лечение, пройти в свой зал или выйти из крепости — это клеймо. Просто наше. Я против.

Марфа кивнула.

— И я.

Лекс повернулся к Клыку.

— Для постов нужны жетоны смены. Временные. Деревянные, медные — какие угодно. Знак не заменяет охранную систему.

— Жетоны сделаем. Знак оставим людям, не караулу.

Савелий почесал щеку.

— Тогда для чего он?

Серафима сложила руки на столе.

— Для ответа на вопрос «кто мы», а не «кому мы принадлежим».

Прокоп усмехнулся.

— Для меня эти вопросы раньше звучали одинаково.

— Поэтому разницу придётся доказать делом, — сказала она.

Лекс посмотрел на рисунок.

— Я вижу три условия. Первое: знак получает только тот, кто сам хочет. Никаких пайков, оружия, мест в совете или привилегий за него. Второе: человек может уйти, даже если носит знак. И может остаться без знака. Третье: знак не означает присягу мне.

— Последнее особенно важно, — произнесла Айрин.

Демид, до этого вертевшийся на лавке, поднял руку.

— А кому тогда присяга?

— Никому, — сказала Марфа. — Ты что, обязательно должен кому-то принадлежать?

Демид растерялся.

— Ну… нет.

— Вот и начинай привыкать.

Зураб до этого молчал. Теперь он положил нож на стол.

— Есть ещё одно условие.

Все посмотрели на него.

— Знак не смывает старые знаки.

Прокоп перевёл взгляд на него.

Зураб продолжил:

— Клеймо останется. Шрамы останутся. Мёртвые тоже. Если новый рисунок делают, чтобы притвориться, будто прошлого не было, — не нужен.

Айрин тихо сказала:

— Поэтому одна линия — память.

— Тогда оставьте.

Агафья фыркнула.

— Вы всё про смысл. А я спрошу про заразу. Чем колоть будете?

Лекс чуть не улыбнулся.

— Поэтому ты здесь.

— Знаю. Кто-то должен думать, пока инженеры рисуют круги.

Она придвинула ткань.

— Если решите делать, я не разрешу одной иглой проткнуть сотню рук. И никакой сырой кристаллической пыли в кожу. На полях этой дряни люди наглотались достаточно.

Серафима подняла ладонь.

— У меня есть очищенная крошка из светильников.

— «Очищенная» кем?

— Мной. В воде и спирте.

— Значит, пока это крошка, которую ты семь раз помыла. Не лекарство.

Серафима не обиделась.

— Тогда лекарством не называю. Пока.

Айрин посмотрела на неё одобрительно.

— Проверим отдельно.

Кор-Дум ткнул пальцем в ткань.

— А рисунок мне нравится.

Прокоп поднял бровь.

— Тебе легко. У тебя клановые знаки были почётом.

— Не все, — ответил дворф. — В шахтах метки тоже бывают разные. Кому долг записали, кому позор, кому запрет на работу. Железо само не виновато, что из него делают нож или плуг.

Он посмотрел на Прокопа.

— Но если ты не хочешь — не делай.

— Не буду.

— Вот и хорошо.

Простота ответа удивила даже Прокопа.

Вера, бывшая кухарка с полей, до сих пор молчавшая, сказала:

— Я сделаю.

Марфа повернулась к ней.

— Почему?

— Потому что вчера меня трижды спросили, из какого я барака. А я больше не хочу отвечать номером.

Она коснулась рисунка.

— Если спросят, откуда я, скажу: отсюда.

Вот после этих слов разговор изменился.

Люди перестали обсуждать знак как идею Лекса или Айрин. Игнат предложил сделать круг толще, чтобы его можно было вырезать на дереве. Савелий настоял, что три внутренние линии должны сходиться, но не сливаться в одну: «иначе при резьбе середина выколется». Марфа попросила убрать лишние чёрточки из основной формы, оставив личные отметки по желанию. Серафима заметила, что рисунок должен читаться и в маленьком размере, и на знамени, если когда-нибудь оно понадобится.

Лекс почти не говорил.

Когда спор закончился, на столе лежала уже третья версия: круг, три пересекающиеся линии и свободное пространство по краю для личной зарубки.

— Назвать как? — спросил Демид.

— Никак, — буркнул Игнат. — Знак и знак.

— Символ, — сказала Айрин.

— Одно и то же почти, — заметил Клык.

— Не совсем. Знак можно поставить на двери. Символ люди наполняют смыслом сами.

Гринька, всё это время стоявший у двери с очередной дощечкой от Серафимы, неожиданно выпалил:

— Тогда Знак Символа.

Все повернулись к нему.

Мальчишка покраснел.

— Ну… знак того, что у нас теперь есть общий символ.

Кор-Дум почесал бороду.

— Звучит странно.

— Зато запомнится, — сказал Клык.

Лекс посмотрел на Айрин.

Она улыбнулась.

— Пусть люди решат, что приживётся.

Совет закончился не голосованием. Никто не поднимал руки. Просто ткань с рисунком осталась на столе, а люди разошлись с задачами: Айрин и Агафья проверяют безопасность состава; Кор-Дум делает приспособление для иглы; Марфа объясняет условия тем, кто спрашивает; Клык отдельно готовит жетоны для караулов, чтобы не превращать знак в пропуск.

Прокоп ушёл последним.

У двери он остановился.

— Я всё равно не буду.

— Я помню, — сказал Лекс.

— И еду получу?

— Да.

— И жить здесь могу?

— Да.

— И в кузницу, если Кор-Дум возьмёт?

Дворф ответил сам:

— Если руки не кривые.

Прокоп впервые широко улыбнулся.

— Тогда, может, у вас и правда не клеймо.

* * *

Первый день ушёл не на нанесение знаков, а на то, чтобы понять, чем и как их вообще можно делать.

Лекс отказался от древней диагностической аппаратуры ещё до того, как Кор-Дум предложил разобрать для этой цели один из сохранившихся манипуляторов.

— Нет.

— Почему?

— Потому что мы только что похоронили людей после аварии на старой линии питания. Я не буду подключать неизвестную машину к сотням живых рук ради ровного рисунка.

Кор-Дум хмыкнул.

— Наконец-то научился бояться полезно.

Они собрали устройство куда проще.

Основой стала деревянная рама размером с небольшую табуретку. В ней ходил лёгкий рычаг с пружиной, изготовленной Бруном. На конце крепилась сменная игла. На педаль нажимали ногой, рычаг делал один короткий прокол, возвращался, снова прокол — медленно, но с одинаковой глубиной, которую можно было менять винтом. Никакой магии, никакого древнего управления. Только дерево, сталь, пружина и аккуратные руки.

Лекс предложил форму механизма. Кор-Дум переделал её так, чтобы винт не разбалтывался после сотни движений. Брун выбрал сталь для игл и настоял, чтобы каждую после использования либо кипятили и обрабатывали спиртом, либо выбрасывали, если кончик деформирован.

— Вот это уже похоже на инструмент, — сказал Кор-Дум.

— На швейную машинку без машины.

— Не знаю, что за зверь, но если он так же глупо выглядит, не хочу знать.

Состав для краски готовили отдельно.

Агафья поставила три миски.

В первой был обычный угольный пигмент с маслом и спиртовой вытяжкой трав — то, чем она иногда отмечала кожу перед разрезом.

Во второй — тот же состав с крошечной долей очищенной кристаллической пыли из безопасных осколков светильников.

В третьей — только вода с той же пылью.

— Это не «антисептик Древних», — предупредила она Серафиму. — И не надо мне рассказывать, как делали тысячу лет назад. Мы не знаем.

Серафима кивнула.

— Не расскажу.

Айрин лишь ненадолго включила эфирное зрение, затем заставила Лекса сделать то же самое, но в самом слабом режиме. Результат был скромным: очищенная крошка сохраняла след накопленного света и реагировала на эфирный фон, однако признаков активного воздействия на ткани не было.

— То есть светиться может, — сказал Лекс.

— Недолго, — ответила Айрин. — И это не значит, что безопасно.

Составы сначала нанесли на выделанную кожу, затем — на кусок свиной кожи, который Марфа отрезала от туши для кухни. Агафья ругалась, что «мясо переводят на художества», но сама через час разрезала окрашенный участок, проверяя, не разъедает ли пигмент ткань. Видимых повреждений не обнаружили. Только спустя ещё несколько часов Айрин поставила по крошечной точке каждого состава на своей коже и на коже Лекса.

— На мне зачем? — спросил он.

— Потому что если ты собираешься предлагать это людям, ты тоже участвуешь в проверке.

— Логично.

— Иногда.

К вечеру обе точки с кристаллической добавкой слегка отдавали голубым в темноте, особенно рядом с кристальным светильником. Свечение исчезало, когда светильник уносили дальше.

Лекс записал результат.

— Значит, это не постоянный источник.

— И хорошо, — сказала Айрин. — Мне не нравится мысль о четырёх тысячах людей, которые всю ночь светят как дорожные фонари.

Серафима рассмеялась.

— Было бы красиво.

— Было бы неудобно спать.

На следующее утро кожа вокруг точек не воспалилась.

Агафья всё равно заставила ждать до полудня.

Только тогда Кор-Дум заявил:

— Хватит тыкать свинью и лекарку. Я первый.

Айрин посмотрела на его правую руку.

— Не туда.

— Я и сам вижу.

Повязка на правом предплечье ещё оставалась. Поэтому дворф закатал левый рукав и положил руку на деревянную подставку.

— Здесь.

Лекс не включал никакой древней системы. Он закрепил новую иглу, обработал её, проверил глубину на коже и взял вторую миску — с пигментом, в который добавили немного кристаллической пыли.

— Ещё можешь передумать.

— Могу. Не буду.

— Почему первый?

Кор-Дум посмотрел на рисунок, прикреплённый к стене.

— Потому что если новый дом действительно общий, дворф должен войти в него не после того, как люди всё решат за него.

Он помолчал.

— И потому что Грым бы полез первым. Значит, хоть кто-то в семье должен иногда делать глупости раньше него.

Лекс улыбнулся.

— Ладно.

Айрин держала чистую ткань и следила за кожей. Агафья стояла рядом с таким выражением, будто заранее знала все возможные способы испортить человеку руку.

Первый прокол заставил Кор-Дума дёрнуть бровью.

— Больно?

— Нет.

Второй.

— А сейчас?

— Лекс, если будешь спрашивать после каждого, я тебя ударю здоровой рукой.

Работа заняла почти двадцать минут.

Ручной механизм был медленнее любого древнего манипулятора, зато каждое движение оставалось понятным. Лекс видел, на какую глубину входит игла. Айрин сразу останавливала работу, если кожа краснела сильнее. Кор-Дум ворчал, но руку не отдёргивал.

Когда последняя линия замкнулась, Агафья промыла рисунок и нанесла тонкий слой прозрачной мази.

— Не трогать. Не чесать. В кузне сегодня не махать этой рукой.

— Левой тоже?

— Особенно левой.

Кор-Дум осторожно поднял предплечье к кристальному свету.

Из-под прозрачной мази круг и три линии дали слабый голубой отблеск.

Не вспыхнули.

Не ожили.

Просто отражали и немного удерживали свет.

Дворф долго смотрел.

— Красиво.

— Терпимо? — спросил Лекс.

— Хуже, чем комар.

— У нас их много.

— На Земле у вас всё неправильное.

Кор-Дум вышел в коридор.

Там уже ждали человек двадцать.

Кто-то увидел его руку.

— Сделал?

— Сделал.

— И как?

Кор-Дум поднял левую руку.

— Я всё ещё дворф. Борода на месте. Разума меньше не стало, потому что там и так запас небольшой.

Люди засмеялись.

— А значит что? — спросила женщина из очереди.

Дворф посмотрел на неё серьёзнее.

— Для меня? Что я здесь не гость.

Перед тем как вернуться в кузницу, он дал Агафье наложить повязку.

Этого оказалось достаточно.

Очередь выросла сама.

Первые знаки делал не только Лекс.

После Кор-Дума Айрин нанесла второй знак Вере, чтобы самой почувствовать, как ведёт себя механизм. Затем Лекс нанёс знак ей, а она — ему. Только после этого к работе допустили Бруна и Агафью: один следил за инструментом, другая — за чистотой, иглами и кожей. Серафима записывала имена тех, кто добровольно согласился, и рядом ставила отдельную метку: «условия объяснены».

— Зачем это писать? — спросил Демид, оказавшийся пятым в очереди.

— Затем, — ответила Серафима, — чтобы через год никто не рассказал, будто всех заставили.

— А если лист потеряется?

— Тогда ты будешь живым свидетелем. Если не полезешь геройствовать раньше времени.

Клык у двери хмыкнул.

— Слышал? Даже жрица говорит то же самое.

Демид сел и протянул руку.

— Я не геройствую. Я учусь.

— Пока плохо, — сказал Клык.

Рисунок Демиду сделали на левом предплечье. Он стиснул зубы, когда игла прошла по первой дуге, но терпел молча, только один раз спросил, сколько осталось.

— Половина, — соврал Кор-Дум.

— Уже?

— Нет. Я просто хотел тебя обрадовать.

Очередь рассмеялась.

К полудню сделали девятнадцать знаков.

Не сотни.

Каждый занимал время: новая или прокипячённая игла, обработка кожи, нанесение предварительного рисунка, работа педалью, промывка, повязка, запись имени. После каждого десятого Агафья останавливала всех и заново протирала стол спиртом, ворча, что если люди хотят новый народ, пусть хотя бы не начнут его с нагноения.

Гринька пришёл после обеда.

Он не протискивался тайком. Подошёл вместе с Марфой.

— Я хочу, — сказал он.

Марфа посмотрела на сына.

— Знаю.

Лекс отложил иглу.

— Ты понимаешь, что знак останется?

— Да.

— И что он не делает тебя бойцом Клыка?

Гринька скривился.

— Я и так знаю.

— И не даёт тебе больше еды.

— Это нечестно.

Марфа стукнула его по затылку.

— Гриня.

— Я шучу.

Клык из угла сказал:

— Плохо.

— У Шило учусь.

— Тогда всё ясно.

Марфа положила ладонь сыну на плечо.

— Я разрешаю. Но решает он.

Гринька выпрямился.

— Решил.

Лекс не называл мальчишку воином и не хвалил за то, что тот терпит боль. Он просто объяснял, что делает, и после первых линий спросил, продолжать ли.

Гринька согласился.

Когда рисунок закончили, Гринька поднял руку к светильнику. Голубоватый оттенок проступил едва заметно. После этого Айрин наложила повязку.

— Почти как у Айрин.

— Нет, — сказала Айрин. — У меня родовая печать. У тебя новый знак. Они похожи тем, что обе вещи что-то значат, но это не одно и то же.

Гринька подумал.

— Тогда мой лучше.

— Почему?

— Потому что я сам выбрал.

Марфа отвернулась к столу и быстро вытерла глаза.

К вечеру к кузнице подошёл Прокоп.

Он долго стоял возле двери, наблюдая за очередью.

Лекс закончил работу с очередным посетителем и подошёл.

— Передумал?

— Нет.

— Тогда зачем пришёл?

Прокоп кивнул на людей.

— Посмотреть, правда ли не гоните тех, кто без знака.

— И?

— Пока не гоните.

— Значит, пока всё работает так, как задумали.

Старик протянул ему левую руку с выжженным клеймом.

— Не для нового рисунка. Посмотри старый. Иногда зудит.

Лекс позвал Айрин.

Она осмотрела шрам, дала мазь и сказала, что кожу там лучше не тревожить вообще.

Прокоп убрал руку.

— Вот и всё.

— Вот и всё, — согласился Лекс.

— Не будешь уговаривать?

— Нет.

— Даже красиво?

— Особенно красиво.

Прокоп усмехнулся.

— Тогда, может, когда-нибудь сам приду.

— Приходи за мазью в любом случае.

— Это уже похоже на ловушку.

Он ушёл без знака.

И никто не записал это как отказ от общины.

Об этой сцене позже рассказывали чаще, чем об очереди у кузницы.

Не потому, что Прокоп был известен. А потому, что люди, прожившие годы под хозяевами, сначала проверяли не обещания. Они проверяли границы обещаний.

Если человек без нового рисунка всё равно получал ужин, перевязку и место у огня, значит, правило действительно работало.

На следующий день возле кузницы появились деревянные жетоны караула — отдельные, квадратные, с номером смены и насечкой Клыка.

— Чтобы самые умные не решили, будто знак заменяет пароль, — объяснил он.

Кор-Дум одобрил.

— Ещё бы цвет разный сделал.

— Дерево одного цвета.

— Покрасим.

— Чем?

— Кровью Шило. Он всё равно лежит без дела.

Из лазарета раздалось:

— Я слышу, старый пень!

Кор-Дум довольно улыбнулся.

Шило появился у двери через минуту. Правая рука висела на перевязи, а на правую ногу он всё ещё заметно припадал. Айрин шла следом и выглядела так, будто уже заранее пожалела, что разрешила ему пройти пятьдесят шагов.

— Я пришёл проверить, не сделали ли вы уродливый герб без меня.

— Сделали, — сказал Клык.

— Так и знал.

Шило посмотрел на знак Кор-Дума.

— А мне можно?

Айрин ответила:

— Не сегодня. Организм и так занят плечом. Через несколько дней посмотрим.

— Дискриминация раненых.

— Медицинская.

— Самая страшная.

Он не спорил дальше.

Это тоже заметили.

Знак не был срочной привилегией, которую надо получить раньше соседа.

К вечеру второго дня в журнале было восемьдесят семь имён.

Никто не собирался за одну ночь проколоть руки четырём тысячам человек. Лекс после тридцатого знака вообще перестал работать иглой постоянно: Брун и Айрин делали это аккуратнее, а Агафья быстро научила ещё двух женщин стерилизовать инструмент и накладывать повязки.

Лекс занимался шаблонами, механизмом и тем, что считал важнее самой татуировки: объяснял правила каждому новому помощнику.

— Если человек сомневается — не делаем.

— Если пьян — не делаем.

— Если жар, воспаление, истощение тяжёлой степени — не делаем.

— Детям без взрослого, который за них отвечает, — не делаем.

На этом последнем пункте появилась Лада.

Агафья привела её за руку.

Девочка держала куклу и смотрела на знак Веры.

— Мне тоже.

Лекс покачал головой.

— Ты маленькая.

— Я знаю.

— Это больно.

— Я тоже знаю.

— Откуда?

— Все говорят.

Агафья вздохнула.

— Второй день просит. Я отговаривала.

Лада подняла руку.

— У всех есть дом. У меня мамы нет. Я хочу знать, что я здесь.

Лекс почувствовал, как внутри всё сжалось, но не позволил чувствам решить за него.

— Агафья, ты за неё отвечаешь?

Старуха долго смотрела на девочку.

— Пока родня не найдётся — я.

— Согласна?

— Если сделаешь маленький. И не сегодня: сначала нужно проверить кожу у остальных.

Лада нахмурилась.

— Почему?

Агафья ответила раньше Лекса:

— Потому что взрослые иногда нужны для того, чтобы дети не торопились с глупостями.

— А вы сами торопитесь.

— Я старая. Мне можно.

Лада подумала и кивнула.

Её знак сделали на следующий день — меньше обычного, на внутренней стороне левого предплечья, где кожа не была повреждена. Перед началом Айрин ещё раз спросила, хочет ли она продолжать.

Лада сказала:

— Да.

На третьем проколе у неё задрожала губа. На пятом она попросила остановиться.

Лекс остановил механизм сразу.

— Всё. Можем не заканчивать.

Девочка прижала к себе куклу, подышала и сказала:

— Ещё.

Они закончили только через полчаса, с двумя паузами.

Прежде чем Агафья наложила повязку, Лада успела рассмотреть свой знак. Никакого чудесного сияния не было: только маленький тёмный рисунок под прозрачной мазью и слабый голубой отблеск, если поднести руку к светильнику.

Лада всё равно улыбнулась.

— Теперь видно.

— Что?

— Что я здесь.

Агафья отвернулась и громко засморкалась.

— Пыль в кузне, чтоб её.

Кор-Дум ничего не сказал.

Просто подвинул девочке табурет, чтобы она не стояла.

Позже пришла Дарья со Златой.

Злата хотела знак, потому что увидела Ладу. Дарья сначала отказала, потом попросила отложить решение на неделю.

— Правильно, — сказал Лекс.

Девочка расстроилась.

— Но Ладе сделали.

— Лада ждала и решала вместе с Агафьей. Ты тоже можешь подождать.