GORD / Ковчег - 98/2 ТОМ 1

Первый год

Время шло, и я научился не смотреть на календарь. Зато завёл тетрадь и стал записывать всё, что казалось странным. В разговорах с друзьями ловил себя на мысли, что наши воспоминания чуть-чуть не совпадают, как фотографии, сделанные с разной выдержкой. Тетрадь прятал под стопкой старых счетов, поглубже, чтобы не видеть обложку. Днём считал чужие кредиты, улыбался клиентам, притворялся, что меня волнуют их просрочки. Вечерами ходил в институт, изучал матанализ и зубрил формулы, которые отказывались лезть в голову. Ночью — бежал. Наушники работали на пределе, только бы заглушить голоса. Ноги несли сами, лёгкие горели, но астма, мучившая в детстве, теперь умолкла. Тело словно решило: теперь у нас другие проблемы, более насущные.

Мать звонила изредка. Разговоры получались короче некуда.

— Ешь?

— Да.

— Спишь?

— Всё хорошо. Стараюсь.

Я врал. Она знала. Но правду говорить — лишь мучать нас обоих. Когда город затихал, я закрывал глаза и пытался отключиться от системы, в которую меня загоняли чужие ожидания. Веки тяжелели, но сознание не расслаблялось. Каждую ночь во сне возникал синий слепящий свет монитора. Я вглядывался, пытаясь разглядеть, что за ним. И каждый раз сознание выскальзывало из тела.

Сны были рваные, как штыковая рана. Кошмары стали рутиной. Я просыпался, нервно курил в окно, но пальцы не слушались, губы немели, из курения выходила лишь иллюзия такового. В голову лезли осколки чужих воспоминаний. Крик в родильной палате. Я думал о брате, которого у меня никогда не было. Закрывал глаза и представлял, какой была бы жизнь, не будь я один.

Дни, оттенённые другой жизнью, шли друг за другом. Я смирился. «У меня всё в порядке», — хотел я убедить себя, но получалось так себе. Однажды в метро, когда поезд с улицы нырял в тёмный тоннель, я увидел в окне отражение. Не своё. Сознание продолжало играть со мной.

Год второй

Я почти поверил, что это и есть жизнь. Работа, институт, редкие встречи с однокурсниками, ставшими чужими. Иногда ловил себя на том, что не помню, о чём думал минуту назад. Голова была пустой, хоть ненадолго. Именно то, к чему я стремился.

А потом я начал замечать мелочи. Несостыковки. Очень странные дела, но с соблюдением законов Российской Федерации. Вывеска у метро, всегда бывшая зелёной, стала синей (не голубой). Появились граффити на стене дома, которого не существовало уже пять лет (вполне приличные). Лицо в толпе мелькнуло и исчезло, но я точно знал, что уже видел его (не в телевизоре). Но где? Когда?

Я дошёл до того, что стал вспоминать целые сцены из ниоткуда и предсказывать, чем они закончатся. К примеру, шёл мужчина рядом, торопливо перебирал ногами, болтал по телефону. Жёлтый сигнал сменился красным, все остановились, кроме него. В этот момент меня осенило: я уже видел это происшествие, словно в новостях. Протянул руку и не успел. Ритм большого города заставляет торопиться всех. Свист тормозов, автомобиль встретился с человеком, который всю жизнь спешил, но так и не успел пожить. Крики ещё долго раздавались за спиной.

Я открыл тетрадь. Записал: «Расхождение №7: доверяй своим чувствам».

Год третий

Я перестал бегать по ночам. Сил не осталось. Работа высасывала дни, институт — вечера, а между ними — серая липкая усталость. Ложился в час, вставал в шесть, по кругу. Иногда казалось, что я сплю с открытыми глазами.

В тот год я впервые подумал: а может, это просто болезнь? Шизофрения, раздвоение личности — что-то, что лечится таблетками и покоем. Даже записался к врачу. Дошёл до двери, постоял с минуту, но развернулся и ушёл. Сказать кому-то вслух, признать, что я не справляюсь — такого я себе позволить не мог. Я ж нормальный. Я ж мужчина. Я вывезу.

Четвёртый год

21 декабря 2012 года.

Путь до работы занимал всего полчаса. Мелочь в рамках крупного мегаполиса. Я знаю десятки людей, которые проводят в дороге треть своей жизни.

Мне повезло.

На улице стояла зябкая погода. Люди покупали новогодние подарки и одновременно дожидались конца света. Я медленно брёл до офиса по московской слякоти.

Навстречу мне шёл коллега. Приятный молодой человек лет двадцати шести, укутанный шарфом по подбородок и неспешно растягивающий сигарету.

— Привет, Дим, с ночной смены?

— Бр-р-р, — пробурчал он. — Доброе утро, Тём. Покурим?

— Да, конечно. Я не тороплюсь.

— А ты это… ты тоже, как все?

— В смысле?!

— Ну а как же. Все тётки в магазине с ума сходят. Нибиру летит, конец света ждут. Ей-богу, сумасшедшие.

На моём лице начала растягиваться придурковатая улыбка. Я всегда удивлялся человеческой глупости и невежеству. В голове мелькнула мысль: сегодня будет весело.

— Так… конец света уже наступил, — отрезал я и с умным видом стал ждать его реакции.

— Как это наступил? Говорили же, что… ну это… в девять вечера же.

— А ты это Мурманску скажи.

Повисла нелёгкая пауза. Я видел, как мыслительные процессы в голове Димы начинают свой ход.

— А-а-а… А-а-а-а-а…

— Ахахаха.

Мы рассмеялись в унисон.

В это время за три тысячи километров на севере вовсю шла метель. Была полярная ночь. На Северном флоте строем шли новобранцы — три километра на обед, напевая строевую песню: «Двенадцать месяцев зима, а остальное лето».

— Ох, Тём, ну ты как всегда. Рассмешил. Ну всё, почапал я. Высыпаться буду.

— Хорошо тебе отдохнуть.

16:37. Кредитный отдел. Монитор Philips. Финансовый отчёт. Радио «Сити FM». И диктор с голосом, каким сообщают о победе.

Я тогда не отреагировал. Мозг зафиксировал факт и вернулся к ячейкам B34 и C34. Память работала идеально. Но сейчас — нет. В книге утверждалось, что первый пучок протонов прошёл кольцо успешно. А я точно помнил другое сообщение. Другую формулировку. Другую дату. Открыл тетрадь. Сегодняшний день был обведён красным. Рядом были написаны координаты. Ага, Швейцария, Женева. Смотрел на цифры и чувствовал, как в мыслях поднимается что-то тяжёлое, давно забытое. Почему данные не сходятся? Я ведь точно помню: десятое сентября. Как будто я всё это время знал, что день настанет, просто позволял себе не думать, не грузиться, не паниковать.

Закрыл тетрадь. Рука сама потянулась к ящику стола, где нащупала фольгу и квадрат бумаги. Что это? Крошечный бумажный медвежонок, сложенный неаккуратно, будто в спешке. Я не сразу убрал его обратно.

— Не сейчас. Не сегодня.

Убрал обратно. И в этот момент долгожданная боль пришла. Постепенная, как цветок, она развернулась внутри разноцветной чашей. Я закрыл глаза. Мир сделал следующий шаг без меня.

Тем вечером я заснул только тогда, когда сил уже не оставалось. Перина придавливала к кровати. Тело становилось тяжелее.

Сон пришёл не как обычно. Это мерзкое чувство, когда голова ещё мыслит, но тело ты не контролируешь. Сонный паралич. В эти моменты ты чувствуешь, как дыхание замедляется и ты через силу пытаешься сделать вздох. Глаза закрыты и перед тобой только мрак. Остаётся только ждать, когда ты отключишься до конца.

КАЛИБРОВКА.

Голос раздался в темноте. Я сразу понял: что-то не так. Странная тяжесть на языке. Солёный вкус и сдавленная челюсть. Я с трудом проглотил.

Часы на стене продолжали отсчитывать каждый шаг времени. За окном прошёл трамвай. Реальность словно застыла, будто её заклинило в одном моменте. Я хотел выдохнуть, но вдруг пространство вокруг меня сместилось — плавно, словно кто-то поправил невидимую линейку, по которой выстроен мир.

Темнота давила на веки. В груди защемило.

Я стоял по щиколотку в воде. Густой, вязкой. Она липла к коже, как мазут: стоило пошевелиться — и она тянула вниз.

Передо мной поднималась стена. Собранная из фрагментов: обломков разрушенных городов, разорванных строк, лиц и слов, которые казались знакомыми, но я их не знал. В центре мозаики мерцал знак — синий взгляд, смотрящий прямо в меня из пустоты. Моё тело узнало это лицо. Я знал этот образ.

— Калибровка носителя, — прогудело в ушах. Он был глубоким, словно без возраста. — Конечная точка: Леви.

Я попытался отступить. Вода поднималась, охватывая меня всё больше.

— Я не давал согласия, — прошептал я, но звук моего голоса растворился в чужой реальности.

Жидкость стремительно заполняла пространство. Грудь сжимало — словно во время падения.

— Согласие не требуется.

Слова звучали как приказ. Тело отказывалось шевелиться. Мрак обвил тело, и вдруг всё оборвалось. Только пустота. Я проснулся.

Боль пришла не сразу. Острая, физическая — как удар кулаком в стену. Костяшки онемели, но боли я не чувствовал. Я сидел в темноте, я не знал: почему мои движения были верными, если я никогда не учился так действовать?

В пустоте сознания родились слова.

— Тебя никто не учил, — сказал Леви.

Я вздрогнул, будто кто-то стоял рядом. Но его не было видно.

— Но ты всё равно знаешь, — продолжал голос внутри меня. — Именно этого ты и боялся.

Я молчал, глядя в темноту. Холод, не имеющий отношения к физике, и чувство пустоты где-то в груди.

— Ты не забывал, Артём, — шёпот Леви звучал словно ветер. — Ты уже давно забыл.

Открыв глаза, я лежал без движений несколько минут. Молча смотрел на отражение в зеркале недалеко от кровати. Я ничего не забываю, — подумал я. Ключи всегда в переднем правом кармане джинсов, телефон — в левом, зажигалка — в заднем кармане. Я всегда злился, когда вещи были не на своих местах. Я был уверен: их кто-то переложил. Меня это раздражало. В голове таилась мысль. Что я мог забыть? Мысль ускользала от кончиков губ. Я вдохнул полной грудью.

Семь секунд.

Сердце колотилось так, будто решило подать заявление на увольнение раньше меня. Руки тряслись. Часы стояли. Трамвай за окном тоже стоял. Мир в целом вёл себя как дешёвый ноутбук перед важной презентацией: завис, но делал вид, что всё нормально.

На тыльной стороне ладони проступал знак.

Не ожог. Не татуировка. Не очередная идиотская мода на сакральную геометрию, которую потом стыдно показывать на пляже. Кожа помнила то, чего я ещё не понимал.

Телефон завибрировал.

Номер был незнакомый. Я замер. Отвечать не хотелось совсем, но палец сам махнул: принять.

Конечно. Когда у тебя на руке появляется непонятная хрень, а мир на семь секунд перестаёт работать, самое разумное — поговорить с неизвестным номером.

— Да.

— Артём Соболев?

— Ну допустим. А вы?

— Нам нужно встретиться. Таганская. Через час.

— С какого перепугу?

— У меня есть ответ на то, что вы ищете уже четыре года. Расхождения. Их становится больше.

Через сорок минут мы сидели друг напротив друга в придорожной кофейне.

Семён Игоревич здесь не смотрелся. Вообще.

Белая рубашка. Выглаженный воротничок. Да и руки на столе — сложены так, как у человека, который даже сахар в кофе кладёт по внутреннему регламенту. В таких местах обычно сидят таксисты, студенты, уставшие женщины после смены и мужики, которым домой нельзя, а в бар ещё стыдно.

А он выглядел так, будто сейчас достанет папку, печать и объяснит мне, почему конец света оформлен неправильно.

— Вы не первый, кто с этим столкнулся, — сказал он без предисловий. — Запомните это сразу.

— Вот тут спасибо. Сразу полегчало. Обычно чтобы получить диагноз надо хотя бы очередь в поликлинике отстоять. Кто вы такой?

— Меня зовут Семён Игоревич.

Я отвёл взгляд к окну.

— Психотерапевт? Или это у вас корпоративное приветствие?

— Как думаешь почему мир не такой, каким ты его помнишь?

— И сейчас должна появиться брошюра. — Я смотрел на этого седого мужика с презрением. — Семён, что тебе нужно?

Семён прищурился, открыл папку и начал делать пометки.

— Что вы пишете?

— К субординации неприучен.

— Субординации? Я не в армии и тем более не на работе. Это вы мне позвонили. Значит вам от меня что-то нужно. Если от тебя что-то нужно, диалог должен быть построен либо на равных, либо с позиции силы. Осталось понять, чего вы от меня хотите.

— Моё предложение зависит от твоих ответов, молодой человек. Итак. Почему мир не такой?

— Потому что миру свойственно меняться. Информацию стирают, подменяют, как в учебниках истории. У каждого своя правда — зависит от того, кто победил, кто напечатал тираж и у кого доступ к архивам.

Я хотел усмехнуться, но не получилось.

Семён смотрел прямо. Оценивал. И именно это раздражало сильнее всего. Угрожающий человек хотя бы честен. А спокойный человек в белой рубашке — это уже государственная программа.

— В мире есть вещи, о которых вы не знаете. А вы, вы очень странный человек. Я бы сказал аномалия.

Он не закончил. И не надо было.

— И что вы предлагаете?

— Скоро вам понадобится защита. Это первое. Также я готов дать вам информацию.

— Информацию?

— Да. Можете отказаться. Тогда останетесь с этим один.

Он выдержал паузу.

— Но люди в таком состоянии долго не живут.

— Звучит как угроза. Но красиво упакованная.

Семён даже не моргнул.

— Мы разработали систему и она выбрала вас. Вы один из сотен других.

— Ну давайте, рассказывайте. За спрос не бьют. Хотя, судя по вашей интонации, у вас и на это есть отдельный отдел.

Он начал говорить про расхождения, некоторые уже давно таились в моей тетради. Некоторые я слышал впервые. Действительно, я не мог замечать всего что происходит.

Я резко наклонился вперёд, схватив его за запястье.

Семён дёрнулся, но руку не вырвал.

— Что вы делаете?

— Мужик, это какой-то бред. Я слышал про эту херню. «Порог». Чёртов Маркус его создал. В интернете полно статей. Люди пропадают, и это всё они. Покажите руку. У них у всех татуировка.

Семён медленно закатал рукав.

Чисто.

— Я не полевой. Администратор.

— Конечно. Самые опасные люди обычно так и говорят.

Я отпустил его руку.

— Проверку прошли. Но сути это не меняет.

Я смотрел за его плечо. Туда, где за стеклом текла равнодушная московская жизнь: машины, мокрый асфальт, люди укутанные, прячущие лица от зимнего ветра. Обычная цивилизация, которая всегда делает вид, что завтра будет таким же, как вчера.

Очень удобная ложь. На ней вообще многое держится.

— Я не до конца понимаю, под что подписываюсь.

— Как давно вы начали замечать? — Семён наклонился ближе. — Это важно.

Пауза.

— Если серьёзно — четыре года. Мелочи. Монополия, Элвис, станция метро, которая выглядит иначе. Такое легко объяснить. Мозг врёт. Память врёт. Интернет врёт. Государство врёт. Люди вообще любят врать, особенно когда сами себе верят. Но меня это не сильно заботит.

— Мы — «Заслон».

Я встрепенулся.

Название повисло в воздухе.

Конечно. А кто ещё?

В этой стране, если у тебя рушится жизнь, обязательно найдётся структура с красивым названием, серым кабинетом и человеком, который расскажет как тебе правильно жить: всё под контролем. Особенно то, что уже давно вышло из-под контроля.

— «Заслон», — повторил он. — Мы ищем людей, которые замечают эти расхождения. Аномалии.

— Много нашли?

— В основном случайные совпадения. Забытые сны. Но есть другие. Как Маркус. Он видел будущее. Вы — такой же.

— Что значит «видел»?

— Мы пока не знаем. Поэтому вы нам нужны все. Чем больше людей, тем больше данных. «Порог» сделал расчёт. Сейчас он неутешительный.

Я думал…

— Семён, я не учёный. Я считаю чужие долги.

— Вы замечаете то, чего не замечают другие. Этого достаточно. Остальному научим.

— И чему вы меня собрались учить?

Семён едва заметно усмехнулся уголком губ.

— Военная и ментальная подготовка. Нейтрализация угроз.

— А платить будут?

— Нет.

— Ну тогда до свидания. Даже конец света у вас на энтузиазме.

— Чинить можно то, что сломано. Мы стабилизируем. Сдерживаем. Убираем лишнее. Иногда помогаем тем, кто оказался по ту сторону. Иногда изолируем. А иногда…

Он посмотрел прямо на меня.

— Нейтрализуем угрозу, которая через них пытается войти.

Белый прямоугольник бумаги лёг на стол. На нём номер телефона.

Минимализм. Бюрократия всегда любила короткие формы. Особенно когда за ними прячется что-то, после чего исчезают люди.

— Двадцать четыре часа, — сказал Семён. — Потом мы идём дальше. С вами или без вас.

Он собрался уходить, но взгляд вдруг зацепился за след на моей ладони. На которой проступал бледный узор.

Лицо Семёна впервые дрогнуло.

— Что вы сделали? — спросил он тише. Будто боялся ответа.

— Не знаю, о чём вы.

Я машинально прикрыл руку.

— Артём. — Сказал он настороженно. — Мы давно вас искали. «Порог» засёк две сигнатуры. Одну — здесь, в Москве. От вас. Вторую — в Андаманском море, у побережья Таиланда. Сигнал пропал до того, как мы определили точное расположение. Этот узор — зашифрованная анаграмма. Он наклонился через стол. Семён впервые посмотрел не как администратор.

— Что. Вы. Сделали?

По спине пробежала капля пота.

Это был не вопрос. Приговор.

Я выдохнул. Устало.

— Не знаю, блядь. Ко мне приходят чужие воспоминания. Я вижу мир, которого нет. Уничтоженный. Слышу крики людей, которых никогда не знал, на базе, затерянной во льдах. Нас так мало осталось… И я должен что-то сделать. Исправить. Но не знаю, что. Кошмар, в общем. Но…

Голос сорвался.

— Сегодня сон был другим. Он был слишком живой. Не обрывками. Запах пороха приводил в сознание, металл на языке. Я сидел и вдруг вспомнил, как отдавал приказ на эвакуацию. Смотрел на экран с картой Тихого океана, и там, у побережья… что-то просыпалось. Древнее. Во сне было чувство, что мы не справляемся и я попросил о помощи. В голове. Будто послал сигнал. Предупреждение. Я…

Я приложил пальцы к вискам, что-то резко кольнуло.

— Не уверен, что это был я. Но решение моё.

Семён слушал молча, но следил за каждым жестом.

— Мрак, — прошептал я. — Он движется к нам. Сквозь что-то… не отсюда. Оно смотрит внутрь меня. Ищет.

Мы замолчали. Только звук кофемашины мерзко дребезжал.

Мир, возможно, уже пошёл по швам, но капучино должен быть готов по расписанию.

— Значит… война уже началась, — медленно выдохнул Семён. — Послушай, мальчик. Ты не только видишь расхождения. Ты их создаёшь. Или тянешь за собой шлейф из другого «сейчас». Сигнал в Таиланд — это маяк. Твой. И мрак, как ты его называешь, теперь знает не только о том мире, но и об этом.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Он идёт за сигналом. За тобой.

Я молчал.

— Угроза не пассивна. Она целенаправленна. Вы не свидетель. Вы катализатор и мишень одновременно.

Он посмотрел на мою ладонь.

— Она считает вас не следствием.

— А кем?

— Причиной.

И тут стало тихо.

Звуки выпадали один за другим: сначала шипение кофемашины, потом звон посуды, потом разговоры за соседними столиками.

Остался только мой неровный пульс в горле.

Я медленно огляделся.

Бариста у стойки — с тряпкой в руке. Не двигается. Посетитель у стены застыл с телефоном у лица. Женщина за стеклом, на улице, остановилась с пакетом.

Мир не остановился.

Он стал проще.

Лишнее исчезло.

Остались только дверь, окно, Семён, моя ладонь и человек у стены.

Он медленно опустил телефон.

Лицо обычное. Мужчина лет сорока. Куртка, шарф, усталые глаза после смены.

Но глаза были не усталыми.

Пустыми.

Не как у мертвеца. Смерть я бы понял. Смерть, как ни странно, честная штука. Здесь было другое: из человека убрали всё лишнее и оставили только задачу.

Очень современно.

— Семён, — сказал я тихо. — Что это?

Он тоже смотрел на мужчину. Рука ушла под пиджак.

— Не смотрите ему в глаза.

— Кому?

Мужчина повернул голову ко мне.

Слишком ровно. Без задержки. Без того маленького движения шеи: сначала подумать, потом посмотреть.

Он просто перевёл взгляд.

Как камера.

И тогда я почувствовал.

Не увидел.

Почувствовал.

Холод прошёл по коже изнутри. Будто под ладонью, где проступал знак, кто-то провёл сухим металлическим пальцем.

Не больно. Хуже. Узнаваемо.

Ладонь занемела.

На секунду мне показалось: пальцы больше не мои.

Просто пять рычагов.

Кисть — инструмент.

Рука — носитель.

Тело — оболочка.

Имя стало ненужным.

Артём.

Слово всплыло где-то далеко и тут же потеряло значение.

Зачем имя задаче?

Я резко вдохнул.

Мир вернулся, но края предметов всё ещё были слишком чёткими.

Стол.

Стул.

Стакан.

Дверь.

Выход.

Лика.

Её здесь не было, но имя удержало меня лучше, чем своё.

Мужчина у стены произнёс:

— Сложность мешает.

Речь была ровной. В этом и жуть. Не рык. Не шёпот демона. Он звучал словно из него вынули человека.

Я моргнул.

Прекрасно. Даже одержимые теперь говорят как консультанты по оптимизации бизнеса.

Бариста медленно поднял голову.

— Сложность мешает.

Женщина за стеклом открыла дверь. Колокольчик звякнул. Весело. Почти издевательски.

— Сложность мешает.

Семён встал.

— За мной.

— Это ваши люди?

— Нет.

— Отлично. А то я уже переживал, что встреча проходит слишком официально.

Мужчина у стены сделал шаг.

Не быстрый. Не резкий. Но расстояние стало неправильным. Будто его тело не шло, а убирало лишние метры.

Семён вытащил пистолет.

Короткий сухой хлопок.

Пуля ударила мужчину в грудь. Его отбросило на стол. Белый пластик хрустнул, стакан покатился и упал. Кофе растёкся тёмным пятном. Мужчина откинулся назад. Слишком далеко. Позвоночник выгнулся под неправильным углом, но ноги остались на месте. Он всё ещё стоял.

Я ждал крика, но его не последовало. Ничего глупее придумать я не смог:

— Я такое в Питере видел.

Мужчина замер на секунду. Потом пальцы сжались на краю стола, и он начал выпрямляться.

Кровь текла из груди. Бордовая, почти чёрная. Пачкала рубашку, капала на разбитую чашку.

А лицо не изменилось.

Ни боли.

Ни злости.

Ни страха.

Только задача.

— Вы в него попали.

— Да.

— Почему он встаёт?

— Потому что он больше не человек.

— Отличный ответ. Очень успокаивает. Это ваши менеджеры по продажам? Прямо хочется остаться и взять ипотеку.

Мужчина снова повернулся ко мне. Пальцы раскрыты, ладонь направлена вперёд.

Он не хотел бить, хватать за горло, убивать быстро и понятно.

Он хотел коснуться.

И вот это было страшно.

Потому что я уже знал: коснётся — во мне что-то изменится.

Может быть, навсегда.

Ладонь под кожей вспыхнула тупым зудом. Бледный узор налился светом — будто отвечал на зов.

— Не давайте им коснуться вас, — сказал Семён.

— Спасибо. Очень своевременная инструкция.

Я шагнул назад.

Бариста вышел из-за стойки. Женщина с пакетом закрыла за собой дверь. Трое двигались не синхронно, но одинаково.

Как одна мысль, которой дали три тела.

— Что им нужно?

Семён толкнул меня к служебной двери.

— Не «им». Пока ещё не им.

— А кому?

Мужчина с простреленной грудью потянул руку. Пальцы почти коснулись моего рукава.

И мир снова упростился.

Стол — препятствие.

Дверь — выход.

Тело — носитель.

Страх — лишнее.

Я забыл, зачем сопротивляться.

Семён ударил меня плечом в грудь — и я влетел в служебный коридор.

Воздух вернулся рывком. Я закашлялся, будто вынырнул из воды.

— Дышите.

— Да пошёл ты.

— Уже лучше.

Он захлопнул дверь и подпёр её штангой.

Снаружи — удар. Пауза. Удар в то же место. Пауза. Ещё удар.

Методично.

Без ярости.

Вот это пугало больше всего. Человек злится, когда хочет тебя убить. Машина просто выполняет работу.

Я пятился между коробками с сиропами и ведром с грязной водой. Хлорка ударила в нос.

Настоящий, мерзкий запах.

Я вцепился в него, как в поручень.

Хлорка.

Мокрый картон.

Ржавый слив.

Боль в костяшках.

Дверь снова прогнулась.

— Я думал, вы хотели поговорить, — сказал я.

— План изменился.

— Из-за меня?

Семён посмотрел на дверь.

— Да.