Любовь и смерть. Истории Некрона

Глава 3

Глава третья.

Утро началось тихо.

Бульбот убежал по своим делам сразу после завтрака — я видел, как он мелькнул пушистым хвостом в окне и растворился в тумане. Ксяоши проводила его взглядом, усмехнулась чему-то своему и вернулась к столу.

Мы остались одни.

Я сидел на лавке, чувствуя, как солнечный свет пробивается сквозь мутное стекло, ложится на её волосы, на её руки, перебирающие сухие травы. Она пахла дымом, мятой и ещё чем-то неуловимым, сладким, от чего у меня кружилась голова. Я смотрел на её, на её губы, которые шевелились, когда она что-то тихо напевала, и мне казалось, что я могу сидеть так вечно.

Завтрак подходил к концу. Я был в раю. Мы только вдвоём, и этот день принадлежит нам. Я хотел остановить этот миг, заморозить его, чтобы он никогда не кончался.

Но он кончился.

Варга появился на пороге, когда чай уже начал остывать.

Я услышал его раньше, чем увидел — тяжёлые шаги, шаркающие, с паузами, будто он каждый раз проверял ногой, не провалится ли земля под ним. Ксяоши встала из-за стола, и я увидел, как её лицо вдруг стало другим — не расслабленным, домашним, а внимательным, чуть насмешливым. Как будто она готовилась к представлению.

— Я открою, — сказала она. — Ты сиди.

Дверь скрипнула, и в дом ворвался холодный воздух, пахнущий болотом и дымом. А вместе с ним — человек, которого я сразу не разглядел. Только силуэт: сутулый, широкий, с огромным мешком за спиной, из которого торчали какие-то палки и склянки.

— Опять ты впускаешь в дом незнакомцев, Ксяоши? — голос у него был скрипучий, как несмазанная дверь, и в нём не было ни капли приветливости.

Я сразу почувствовал злость. Этот незнакомец ворвался в наш рай и уничтожает сегодняшний прекрасный день. Я хотел, чтобы он ушёл. Немедленно. Я хотел, чтобы мы остались одни. Но он стоял на пороге, широкий, как скала, и не собирался уходить.

Я продолжал сидеть на лавке, стараясь не делать резких движений. Мешок с моими вещами стоял у ног, на столе — раскрытая тетрадь и перо. Я чувствовал себя застигнутым врасплох, хотя не сделал ничего плохого.

— Проходи, старый ворчун, — Ксяоши говорила легко, но я заметил, как она встала между мной и вошедшим. — Это Девин. Он не опасен.

— Все вы так говорите, — старик шагнул в свет лампы, и я наконец увидел его лицо. Морщины, глубокие, как трещины на высохшей земле, борода, в которой запутались травинки и мелкий мусор, и глаза — тускло-жёлтые, с красными прожилками, смотрели так, будто он видел меня насквозь. Чувствовал, что я что-то прячу.

Он сбросил мешок на пол — тот глухо стукнул, и что-то внутри жалобно звякнуло — и опёрся на посох, который оказался выше его самого. На посохе я заметил странные знаки, похожие на те, что Ксяоши выцарапывала на своих горшках. Или на те, что мерещились мне в болотной мути.

— Проверить его надо, — буркнул Варга, не глядя на Ксяоши. — Последний раз, когда ты привела незнакомца, у нас потом полдеревни выкапывали мертвецов из своих огородов.

— Это был не он, а его проклятый амулет, — отмахнулась Ксяоши, но я заметил, как её рука на секунду замерла на поясе, где висел нож. — И у Девина нет амулетов. Я уже проверила.

Я не ожидал такого. Он меня прямо оскорблял. Ещё чуть-чуть, и моё терпение лопнет. Кто он такой, чтобы так говорить обо мне? Кто он такой, чтобы врываться в этот дом, в этот день, в эту тишину, где были только я и она?

Варга хмыкнул, и этот звук был похож на карканье старого ворона. Он подошёл ближе, и я почувствовал запах — болото, дым, и что-то ещё, сладковато-приторное, от чего захотелось отодвинуться. Но я не двинулся. Только сжал пальцы на краю стола.

— Писатель, говоришь? — он наклонился, и его жёлтые глаза оказались в двух ладонях от моего лица. — А что ты пишешь?

Мой пульс участился. Мне было неприятно. У него на носу был прыщ, который очень хотелось выдавить. И этот запах. И этот взгляд. И то, как он стоит между мной и Ксяоши. Я хотел, чтобы он ушёл. Немедленно.

— Истории, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Собираю истории Некрона.

— Истории, — повторил он, и в этом слове было столько недоверия, будто я сказал, что летаю на драконе. — А не за тем ли ты пришёл, чтобы украсть наши тайны и продать их Ордену? Там любят такие штуки.

Интересно. Орден Мёртвой Луны — я слышал о них, но никогда не встречал. Говорили, они охотятся на некромантов, ведьм и всех, кто связан с мёртвой магией. И если Варга подумал, что я один из них...

— Я не из Ордена, — сказал я. — Я просто путешествую. Остановился здесь на несколько дней, а потом пойду дальше.

— А может, ты шпион? — Варга не отступал. — Может, тебя подослали, чтобы выведать, где я держу свои артефакты? Или чтобы присмотреть за Ксяоши?

— Варга, — голос Ксяоши прозвучал резко. — Хватит. Он платит за ночлег, он не лезет в твои дела, он не трогает твои кости в подвале. Что тебе ещё надо?

Варга смотрел на меня ещё несколько секунд. Я чувствовал на себе его взгляд — тяжёлый, как болотная вода, и такой же непроницаемый. А потом он выпрямился и крякнул.

— Ладно, — сказал он, и в голосе его мелькнуло что-то вроде неохотного согласия. — Но я буду за тобой следить, писатель. Одно неверное движение — и ты пожалеешь, что вообще пришёл в Некрон.

— Я не собираюсь делать ничего, о чём стоило бы жалеть, — сказал я.

Я пытался разрядить обстановку, не люблю драки. Но внутри всё кипело. Как же я хотел, чтобы он ушёл.

— Посмотрим, — буркнул Варга. — Ксяоши, у тебя чай есть? Я промёрз по дороге.

Ксяоши засмеялась — легко, как будто и не было этого тяжёлого разговора. Подвинула ему кружку, подкинула в печь дров. Я смотрел на неё, на то, как легко она гасит конфликты, как переводит всё в шутку, и думал: почему она не может выгнать его? Почему он вообще пришёл?

— Садись, старый, — сказала она. — Рассказывай, что принёс.

Варга опустился на лавку напротив меня. Движения у него были тяжёлые, с каким-то костяным скрипом, и я подумал, что он, наверное, старше, чем кажется. Или болото высосало из него все силы, оставив только этот скелет, обтянутый морщинистой кожей.

Осталось только терпеть и ждать, когда он закончит свои дела и уйдёт. Оставит нас. Оставит мне этот вечер.

Он полез в мешок, долго копался, вытаскивая какие-то склянки, пучки трав, странные камешки, и наконец извлёк на свет потрёпанный пергамент, свернутый в трубку.

— Вот, — он бросил его на стол. — Свод заклинаний. Не тот, что я обещал, но лучше. Выменял у цыгана на Рандорском рынке за банку моего зелья от ревматизма.

— Свод? — Ксяоши взяла пергамент, развернула, и я увидел, как её лицо изменилось — стало серьёзным, почти испуганным. — Варга, это же... это дневник. Безумного колдуна, про которого все говорят?

— Он самый, — Варга отхлебнул чая и довольно крякнул. — Там написано про то, как остановить красную луну. Или про то, как её призвать. Я пока не разобрал его почерк — сплошные закорючки, как будто краб по пергаменту ползал. Но разберусь.

Красная луна. Я вздрогнул. В Некроне её боялись все — даже те, кто не верил в приметы. Говорили, в ночь красной луны мертвецы выходят из могил, а живые могут сойти с ума, если посмотрят на неё слишком долго.

— Не надо тебе этим заниматься, — тихо сказала Ксяоши. Она всё ещё держала пергамент, но пальцы у неё побелели. — Это опасно.

— Всё опасно, — отмахнулся Варга. — Даже чай у тебя может оказаться ядовитым, если его неправильно заварить. (он глянул на меня, и в его глазах мелькнуло что-то вроде насмешки) Ты, писатель, не боишься? Или уже привык, что в Некроне всё норовит тебя убить?

— Привыкать к такому нельзя, — сказал я. — Иначе перестаёшь замечать опасность.

— Умный, — буркнул Варга. — Ладно, к делу.

Он поставил кружку, вытер рот рукавом и снова полез в мешок. На этот раз достал сложенный клочок бумаги, исписанный аккуратным, каллиграфическим почерком — таким непохожим на его собственную корявую руку.

— Вчера ко мне приезжала служанка от жены графа Ролона, — сказал он, разворачивая бумагу. — Старуха хочет сделать приворотное зелье. Муж её совсем остыл, смотрит на молодых служанок. Ей нужен настоящий цветок папоротника, который расцветает только в ночь перед красной луной на опушке Леса Отчаяния.

Ксяоши, которая до этого сидела расслабленно, вдруг напряглась. Я заметил, как её пальцы сжались в кулаки, и убрала руки под стол.

— Лес Отчаяния? — переспросила она. — Там же оборотни. Я вчера слышала вой.

— Двадцать золотых, — Варга посмотрел на неё. — Она платит двадцать золотых.

В комнате повисла тишина. Я смотрел на Ксяоши, на её лицо, которое стало чужим — сосредоточенным, почти холодным. Она что-то считала, прикидывала, и я видел, как внутри неё борются желание и страх.

— Я схожу, — сказала она наконец. — Быстро. До заката успею дойти до опушки, найду цветок и вернусь до того, как красная луна взойдёт.

— Не одна, — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать.

Она посмотрела на меня. Удивлённо, чуть насмешливо, но в глазах мелькнуло что-то ещё.

— Ты хочешь пойти со мной? — спросила она.

— Да, — сказал я. И добавил, чувствуя, как глупо это звучит: — На случай, если понадобится помощь.

Она усмехнулась. Встала, взяла со стола нож, проверила лезвие.

— Я быстро, — сказала она, накидывая куртку. — Найду цветок и вернусь. А ты пока наколи дров, они нам понадобятся к ночи.

— Я пойду с тобой, — сказал я, но голос мой прозвучал неуверенно, и она это услышала.

Она подошла ближе и положила руку мне на предплечье. Ладонь у неё была тёплая, мягкая, и для меня весь мир пропал, осталось только это прикосновение. Пронизывающее меня насквозь своей энергией. Душа подскочила под горло и упала вниз.

— Не надо, — сказала она тихо. — Лес Отчаяния сейчас неспокойный. Я буду за тебя переживать, а это замедлит меня. Останься. Помоги Варге наколоть дров. А когда я вернусь, мы будем сидеть у печи и пить чай, как и планировали.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то тёплое, почти нежное. А потом повернулась к Варге:

— Ты подожди меня, старый. Я быстренько сбегаю и вернусь. А ты пока побудь с нашим гостем, чтобы он не скучал.

Варга что-то буркнул в ответ, но я не расслышал. Я смотрел, как Ксяоши проверяет нож, поправляет пояс, накидывает капюшон. Как она открывает дверь, и холодный ветер снова врывается в дом, гася на секунду пламя лампы.

— Оставайся, — сказала она уже с порога. И добавила, глядя на меня: — Я вернусь.

Дверь закрылась. Я остался сидеть за столом, чувствуя, как внутри меня всё сжимается от беспомощности. Она права: что я могу сделать в Лесу Отчаяния? Только замедлить её, отвлечь, стать обузой.

Я смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как злость на Варгу смешивается с тоской. Она ушла. И я не мог пойти с ней.

Варга достал трубку, набил её какой-то травой, раскурил от лучины. Комната наполнилась густым, горьковатым дымом.

— Пойдём, — сказал он, кивнув на дверь. — Дрова надо наколоть. Ксяоши любит, когда к её приходу всё готово.

Я вышел на крыльцо, и холодный воздух ударил в лицо. Варга указал на поленницу у сарая:

— Колотун там, у стены. Не торопись, но и не задерживайся.

Это прозвучало как приказ. Но я взял колотун — тяжёлый, с зазубренным лезвием — и поставил первое полено.. Потому что она просила. Потому что она сказала, что это поможет.

Удар. Полено раскололось с сухим треском. Ещё удар. Ещё.

Варга стоял рядом, курил, смотрел на меня. Я чувствовал его взгляд — тяжёлый, оценивающий. И молчал. Я тоже молчал.

— Ты на неё глаз положил, — сказал он вдруг. Это был не вопрос. Утверждение.

Я замер, не поднимая головы.

— Я видел, как ты на неё смотришь, — продолжал он. — Такими глазами смотрят или на добычу, или на женщину. Ксяоши на добычу не похожа.

Я поднял полено, поставил следующее. Удар.

— Она тебя не увидит, — сказал Варга, и в его голосе не было злорадства. Только усталость. — Ты для неё — прохожий. Тот, кто переночует и уйдёт. Она таких много видела.

Я молчал. Полено раскололось пополам, и я отбросил половинки в сторону.

— Может быть, — сказал я.

Но я не верил ему. Не хотел верить. Она не смотрела на меня как на прохожего. Её рука на моём предплечье — это не взгляд на прохожего. Её улыбка — это не улыбка хозяйки, которая ждёт плату. Она вернётся. И мы будем сидеть у печи, и я буду слушать её голос, и этот старик наконец уйдёт.

Я просто колол дрова, не о чем не думая.

Варга докурил, выбил трубку о стену сарая.

— Ладно, — сказал он. — Доканчивай.

Он повернулся и пошёл к дому.

Дверь закрылась. Я остался во дворе один, держа в руках колотун, чувствуя, как ветер с болота леденит спину.

И ждал. Ждал, когда она вернётся.

---

Ксяоши вернулась, когда солнце уже коснулось края болота.

Я услышал её шаги раньше, чем увидел — лёгкие, быстрые, и сердце моё сделало лишний удар. Она появилась из сумерек, вся в грязи и листьях, с раскрасневшимся лицом и горящими глазами.

— Успела! — крикнула она ещё от калитки, и в её голосе звенело торжество.

Я бросил колотун, подошёл к ней. Хотел взять за руку, но остановился. Она была вся в колючках, на щеке — царапина, из которой сочилась кровь. Но она улыбалась.

— Цветок? — спросил я.

Она подняла руку, и я увидел его — маленький, с золотистыми лепестками, которые светились даже в сумерках.

— Вот, — она показала его, будто это был не драгоценный артефакт, а обычная полевая ромашка. — Я его нашла на самой опушке, под старым дубом. Оборотень уже выл за деревьями, пришлось побыстрее.

Она вошла в дом, бросила цветок на стол, стянула грязную куртку. Варга, который всё это время сидел у печи, изучая свой пергамент, подошёл, взял цветок, повертел в руках, поднёс к свету.

— Настоящий, — сказал он, и в его голосе мелькнуло уважение. — Не ошиблась. (он достал из мешка кожаный кошель, бросил на стол — тот глухо звякнул) Держи. Вся оплата сразу, как договаривались.

Ксяоши взяла кошель, взвесила на ладони, и я увидел, как её лицо озарилось улыбкой — светлой, почти детской.

— Теперь у меня будет тепло всю зиму, — сказала она, глядя на меня. — И новые сапоги. И, может быть, даже устроим праздник.

Варга собрался быстро — закинул цветок в мешок, поправил посох, натянул колючий плащ на плечи.

— Ладно, — сказал он, уже стоя на пороге. — Мне пора. Медведя надо проверить, чтобы он не порвал верёвки в подвале. (он глянул на меня, потом на Ксяоши) Не натворите тут глупостей без меня.

Дверь хлопнула, и его шаги быстро затихли на тропинке к болоту.

Мы остались одни.

Ксяоши стояла у печи, смотрела на огонь. Я сидел за столом, сжимая в руках тёплую кружку, и чувствовал, как напряжение уходит, оставляя после себя странную, щемящую пустоту. Я смотрел на неё, на её руки, на её волосы, на свет, скользящий по её лицу, и думал о том, что мог бы сидеть так вечно.

— Расскажи мне что-нибудь, — сказал я.

Она обернулась. В её глазах плясали отсветы пламени, и они были тёплыми, живыми.

— Хорошо, — сказала она, садясь напротив.

— Я расскажу историю Грохе, его падчерице Миле и монахе Отто.

Голос Ксяоши изменился, создавая атмосферу для истории.

Их было трое.

Торговец Грох шёл впереди, толкая перед собой грузную тушу. Он выбился из сил ещё на закате, но упрямо тащился вперёд, надеясь, что туман рассеется и он наконец узнает эту проклятую дорогу. Мешки с мукой намокли, лошадь еле переставляла ноги, а самогон во фляге давно кончился. Он выпил последний глоток ещё час назад и теперь чувствовал только сухость во рту и тяжесть в ногах.

— Сдохнуть тут, что ли? — прохрипел он, не оборачиваясь. — Всё из-за тебя, дура. Сказал же — не бери её с собой.

Девушка молчала. Она шла сзади, держась за лошадиную сбрую, чтобы не упасть. Юбка намокла до колен, сапоги промокли, и холод поднимался от ног к спине, заставляя её дрожать. Она сжимала в кармане рукоять ножа и смотрела на широкую спину отчима. Если он упадёт, она не станет его поднимать. Если он умрёт здесь, она не будет плакать.

— Не ворчи, Грох, — голос монаха Отто прозвучал глухо, как из бочки. — Сам виноват. Надо было в Малиновке ночевать, а ты всё спешил, всё хотел муку побыстрее сбыть.

— А ты молчи, святоша, — Грох сплюнул на снег. — Не ты ли говорил, что знаешь короткую дорогу? Не ты ли нас в это болото завёл?

— Я знаю дорогу к душам грешным, — Отто поднял голову, и в свете луны его шрам блеснул белой полосой. — А ты свою дорогу сам выбрал.

Девушка подняла глаза. Монах был высокий, выше всех, и такой худой, что ряса висела на нём как на вешалке. Он шёл ровно, не глядя под ноги, и, казалось, не чувствовал ни холода, ни усталости. Она боялась его. Не так, как отчима, которого она ненавидела, а по-другому — темным, тянущим страхом. Когда он смотрел на неё, она чувствовала, как её кожа покрывается мурашками. Он смотрел часто, и каждый раз отводил взгляд, сжимая кулаки.

— Смотри, — сказал вдруг Грох, останавливаясь. — Огонь.

Впереди, между чёрных стволов деревьев, мерцал жёлтый свет. Дом был старый, бревенчатый, крытый мхом, и стоял на краю небольшой поляны. Дверь была открыта настежь, как будто кто-то ждал гостей.

Грох не стал ждать. Он толкнул дверь, ввалился внутрь, скинул мешок на пол и тяжело опустился на лавку.

— Есть кто? — крикнул он, оглядываясь. — Путники мы, замёрзли, переночевать пустите!

Никто не ответил. В доме было пусто. Только печь в углу, стол, две кровати у стены и старое зеркало в деревянной раме, потемневшее от времени.

— Ну и ладно, — Грох потянулся к печи, пощупал пальцем заслонку. — Сами справимся. Мила, разведи огонь.

Девушка вошла, остановилась у порога. Она сразу почувствовала этот дом. Что-то было не так. Воздух был слишком плотным, слишком тяжёлым, и пахло здесь не затхлостью, как в пустующей избе, а чем-то сладковатым, приторным, как цветы на кладбище.

— Не нравится мне здесь, — тихо сказала она.

— А кому нравится, — буркнул Грох, уже вытаскивая из мешка сало и хлеб. — Делать нечего, сиди помалкивай.

Отто вошёл последним. Он остановился на пороге, поднял руку с крестом, и его губы зашевелились, шепча молитву. Потом опустил руку и сказал спокойно, без страха:

— Это дом пропавшего отшельника. Того, что убил свою семью лет десять назад. Говорят, здесь демон живёт. Вселяется в людей.

Грох расхохотался, стукнул кружкой по столу.

— Демон? Пугаешь, святоша? Демон мне не страшен, я за свою жизнь столько людей надул, что любой демон от меня сбежит!

Он отрезал кусок сала, сунул в рот, зажевал. Мила стояла у двери, сжимая в кармане нож.

— Лучше уйти отсюда, — сказала она. — Я чувствую. Кто-то на нас смотрит.

— Это ветер в окна дует, — отмахнулся Грох. — Иди огонь разводи, сказал.

Она разожгла печь. Дрова занялись быстро, и в доме стало теплее. Грох достал флягу, отхлебнул последний глоток, поморщился. Потом съел ещё сала, запил водой из фляги и, не снимая сапог, растянулся на лавке у печи.

— Утром тронемся, — пробормотал он, закрывая глаза. — Светать скоро будет.

Мила села на край кровати, не снимая куртки. Отто устроился напротив, на другой кровати, сложил руки на коленях и закрыл глаза. Она чувствовала его взгляд сквозь опущенные веки. Он смотрел. Всегда смотрел.

— Спи, — сказал он тихо.

Она не ответила.

Грох захрапел. Храп его был тяжёлый, свистящий, и в этом звуке было что-то звериное, отвратительное. Мила сидела неподвижно, глядя на огонь. Нож грел карман. Если бы она могла, она бы встала и ушла. Но за окнами был лес, туман, и она не знала дороги. Только вперёд, к Серовке, где ждал кузнец, которому отчим продал её. Толстый, с маслеными глазами и руками, которые уже ощупывали её, когда Грох вёл торг.

Она сжала нож.

В зеркале что-то изменилось.

Сначала она подумала, что ей показалось. Но стекло, которое минуту назад было тёмным, вдруг запотело, как от дыхания. По краям побежали капли, и из глубины, из этой черноты, потянулся туман. Тонкий, холодный, как паутина.

Она хотела крикнуть, но туман уже обвил её горло. Холод скользнул под одежду, коснулся спины, груди, и она почувствовала, как что-то живое, скользкое входит в неё между рёбрами. Сердце остановилось на секунду. Потом забилось снова — сильнее, чаще, чужим ритмом. Не её сердце.

Она опустила руки. Посмотрела на свои пальцы. Они были её. Но улыбка, которая поползла по губам, была не её. Кривая, голодная, нечеловеческая.

Она встала.

Грох спал на лавке, живот поднимался и опускался. Во сне он был беззащитным, как боров на бойне. Она подошла, села рядом, провела рукой по его животу. Ладонь скользнула ниже, коснулась ремня, и он зашевелился, зачмокал губами, открыл глаза.